– О нет. Я… ну… я работала в ресторане, а он туда обычно ходил обедать. Он был… так сказать, не очень привлекательной наружности, и все официантки над ним смеялись. Мне же он нравился. Понимаете, он был не похож на других. И вот однажды – как раз по дороге отсюда – он меня спрашивает, не хочу ли я получить работу. Ему была нужна постоянная экономка. Робби тогда было восемь лет, и мы с сыном переехали к нему жить. Для нас это был настоящий подарок судьбы. – Постепенно восторженность, с которой Фиона говорила на эту тему, вытеснила в ней застенчивость.

– С ним трудно было ладить? – спросил Квиллер. – В Пикаксе считали, что он с причудами.

– В некотором смысле он был довольно странным, но я к этому привыкла. Мне он постоянно говорил, что нужно заниматься самообразованием, и давал читать книги. Они были… ну… не очень интересными.

– А как вы попали в «Генриха Восьмого»?

– Ну, он собирался ставить пьесу, здесь, в Локмастере, вы это знаете, и сказал, что хочет, чтобы я в ней играла. Я чуть в обморок не упала! Никогда в жизни до этого не участвовала ни в одном спектакле. Он сказал, что натаскает меня. Я хорошо заучивала роль и всё делала. как он мне говорил.

– Вы хотели бы сыграть ещё в одной пьесе?

– Ммм… пожалуй, да, но без него это невозможно.

– А как он ладил с Робином? – поинтересовался Квиллер.

– Он относился к нему как к родному сыну. Всегда следил за его успехами в школе, чтобы мальчик добивался лучших результатов. После того как он переехал в Пикакс он приезжал раз в месяц нас навещать. Он всегда говорил, чтобы Робби учил японский язык, мол, это всё равно что закончить колледж. Он говорил, что будущее принадлежит людям, знающим японский. – Фиона как-то странно усмехнулась. – Робби считал его сумасшедшим. Да и я тоже.

Школьный оркестр перестал играть, и Квиллер, взглянув на часы, понял, что скоро начнется самое главное.

– Вечером мы ещё с вами поговорим, – сказал он.

Они поспешили на свои места и прибыли туда как раз в тот момент, когда Кип Мак-Дайармид снимал шляпу.

– Пять долларов, пожалуйста, если вы собираетесь делать ставки, – произнёс редактор,

Квиллер избрал четырёхлетнего гнедого жеребца под номером пять, которого, согласно программке, звали Квантум Лип. После прозвучавшего с башни объявления оркестр заиграл государственный гимн. Под звуки фанфар из-за поворота показались на лошадях охранники, а за ними официальные представители Охотничьего клуба. Жокеи в ярких шелковых костюмах верхом на лошадях направились к паддоку, где проводились первые скачки. Номер пять был в бело-синем. Служители выстроили участников скачек вдоль стартовой полосы. Не успел Квиллер настроить бинокль, как лошади бросились вскачь и уже взяли первый барьер.

За поворотом они ненадолго исчезли за деревьями. Но вскоре появились вновь. Толпа приветствовала их громким криком. Квиллер даже не мог найти своего Квантума Липа. Лошади с жокеями, приближаясь к финишу, то появлялись, то исчезали из виду, и вскоре всё было закончено. Номер пять пришёл шестым, а пятидесятидолларовый банк ушёл одному из гостей Кипа. Квиллер чувствовал себя обманутым – не потому, что проиграл, а потому, что всё произошло слишком быстро.

– Похоже, ты не слишком-то поощрял свою лошадь, Квилл. Неудивительно, что она пришла шестой.

Квиллер никогда не выказывал своих переживаний, к тому же молниеносно пролетевшие три следующие скачки не настолько прибавили ему энтузиазма, чтобы выражать эмоции вслух. На бейсболе он испытывал куда больший азарт, но даже там редко подавал голос.

После второй скачки банк взяла Фиона, и все за неё очень порадовались. Как сообщил башенный микрофон, на третьей скачке лошадь Квиллера, не взяв четвертое препятствие, упала; к ней сразу подъехала машина «скорой помощи» и ветеринарная служба.

Один из детей Мак-Дайармида примчался к взрослым и громко сообщил:

– Слушай, пап, они хотят пристрелить лошадь!

– А как там жокей?

– Не знаю. Его забрала «скорая». Можно я возьму пять баксов сверх моей нормы?

– Это решай с мамой.

В последней скачке участвовало всего пять жокеев, в том числе непрофессионалы, и Кип, взявший на себя обязанности крупье. Предложил делать ставки коллегиально.

– Я не могу участвовать в пари. Я болею за Робби.

– И я тоже, – поддержал её Квиллер.

– И мы тоже, – подхватили Бушленды.

Пари не состоялось, и Бушленд вместе с компанией Мак-Дайармидов толпой ринулись вниз к ограждению, чтобы поддержать Сына Кардинала. Лошадей вывели из загона. Робин Стакер, худенький мальчик в красно-золотом камзоле, выглядел трогательно юным.

– О господи! О господи! Помоги ему взять приз! -тихо молилась Фиона.

Лошади взяли старт. И тут Квиллер впервые ощутил азарт. Вот скакуны преодолели первое препятствие и заколотили копытами вверх по склону холма, после чего скрылись за деревьями. Вдруг, когда они появились вновь, раздался тревожный вопль задних трибун.

– О нет, – вырвалось у Фионы. – О нет! Кто-то упал.

Показался фургончик «скорой помощи», а микрофон на башне сообщил:

– На третьем препятствии сошел с дистанции четвертый номер.

Компания Квиллера облегченно вздохнула. Робин выступал под номером три.

После того как четыре лошади прошли первый круг, болельщики Робина что было сил стали поощрять его на втором. Вот он взял очередное препятствие, скрылся за деревьями и когда вновь показался на скаковой дорожке, то шёл почти вплотную с лидером.

Вокруг кричали: «Скорей, Спайки!» или «Быстрей, Миднайт!» А с мест G-11 и G-12 раздавалось: «Вперед. Робби!.. Покажи ему, Робби!.. Держись. Робби! Ты победишь!» Сын Кардинала плавно перемахнул через очередной барьер и забарабанил вверх. «Молодец, Роб! Осталось всего три барьера!» Самыми решающими были мгновения, когда всадники мчались мимо задних трибун. «Вот они! Он первый!.. Так держать, Робин!.. Он выиграл! Выиграл!»

Фиона разрыдалась. Вики её обняла, и все остальные присоединились к ним с поздравлениями.

– Давайте в честь победы выпьем! – предложил Буши. – И тем временем сутолока на дорогах рассосётся.

– Если вы не возражаете, – начала Фиона, – я пойду в конюшню к Робби. Стив отвезёт меня в город.

– Хорошо, – сказала Вики, – но будь готова к семи тридцати. Мы за тобой заедем.

Мак-Дайармиды собрали ораву детей и попрощались.

– Когда вы уезжаете, Квилл? – спросил Кип. – Я хотел бы показать вам свою коллекцию.

По дороге домой Квиллер спросил:

– Интересно, победа Робина означает что-нибудь ещё, кроме пяти тысяч долларов?

– Это повысит лошадь в цене и поднимет популярность Робина, – ответил Буши. – К тому же это сыграет на руку Амбертонам, когда они будут продавать ферму,

– А они её будут продавать? Почему?

– Насколько я слышал, Амбертон собирается переехать в более тёплые края. Ему уже шестьдесят, и его замучил артрит. Его жена не поощряет продажу. Это та самая дама, которая выпускает «Собеседник конюшего».

– Лиза немного моложе своего мужа, – вставила Вики, – и увлечена Стивом О\'Хара не меньше, чем своим бюллетенем.

– Это непроверенные слухи, Вики, – перебил её муж.

– Стив – юбочник, – заметила она Квиллеру. – Я не терплю этого слова, но о нём иначе не скажешь.

Когда они подъехали к особняку с башенкой на Мейн-стрит, Квиллер услышал дикое мяуканье Коко.

– Слышу, как нас приветствуют, – произнёс Буши.

Квиллер разгладил усы:

– Нет, так Коко мяукает неспроста. Что-то случилось!

Все трое выскочили из машины, Буши с Квиллером бросились вверх по ступенькам а прихожую, Вики за ними. Коко так сильно мяукал в гостиной, что голос его порой срывался на визг. Юм-Юм поблизости не было.

Прыгая через три ступеньки, Буши взобрался наверх. Вики ринулась к аппарату внутренней связи.

– Бабушка! – крикнула она. – Ты в порядке? Мы вернулись! – И она тоже кинулась бежать наверх.

Коко помчался в противоположный конец прихожей к лифту, Квиллер за ним. Нажав кнопку на панели, он услышал, как закрылись механические двери лифта. Зажглась сигнальная лампочка, и кабина начала спускаться. Коко в ожидании молча уставился на дверь лифта.

Бушленды добежали до третьего этажа, и с лестницы доносились их голоса.

– Её здесь нет! – в ужасе закричала Вики.

Кабина медленно спустилась, и на первом этаже медленно отворились двери лифта. Они здесь были вдвоем: на скамеечке обмякшее тело бабушки и тершаяся у её ног перепуганная Юм-Юм.

ДЕСЯТЬ



Вики была в истерике. Буши кричал одновременно в два телефона. Квиллер молча взял котов и поднялся к себе наверх. Оттуда он наблюдал, как приехала «скорая», за ней машина с лечащим врачом и, наконец, чёрный фургон из похоронного бюро. Когда всё стихло, он спустился вниз.

– Я чем-нибудь могу помочь? – спросил он.

Вики, плача, ходила взад-вперёд по комнате.

– Бедная бабушка! Она не вынесла такого количества впечатлений!

– Она прожила долгую жизнь, радуясь ей до последнего мгновения, – сказал Квиллер, – и умерла она очень быстро. Это просто счастье!

– Почему она оказалась в лифте? Наверху она могла бы воспользоваться экстренной помощью. Её могли бы спасти. Ей совершенно незачем было спускаться вниз.

Квиллер знал ответ, но он хранил секрет бабушки. По всей видимости, она успела обойти нижний этаж, в очередной раз пробудив в себе воспоминания о прошлом, и собиралась вернуться к себе наверх. И тут, верно, в её памяти всплыла телеграмма, полученная некогда ею из военного департамента, она-то и послужила причиной сердечного приступа.

– Придётся тебе, Квилл, поехать в клуб без нас. Возьмешь билеты и подхватишь по дороге Фиону, – сказал Буши.

– Нет… нет, – запротестовал Квиллер. – При таких обстоятельствах ни за что. Вернусь-ка я лучше в Пикакс. Ближайшие дни у вас будет много хлопот.

– Похороны, скорее всего, состоятся во вторник.

– Пожалуйста, позвони Фионе, сообщи, что случилось, – попросила Вики мужа. – Я ни с кем не могу говорить об этом – пока. Спроси, не хочет ли она использовать наши билеты.

Квиллер поднялся наверх и упаковал смокинг, который так и не пришлось надеть, а также синюю подушку, на которой кошкам так и не пришлось поспать. После этого он скромно попрощался со скорбящими об утрате хозяевами.

– Мы поговорим с вами об этом позже, – сказал Квиллер, – когда пройдёт первый шок. Бабушка была удивительной, величественной дамой.

– Привози как-нибудь котов, Квилл, – произнёс Буши упавшим голосом. – Может, в следующий раз получится.

Проезжая по бульвару мимо изобилующих архитектурными излишествами домов, Квиллер пытался переварить случившееся за последние двадцать четыре часа. Кошки, зная, что они едут домой, мирно посапывали на заднем сиденье и не мешали ему обо всём размышлять. За минувший день он познакомился с новым городом, впервые побывал на стипль-чезе, пообщался с коллегой-журналистом, стал свидетелем лебединой песни пожилой величавой леди и нашёл бородача, который, надо полагать, очаровал Полли. Ну и ну! Квиллер в изумлении погладил усы. Она всегда терпеть не могла бороду и сторонилась людей из спортивного мира. Удивляло его и то, что она без его ведома приобрела блестящее голубое платье. Полли редко покупала себе обновки и практически всегда с ним советовалась.

Но самым поразительным открытием уикенда была скромная маленькая дама, умевшая на сцене неузнаваемо перевоплощаться в величественную Екатерину. Ван Брук наделил её совершенно иным обликом в пьесе. Она двигалась как королева, говорила королевским голосом и впрямь выглядела выше, чем в жизни. За кулисами к ней вновь возвращались нервозные манеры, беспокойный взгляд и застенчивость в разговоре, но те несколько часов, что Фиона проводила на сцене, она была истинным творением Ван Брука. Жаль, что не удалось увидеть Робина в его привычном образе!

У Квиллера остались ещё не разрешенные вопросы, которые он хотел бы задать Фионе. Рассказывал ли ей Ван Брук о своей жизни в Центре или в Азии? Был ли его дом в Локмастере обставлен в японском стиле? Был ли у него зимний сад, и если да, то что он в нём растил? Почему он все время носил высокий воротник? Может, он что-нибудь скрывал? Например, шрам. Распаковывал ли он когда-нибудь свои книги? За четыре года его пребывания в Пикаксе большинство из них пролежало в бумажных свёртках. Были также и другие, более личные вопросы, которые Квиллеру хотелось ей задать.

Когда он пересёк границу Мускаунти и, на часах было семь вечера. Экскурсия по Жилому Амбару, по всей вероятности, уже закончилась. Он очень надеялся не стать свидетелем столпотворения, подобного воскресной толчее на конечной автобусной остановке. На автоответчике, безусловно, его ждёт масса сообщений, но он их отложит до понедельника: ни к чему сообщать о том, что он вернулся раньше, чем планировал. Он позвонит только Полли и сообщит о смерти пожилой дамы, после чего скажет: «Я заезжал в библиотеку и видел твою подругу Ширли. Она интересовалась насчёт Бутси и показывала мне свадебные фотографии. На некоторых из них была ты в голубом платье, которого я ещё не видел. – и добавит: – Я познакомился с весьма интересными людьми. Один из них скаковой тренер – добродушный малый с рыжей бородой. Зовут его Стив, а дальше не помню». После небольшой паузы она безразлично ответит: «Правда?»

Сценарий этого разговора занимал мысли Квиллера. пока он не въехал на Тривильенскую тропу. Мистер Оудел установил новый почтовый ящик. Проезд было не узнать; он превратился в ровную, покрытую гравием дорогу. В саду все обломанные после бури ветки были убраны. Внутри амбара не осталось ни малейших следов того, что здесь побывало пол-Пикакса. Недавнее присутствие пяти тысяч человек ощутили лишь Коко и Юм-Юм и принялись настойчиво обнюхивать чуть ли не каждый дюйм жилого этажа.

Квиллер тем временем набрал номер Полли, но ему никто не ответил. Она, верно, где-то обедала со своей овдовевшей невесткой. Он повторил звонок в девять и ещё раз в одиннадцать часов вечера. Ответа не последовало. Очень странно! Полли никогда не задерживалась, когда приходилось ехать домой одной. Уставший от избытка локмастерских впечатлений, Квиллер лёг в постель рано, но долго не мог уснуть. Полли не было дома, и это его беспокоило.

В воскресенье утром он вновь ей позвонил. Обычно в это время она кормила Бутси и приготовляла себе на завтрак яйцо-пашот. Телефон дал двенадцать гудков, но трубку так никто и не снял. Квиллер не на шутку встревожился. Уж не свидание ли у неё с Рыжей Бородой? Тренер вполне мог уехать со стадиона после пятой скачки и через час уже быть в Пикаксе. Квиллер надел пиджак и под предлогом забрать воскресные газеты решил выйти на улицу. Сделав крюк через Гудвинтер-бульвар, он обнаружил, что машины Полли не было на месте. Может, у неё свидание с рыжебородым в каком-то потайном уголке?

Уже два года Полли с Квиллером были близкими друзьями, доверяли друг другу, советовались по любому возникшему вопросу, словом, были друг для друга на первом месте. И вдруг она, ничего ему не сказав, купила платье, которое по цвету и покрою было совершенно не в её стиле. Уж не задумала ли её лучшая подруга Ширли во время свадьбы свести Полли с Рыжей Бородой? Кто знает, о чём толкуют две подружки наедине? Подозрительно уже то, что на вопрос, как зовут рыжебородого на фотографии, Ширли ответила, что не помнит его имени.

Теперь понятно, почему после свадебного вечера, сославшись на усталость, Полли отказалась пойти с ним обедать в «Типси». К тому же от неё не последовало никакого объяснения таинственного телефонного звонка в её кабинете. Меньше чем за неделю она дважды побывала в парикмахерской – и это после того, как, вымыв голову, сама её уложила. Всё говорило за то, что их доверительные отношения дали трещину. Правда, за два года у них бывали взлеты и спады, размолвки и непонимание, и всё из-за того, что Полли ревновала его буквально к каждой знакомой женщине.

То ли из-за подавленного настроения, то ли просто от нечего делать. Квиллер позвонил Сьюзан Эксбридж, чтобы разузнать, как прошла экскурсия.

– Дорогой, это было неописуемо! – воскликнула она. – Все просто были в восторге!

– Я звоню поблагодарить тебя за то, что всё осталось в лучшем виде. Одного в толк взять не могу: почему, когда я вошел, в амбаре пахло яблочным пирогом?

– Тебе понравилось, да? Мы весь день варили яблоки с корицей. Мейфусский сад предоставил нам в дар семь бушелей яблок, и мы всех угощали яблоками. Как у тебя прошёл уикенд?

– Довольно хорошо. За время моего отсутствия здесь ничего не произошло новенького?

– Разве что редакция «Всякой всячины» предложила солидное вознаграждение за информацию об убийстве Ван Брука. Я очень надеюсь, что вскоре Денниса реабилитируют. Ты же знаешь, Квилл, сколько я приложила сил, чтобы отрекомендовать его лучшим семействам Мускаунти и он мог получить у них заказы. Теперь, если он действительно окажется убийцей, всё отразится на мне.

Следующий, кому позвонил Квиллер, был Арчи Райкер, который жил в Индейской деревне:

– Я слыхал, что ты от имени редакции объявил о вознаграждении. Кто-нибудь откликнулся?

– Только двое. Одна пустомеля, которая уже давно названивает в газету. Её уже узнают по голосу и прозвали Радость Моя. Сначала она обвинила Лаила Комптона. Потом её выбор пал на Ларри Ланспика. А кто, думаешь, был третьим?.. Она намекнула на одного из наших коллег.

– На кого же? – Квиллер мысленно пробежался по всем сотрудникам газеты.

– На Дейва Ландрума.

– Дейв! Насколько я знаю, в ночь убийства Дейв был в Локмастере на свадьбе. Именно поэтому в ночь дежурил Роджер. И как она объясняет участие Дейва в этом деле?

– Ну, её объяснения довольно расплывчаты. Держись, чтобы не упасть. Помнишь, в прошлом году был смертельный несчастный случай на Горбатом мосту?

Горбатый мост через Чёрный ручей был известен как опасный участок для водителей. Проезжая по нему на хорошей скорости, юные водители испытывали такие же острые ощущения, как на «русских горках»[4] , а если развивали предельную скорость, то могли на секунду-другую оторваться от земли.

– Помнится, – сказал Квиллер, – на мосту погибла парочка влюблённых, но, если мне не изменяет память, это оказалось двойным самоубийством.

– Именно – такой был у них договор. Случилось это десятого сентября, а стало быть, ровно за год до убийства Ван Брука. Тот, кто нам звонил, считает это совпадение не случайным.

– А ты знаешь, кто звонил?

– Он не захотел представиться, но мы присвоили ему кодовое имя, и, если его версия подтвердится, придется выдать ему пятидесятитысячное вознаграждение.

– Но какие у Дейва могли быть мотивы?

– Он отец одного из погибших детей.

– Ну, это ещё ничего не значит, – сказал Квиллер.

– Я тоже так считал, пока не проверил документы, дочь Дейва – выпускница пикакской средней школы, а её дружок – футболист. Как только случилась трагедия, мы сразу выпустили сообщение «Скоропостижно скончались», после чего нас засыпали письмами, требующими, чтобы Горбатый мост выровняли. С мостом, разумеется, ничего не сделали, а вот Роджер, который частенько заглядывает в кафе на чашку кофе, принёс такую сплетню: ребята будто бы хотели поступить в государственный колледж, где могли бы жить в одном общежитии. К сожалению, юноше путь к дальнейшему образованию был закрыт: Ван Брук отказался выдать ему аттестат зрелости.

– Ничего в этом особенного нет.

– Кроме того, что убийство Ван Брука рассматривают как акт мщения. В течение двух лет родители пострадавших детей Пикакса боролись против политики Ван Брука, а отец футболиста высказался по этому поводу более чем откровенно. После самоубийства детей он пошёл к Ван Бруку и на глазах свидетелей устроил разгон, и думаю, без угроз там не обошлось.

– Как его зовут? Я его знаю?

– Может быть. Это Марв Спенсер, владелец оптовки сухих вин.

– Так что же, выходит, двое папаш скооперировались и организовали убийство в годовщину самоубийств?

– Можно сказать так, в общих чертах. И мы направили информацию в полицию.

– Они вас выслушают, но на это не купятся, – сказал Квиллер, но позже вспомнил, что Дейв Ландрум поначалу репетировал герцога Саффолка в «Генрихе Восьмом», но не выдержал оскорбительного поведения режиссера и демонстративно ушёл.

– Как прошли скачки? – поинтересовался Райкер.

– Я расскажу об этом в своей колонке. Материалы ты получишь завтра днем. Откровенно говоря, было бы куда лучше, будь там побольше лошадей и поменьше народу.

В шесть вечера Квиллер попытался дозвониться до Полли, и ещё раз – в восемь. Встревоженный, он набрал номер её невестки и поделился с ней своими переживаниями.

– Она уехала на уикенд, мистер К. Её неожиданно пригласили, но она не сказала куда. Просто попросила меня покормить Бутси. Она вернётся сегодня поздно вечером.

– Спасибо, – поблагодарил он, – Теперь я буду спокоен. – Но, честно говоря, после нынешних новостей ему ещё больше стало не но себе.

Квиллер написал заметку в колонку, изобразив Локмастер и скачки именно по-пикакски: объективно, описательно, в меру лестно, но без особого энтузиазма. Утром в понедельник он отнёс статью в издательство, после чего направился в библиотеку.

Проходя мимо «Тудл-маркета» (фамилия Тудл была известна в Мускаунти как одна из старейших), он вспомнил» что Лори Бамба советовала ему приобрести порошок для мыльных пузырей, и остановился, чтобы его купить. Заодно прихватил несколько индюшачьих грудок для кошек. Лишь после этого за витриной мясной лавки заметил надпись: «А у нас в продаже имеются кролики».

– В каком виде у вас продаются кролики? – поинтересовался он у мясника,

– В замороженном, – ответил тот с таким видом, будто его самого изрядно продержали в морозильной камере.

– Я возьму тушку, – сказал Квиллер, про себя решив, что подержит кролика в холодильнике, пока не подыщет кого-нибудь, кто смог бы приготовить его для кошек.

Мясник нырнул в морозильную камеру и выудил оттуда нечто, по форме и размеру похожее на бейсбольную биту, но только красное и ледяное,

– Это и есть кролик? – Квиллер почувствовал приступ тошноты.

– Именно то, что вы просили.

– Он не разморозится, пока я донесу его домой?

– Если вы живете не на экваторе. – Для убедительности он долбанул кроликом по чурбану, на котором рубят мясо, и удар не сказался ни на том, ни на другом.

– Заверните его получше, – попросил Квиллер, – я собираюсь ещё прогуляться.

Ему вручили пакет, который был похож на спрятанный дробовик, и, перекинув его через плечо, Квиллер отправился в библиотеку. До неё было четыре квартала, и он прошёл их быстрее обычного. В холле его встретила очередная цитата из Шекспира; «Молчание – лучший глашатай радости». Квиллер в раздумье погладил усы. Что бы это значило? Ему удалось прошмыгнуть мимо приветливых служащих к лестнице, ведущей к мезонину.

А вот и она в своём застеклённом кабинете, будто в рулевой рубке капитан; как всегда, в сером костюме, но в блузке ярче обычного.

– Симпатичная кофточка, – произнёс он, с размаху бухнувшись на стул: он, верно, забыл, что сиденья здесь твердые, из дуба.

– Спасибо, – ответила она.

Он ждал, что Полли расскажет, где купила обновку и по какому поводу, но она лишь мило улыбалась. И к тому же критически, отметил он. Уж не подарок ли это Рыжей Бороды?

– Я пытался поймать тебя последние дни, – начал он, – Жаль, что Бутси не может отвечать по телефону.

– Пожалуй, мне придется разориться на автоответчик.

Полли всегда была против этого новшества, и такая внезапная перемена в ней показалась Квиллеру подозрительной.

– Хорошо провела уикенд? – спросил он.

– Да, очень. Ирма Хасселрич пригласила меня к себе на дачу, это недалеко от Перпл-Пойнт. Мы ходили на болота смотреть, как сотни канадских гусей готовятся к перелёту в тёплые края.

– А я и не знал, что Ирма такая любительница птиц. – У Квиллера отлегло от сердца.

– Ещё какая! Когда я увидела её записи, мне за себя стало стыдно. В прошлом году во время путешествия по Мичигану она видела певчего дрозда. Как тебе понравились скачки?

– Я съел целый воз и потерял двадцать баксов, однако вид тысячи беснующихся людей не произвёл на меня должного впечатления, но зато я познакомился с Локмастером, зашёл в библиотеку и встретил твою подругу.

– Ну и как, Ширли тебе понравилась?

– Была приветлива, как со старым другом. Кстати, я пригласил её с мужем приехать в какой-нибудь уикенд к нам в гости. Она показала мне свадебные фотографии, среди них несколько снимков с тобой. Ты, верно, на редкость хорошо там отдохнула. Я едва узнал тебя в ярко-голубом платье.

– Тебе оно понравилось? Теперь, когда у меня появилась седина, я решила одеваться ярче обычного. Надеюсь, ты позавтракал в ресторане «Конь-огонь»?

– Нет, но Бyшленды устроили званый ужин, и я там встретился с редактором «Локмастерского вестника» и ещё с одним парнем, который тренирует лошадей и выпускает еженедельник под названием «Собеседник конюшего». – Квиллер пристально наблюдал за её реакцией. – Он говорил, что познакомился с тобой на свадьбе. Ты, наверно, помнишь коренастого лысеющего мужчину с рыжей бородой?

– Что-то не припомню, – ответила она, но Квиллеру показалось, что она как-то сникла. – Там было столько народу, около трёхсот человек. Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Кофе?

– Нет, спасибо. На моментальном снимке ты с ним танцевала. Помнится, его зовут Стив.

– Да? Кажется, я его вспомнила, – как-то неуверенно призналась она.

– К тому же я видел даму, игравшую Екатерину в «Генрихе Восьмом». Неплохо бы нам пригласить их со Стивом к нам в гости. Начнём с напитков в амбаре, потом поужинаем в «Мельнице».

Полли побледнела, и он смягчился. Хватит над ней издеваться, он был больше не в силах выносить её смущение. И дружелюбным тоном учтиво пригласил её пообедать.

– У нас с библиотечным комитетом сегодня банкет, – с явным сожалением посетовала она. – Может, завтра вечером?

– Завтра в Локмастере похороны, так что пообедать с тобой я, пожалуй, не смогу. Тамошний редактор хочет показать мне свою коллекцию штампов.

– А в среду?

– Всё будет зависеть от конкурса Типси. Но мы непременно как-нибудь увидимся. – Он встал. – Нужно отнести эту штуковину домой, а то она начинает течь.

– Что это?

– Купил у Тудла замороженного кролика. Для кошек.

– Да что ты? Неужели они едят дичь?

– Ну да, они обожают оленину и фазана, а когда выволокли из моей кассы литеру с кроликом, я решил, что это намек.

Александр Боханов

– Скорее всего, они просят тебя прочитать «Вниз по реке», – сказала она так, что было непонятно, шутит она или даёт полезный совет.

Борис Годунов

Все два года их близких отношений он пытался убедить её в сверхъестественных способностях Коко, но так до сих пор и не понял, верит она в это или нет. Подчас она отпускала по этому поводу шуточки, и он думал, что она над ним посмеивается. Тем не менее он последовал её совету и взял в отделе художественной литературы книгу «Вниз по реке». Он был знаком с этим произведением, и оно стоило того, чтобы прочесть его вслух.

Чудна милость Божия, определившая равное воздаяние всякому, исполнившему честно долг свой, царь ли он или последний нищий. Все они там уравняются, потому что все внидут в радость Господина своего и будут пребывать ровно в Боге. Н. В. Гоголь


В амбаре его шумно встретила сиамская чета. К пакету из мясной лавки кошки, однако, интереса не проявили, зато очень заинтересовались библиотечной книгой. Даже чересчур. То ли почуяли, что она рассказывает о жизни кроликов, то ли что она побывала в руках читателей, у которых были свои питомцы. Квиллер бросил кролика в морозильник и пригласил котов на художественное чтение. Устроились они вокруг каминной трубы в одном из мягких, обтянутых светло-серой кожей кресел. Рядом висели белые лакированные полки со старыми книгами. Над белым лакированным столом висела касса с типографскими литерами, сорок восемь отделений которой были наполовину заполнены.

Введение

В истории России существуют периоды и исторические фигуры, окутанные плотной серой пеленой «общеизвестного». Русская история вообще вся сплошь покрыта и затушевана домыслами и тенденциозными измышлениями, выдаваемыми столетиями (!) за «научные факты». Поэтому так много в исторических исследованиях формулировок, по сути дела, антинаучных, типа «как известно», «общеизвестно», «наука доказала», «исторически установлено » и т. д. и т. п. Однако при ближайшем рассмотрении устоявшихся мировоззренческих банальностей возникает множество вопросов и частного и общего характера, которые старые трюизмы никак не проясняют. К числу таких «серых» исторических провалов относится личность и царствование Бориса Фёдоровича Годунова (1552–1605, Царь с 1598 года).

– Всем удобно? – спросил Квиллер, открывая книгу и ставя ноги на скамеечку. Юм-Юм улеглась у него на коленях, а Коко уютно свернулся клубочком возле локтя. Однако не успел он прочесть и одного предложения, которое состояло всего из четырех слов, как зазвонил телефон. Недовольно что-то пробубнив себе под нос, он был вынужден потревожить своих слушателей и подойти к телефону,

У очень многих историков этот герой вызывает явное неприятие. Годунов изображается «коварным», «лицемерным», «лукавым», а то и «преступным», ставшим в конечном итоге виновником Великой Смуты начала XVII века, когда Русское Государство фактически было разрушено. Подобным историческим изгоем выставляется далеко не только он. «Ученые мужи », вынося свои вердикты, самодовольно полагают, что они уполномочены заявлять на весь свет о «виновности » тех или иных героев Отечественной истории, так как вооружены «объективными фактами », на поверку оказывающимися в большинстве случаев набором слухов, сплетен и измышлений.

– Алло… это… ммм… мистер Квиллер? – услышал он чей-то дрожащий голос

При чтении подобного рода трудов, как наших, так и зарубежных сочинителей, невольно возникает вопрос: как же могло многие столетия существовать, развиваться и отражать нашествия многочисленных врагов огромное государство — Русь-Россия, когда ею управляли по преимуществу слабые, неумные, злобные, алчные, невежественные, преступные, а то и просто «психически больные» личности, под бременем которых «эксплуатируемый народ», положение которого постоянно «ухудшалось», столетиями только и мечтал что об «освобождении»? Подобная картина может показаться карикатурной, но это именно так. Русская история — один из самых оболганных и окарикатуренных культурных феноменов в летописи человечества.

– Да.

О природе данного явления здесь не место размышлять, но одну, генеральную, причину, думается, обозначить необходимо. Она была ясно выражена замечательным пастырем-богословом Митрополитом Петербургским и Ладожским Иоанном (Снычевым, 1927–1995). «Настойчивые попытки многих исследователей найти в характере Бориса одну из причин обрушившихся на Россию бед объясняется довольно просто: не умея или не желая вникнуть в духовную подоплеку событий, историки искали “виновного”. Перенося на пространство истории свой ежедневный бытовой опыт, они стремились найти “того, кто всё испортил”, ибо это давало разуму, лишённому веры, иллюзию обретённой истины. Возможно, эти мотивы не всегда были осознаны и не у всех одинаково сильны, но они просто неизбежны для современного рационалистического подхода к познанию истории».

– Это Фиона из Локмастера – Фиона Стакер.

Именно в западническом мировоззрении скрыта корневая, гносеологическая причина того неприятия, которое вызывал Борис Годунов, как и немалое число других исторических персонажей.

За тысячу с лишним лет монархического правления в Руси-России правили только три Династии: Рюриковичи, потомки легендарного князя Рюрика^, Годуновы и Романовы. Правда, четыре года — 1606–1610-й — Русским Царём являлся Василий Иванович Шуйский, но Шуйские вели своё родословие от Рюрика, а потому их неуместно рассматривать как самостоятельную Династию. Если быть совершенно точным, то около года, с июня 1605 по май 1606 года, на Руси правил Лжедмитрий I, но он выступал не как самостоятельный властелин, родом Отрепьев, а как сын Царя Иоанна Грозного. Годуновы же дали России двух Царей: Бориса Фёдоровича (1552–1605) и его сына — Фёдора Борисовича (1589–1605).

– Ну конечно. Я сразу узнал вас по голосу, – ответил он. – Прошу прощения за субботний вечер, но мы все переживали смерть миссис Инглхарт и сочли, что вряд ли в такой день уместен какой-либо праздник

Казалось бы, формально Бориса Годунова ну никак нельзя отнести к числу «неизвестных» исторических персонажей. О нём говорится во всех школьных учебниках, о нём написаны отдельные книги, а опера Модеста Мусоргского «Борис Годунов» в «четырёх действиях с прологом», созданная по одноимённой драме А. С. Пушкина и первый раз поставленная на сцене Императорского Мариинского театра в Петербурге в 1874 году, навсегда вошла в золотой фонд Русской культуры. Исполнение же роли Царя Бориса Ф. И. Шаляпиным в 1908 году во время Русских сезонов в Париже оказалось триумфальным и обессмертило и исполнителя и героя, о которых в Европе до того практически ничего не знали. Образ мучимого грехами повелителя страны, представленный в живописных костюмах и ярком музыкальном воплощении, производил неизгладимое впечатление.

– О да… это ужасно. Она была такой милой.

Однако подобные блестящие, но именно художественные образы и сценические картины, конечно же, не являлись исторически адекватными. Об этом дальше придётся говорить особо. В конечном итоге важно ведь не количество написанного, а его содержание, его историческая достоверность. А вот тут-то как раз мировоззренческого разнообразия и не наблюдается.

– Вы будете завтра на похоронах?

Пока же важно установить, что, собственно, стало причиной той якобы «нелюбви» народной, благодаря которой образ Царя Бориса не был занесён историками, современниками и потомками в разряд выдающихся исторических героев. Для этого обратимся к характеристике, данной ему фактическим родоначальником светской отечественной историографии — Н. М. Карамзиным (1766–1826), который предложил свое видение истории Бориса Годунова, принятое потом на веру А. С. Пушкиным и М. П. Мусоргским. в своей пафосной эпопее «История государства Российского» Н. М. Карамзин уделил Годунову и времени его правления немало страниц. Том десятый, вышедший в 1821 году («Царствование Фёдора Иоанновича »), в значительной степени посвящён деятельности Бориса Годунова, а следующий, одиннадцатый том, увидевший свет в 1824 году, почти целиком посвящен личности и делам Царя Бориса.

– Боюсь, что нет. У меня работа.

Экстракт же своих исторических представлений Карамзин сделал в особом произведении — «Записке о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях», составленной для Императора Александра I в 1811 году. К этому документу сейчас и обратимся. О Борисе Годунове в «Записке» говорится следующее:

Наступила неловкая пауза, и Квиллер услышал в трубке отдалённые голоса.

– Как чувствует себя Робин в роли победителя? – спросил он.

«Злодеяние, втайне умышлённое, но открытое Историею, пресекло род Иоаннов. Годунов, татарин происхождением, Кромвель умом, воцарился со всеми правами Монарха законного и с тою же системою единовластия неприкосновенного. Сей несчастный, сражённый тению убитого им Царевича, среди великих усилий человеческой мудрости и в сиянии добродетелей наружных, погиб как жертва властолюбия неумеренного, беззаконного, в пример векам и народам. Годунов, тревожимой совестию, хотел заглушить её священные укоризны действиями кротости и смягчал Самодержавие в руках своих; кровь не лилась на Лобном месте; ссылка, заточение, невольное пострижение в монахи были единственным наказанием бояр, виновных или подозреваемых в злых умыслах. Но Годунов не имел выгоды быть любимым, ни уважаемым, как прежние Монархи наследственные. Бояре, некогда стояв с ним на одной ступени, ему завидовали, народ помнил его слугою придворным. Нравственное могущество Царское ослабело в сём избранном Венценосце »^ Итак, рассмотрим подробнее основные карамзинские тезисы. Годунов в представленном описании выглядит нелицеприятно. Правда, «последний летописец » признаёт, и вполне справедливо, что кровь при Годунове не лилась, то есть при нём не было казней врагов и злоумышлителей. Во всем же остальном — образ откровенно негативный. Во-первых, Карамзин прямо обвиняет Годунова в убийстве сына Иоанна Грозного Царевича Дмитрия (1582–1591), в злодеянии, «открытом Историей». Во-вторых, Годунов был одержим «неумеренным властолюбием», был родом «татарин», отличался коварством и вероломством, почему и возникло сравнение его с Кромвелем. Оставим для другого времени разговор о Царевиче Дмитрии (Димитрии), остановимся пока на других вопиюще тенденциозных масках карамзинского полотна.

Опять пауза, и Квиллер решил заполнить её дежурной учтивостью:

Что касается «татарского» происхождения. Дальним предком Годунова считался мурза Чет, прибывший из Золотой Орды на службу Москве ещё в 30-х годах XIV века при Великом князе Московском (1325 год) и Великом князе Владимирском (с 1328 года) Иване Даниловиче Калите (1282–1340). Мурза принял крещение с именем Захария и выстроил в Костроме Ипатьевский монастырь, где потом хоронили предков Царя Бориса Годунова. Помимо Годуновых Захария стал родоначальником известных дворянских родов Сабуровых и Вельяминовых. К XVI веку Годуновы давно и прочно обрусели. «Татарское» происхождение на них не сказывалось никак, так что называть Бориса Годунова «татарином» нет никаких оснований. Фамилия Годуновых не принадлежала к числу именитых боярских родов; их возвышение началось в последние годы Царствования Иоанна Грозного (1533–1584).

– Какая у вас погода? В Пикаксе сегодня чудесный день.

Сравнение же Годунова с лидером английской антироялистской революции Оливером Кромвелем (1599–1658) просто неуместно. Кромвель прославился своими военными успехами в борьбе со сторонниками Карла I Стюарта (1600–1649), как и неимоверной лютостью по отношению ко всем врагам и просто несогласным. Именно по его настоянию Король в январе 1649 года был публично предан казни (обезглавлен), а сторонников Короля в годы, когда Кромвель был фактическим диктатором в Англии (1553–1558), казнили без числа. Годунов же боролся в последние месяцы жизни не с законным претендентом на престол, а с самозванцем Лжедмитрием, но даже и тогда не проявлял никакой особой жестокости.

– Здесь тоже.

Собственно, идея о «плохом» Царе Борисе не была произведением Н. М. Карамзина. За двести лет до него, ещё в начале XVII века, этот взгляд был как бы канонизирован в замечательном памятнике той эпохи — «Новом летописце », составленном около 1630 года и содержавшем изложение Русской истории с последних лет царствования Иоанна Грозного. «Летописец» сочинялся в кругах Патриарха Филарета — отца первого Царя из Династии Романовых Михаила Фёдоровича — и содержит очевидный отпечаток идеологической пристрастности. Именно в «Новом летописце» явно и открыто были сформулированы те обвинительные перлы о «коварстве», «лицемерии», «жестокости» Годунова, которые потом принял на веру Н. М. Карамзин и последующие. Там же впервые публично и «на века » было как бы канонизировано обвинение Годунова в организации убийства Царевича Дмитрия в Угличе в 1591 году.

Тогда он решил прибегнуть к профессиональному приёму:

Патриарху Филарету добрая память о Царе Борисе Фёдоровиче была не нужна и даже противопоказана. Он пережил «утеснения» боярского рода Романовых при этом Царе; забыть и простить того не мог. Убийство же 10 июня 1605 года Четвертого Русского Царя — Фёдора Борисовича Годунова, незамоленное и непрощёное, резало глаз, тревожило память, и его хотелось как можно скорее забыть, переложив грехи за Цареубийство на отца Убиенного — Царя Бориса Годунова. Поражает даже не столько сама позиция Филарета и иже с ним, а то, что «история по Филарету» оказала просто какое-то магическое воздействие на последующих «описателей истории»...

– Прошу прощения, что не могу с вами долго говорить, у меня неотложное дело в газете.

Вердикты Карамзина, как и многих других историков, совершенно игнорируют несколько важнейших обстоятельств. Борис Годунов был избран на Царство не путём интриг, которые никто и никогда не документировал, а волеизъявлением «Русской земли», избран на Земском соборе единодушно! Это одна сторона дела. Имелась и другая. Законное правопреемство царской власти за Борисом Годуновым всегда признавал и отстаивал первый Святой\"* Русский Патриарх Иов (ок. 1525–1607), благочестие которого никогда не подвергалось сомнению.

– О, простите, – сказала она. – Стив попросил меня кое-что вам передать.

Некоторые историки считают, что с воцарением Годунова в 1598 году началась эпоха Смутного времени, продолжавшаяся полтора десятка лет и закончившаяся только в 1613 году, когда на царство был призван юный Михаил Федорович Романов (1596–1645). Касательно финального рубежа Смуты, то здесь и споров быть не может; рубеж этот бесспорен. Что же касается начала Смуты, то её вряд ли справедливо датировать 1598 годом.

– Что именно?

Первые годы после воцарения Царя Бориса в стране наблюдались политическая стабильность и динамичное экономическое развитие, а внешние враги Руси не угрожали. Как написал известный русский историк С. Ф. Платонов (1860–1933), «первые два года своего царствования Борис, по общему отзыву, был образцовым правителем Некоторые авторы вообще невероятно высоко оценивают историческую роль Третьего Русского Царя. Здесь в качестве своего рода парадокса можно привести высказывание одного из творцов и главных фигурантов другой Русской Смуты — 1917 года — А. Ф. Керенского (1881–1970), который заявлял, что «это был один из самых замечательных русских государственных деятелей допетровского времени.

– Ммм… не хотели бы вы… купить конюшню?

Первая Смута началась в конце правления Бориса Годунова, когда на западных окраинах страны появилась грозная опасность в лице самозванца, присвоившего себе имя сына Царя Иоанна Грозного — Дмитрия.

– Конюшню?

Ужас ситуации состоял не только в самом этом факте, но и в том, что представители родовитых боярских фамилий и значительная часть всего «служилого люда » сначала тайно, а потом и явно симпатизировали самозванцу и открыто его поддержали, присягнув на верность проходимцу. Карамзин был совершенно прав, когда говорил, что боярская спесь была главным побудительным мотивом «нелюбви » к Годунову, вызвавшей фактически национальное предательство, совершенное русской родовой элитой в начале XVII века.

– Тут одна продаётся. Стив говорит, она в отличном состоянии.

И самое страшное событие, камертон всей драмы Смуты — убийство в июне 1605 года сына Бориса Годунова Царя Фёдора Борисовича Годунова (1589–1605). Он был законным правопреемником, ему присягнули все высшие должностные лица государства, но прошло всего сорок девять дней после смерти отца, и 1 июня 1605 года толпа негодяев сначала свергла Фёдора с престола, а через несколько дней (10 июня) убила и его, и его мать Царицу Марию Григорьевну. Думается, что именно с этого момента и началась Смута.

Это — первый в Русской истории случай Цареубийства, за которое никто не покаялся и никто не понес даже минимального наказания. Один только уже престарелый и больной, вскоре «исторгнутый из сана », Патриарх Иов пытался спасти Отрока-Царя и молил Бога о ниспослании милости. Милость ниспослана не была, но зато беспощадная кара последовала.

В последующие годы в стране началась жесточайшая междоусобная война, унесшая бессчетное количество человеческих жизней. Фактически Россия пережила страшный приступ гражданской войны. Как написал настоятель Троице-Сергиевой лавры Преподобный Дионисий^: «Божьим праведным судом, за умножение грехов всего православного христианства, в прошлых годах учинилось в Московском государстве, не только между общего народа христианского междоусобие, но и самое сродное естество пресечаше. Отец на сына и брат на брата восстали, единородная кровь в междоусобии проливалася»^.

– Боюсь, это предприятие не для меня, Фиона.

Государство было фактически разрушено, а Москва оккупирована польско-литовскими католическими интервентами. Понадобились неимоверные усилия, море крови, чтобы изгнать захватчиков и восстановить русскую власть, а потом потребовалось ещё несколько десятилетий, чтобы залечить раны Смуты.

– Это конюшня Амбертон. Стив там работает конюхом, И Робби, как вы знаете, тоже.

Поразительно, что первому факту Цареубийства в Русской истории до сих пор практически не даётся надлежащей нравственно-исторической оценки. В своё время Н. М. Карамзин, высоко оценивавший личные качества юного Фёдора, назвав его «первым счастливым плодом европейского воспитания», само его убийство не воспринимал как чудовищный акт. Историограф ограничился сентиментально-назидательной сентенцией: «Сын (Фёдор. — А.Б.) естественно наследовал права его (отца. — А.Б.), утвержденные двукратною присягою, и как бы давал им новую силу прелестию своей невинной юности, красоты мужественной, души равно твёрдой и кроткой... Но тень Борисова с ужасными воспоминаниями омрачала престол Фёдоров: ненависть к отцу препятствовала любви к сыну»^.

– Я знаю, но…

Иными словами, сын стал жертвой злодеяния отца. Так пишут до сих пор. И всё. Притом что факт причастности к «злодеянию » в Угличе Бориса Годунова не был документально установлен ни до Н. М. Карамзина, ни им, ни после. Существовало лишь «мнение», основанное на тенденциозных заключениях «Нового летописца», на некоторых более ранних безымянных «показаниях», на «записках» изолгавшихся иностранцев да туманных намёках некоторых современников. Об этот речь пойдёт особо.

В Русской истории было несколько омерзительных случаев Цареубийства, ставших навсегда фактами богоотступничества русских людей.

– Тут целое описание. Стив сказал, чтобы я вам его прочла. Прочесть?

В июле 1762 года был убит внук Петра I Император Пётр IIΙ (1728–1762).

В июле 1764 года в каземате Шлиссельбургской крепости был умерщвлён Император Иоанн Антонович (1740–1741), провозглашённый Императором по воле Императрицы Анны Иоанновны (1693–1740) и свергнутый с Престола в ноябре 1741 года.

– Давайте.

В марте 1801 году группа негодяев из числа гвардейских офицеров умертвила Императора Павла I (1754–1801).

В марте 1881 года в результате террористического акта народовольцев погиб Император Александр II (1818–1881).

Коко взобрался на стол и, став на задние лапы, передними потянулся к кассе, Квиллер. продолжая слушать Фиону, шуганул кота вниз.

В июле же 1918 года в Екатеринбурге был убит вместе с Семьей Последний Царь Николай II (1868–1918), отрешённый от власти ещё в марте 1917 года.

Этот трагический мартиролог жертв богопротивного человеческого злобного неистовства открывал как раз юный Фёдор Борисович Годунов.

– Шестьдесят восемь акров земли, треть из них – лес. Пастбища обнесены забором. Восемь лошадей, включая Сына Кардинала. В конюшне двадцать стойл. Двенадцать из них арендуются владельцами других лошадей за плату. Здание фермы построено семьдесят один год назад и недавно отреставрировано, в нём все удобства, его оценивают в четыреста тысяч долларов. Плавательный бассейн. Домик для гостей. Старинный амбар.

В отечественной светской западнической историографии, которая безраздельно доминировала у нас в стране по крайней мере два века, страшное богоотступничество — Цареубийство — никогда не рассматривалось в духовном контексте. Такого контекста в западоцентричной литературе просто вообще никогда не существовало. Только голый эмпиризм, сдобренный сентенциями формационной или цивилизационной методологии, — и достаточно. В качестве характерного примера приведём выдержку из сочинения известного современного историка.

Завороженный чтением Фионы, Квиллер не заметил, как Коко украдкой вновь вскочил на письменный стол, похитил какую-то литеру из кассы, та свалилась на телефонный справочник, оттуда кот сбросил её на пол. Упоминание о старинном амбаре пробудило у Квиллера интерес, и он спросил:

Об убийстве Царя Фёдора Борисовича и Царицы Марии говорится: «Царицу быстро задушили верёвками. Фёдор же отчаянно сопротивлялся, но покончили и с ним. Сестру (Ксению. — А.Б.) оставили в живых. Позже её постригли в монахини и отправили в Кирилло-Белоозерский монастырь. Выйдя на крыльцо, бояре объявили народу, что Царь и Царица-Мать со страху отравились. Другие Годуновы также были обнаружены и затем высланы. Династия Годуновых прекратила своё существование»^^.

– Конюшня даёт хозяевам доход, или она для них вроде хобби?

Всё, тема считается исчерпанной. Ну ладно, не знает автор, что Кириллов монастырь являлся мужской обителью и туда женщин «не ссылали». Это, как говорится, мелочи. Куда важнее другое обстоятельство, совершенно проигнорированное. Убийство Царя — это богоотступничество, это страшный грех, за который неминуемо следует наказание Всевышнего. И оно последовало. Полное разорение страны и гибель множества людей в эпоху Смуты — разве не есть подтверждение вечной библейской истины!

– Стив говорит, что она прибыльна. Они выводят и тренируют породистых лошадей, а также содержат чужих лошадей за деньги и дают уроки верховой езды.

Духовный смысл происходивших тогда на Руси событий объяснил Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн: «Клятвопреступление стало фактом. Народ, ещё недавно столь настойчиво звавший Бориса на Царство, присягавший ему как богоданному государю, попрал обеты верности, отринул законного наследника престола, попустил его злодейское убийство и воцарил над собой самозванца и вероотступника, душой и телом предавшегося давним врагам России. Вот где таится подлинная причина Смуты, как бы ни казалось это странным отравленному неверием и рационализмом современному уму. Совершилось преступление против закона Божиего, которое и повлекло дальнейшие гибельные последствия всеобщего разора и мятежа »^^.

Тут у Квиллера разыгралась дикая фантазия.

До сих пор прах Годуновых — двух Царей и Царицы Марии — покоится не в царской усыпальнице — соборе Архистратига Михаила (Архангельском соборе) Московского Кремля, а во дворе Троице-Сергиевой лавры, рядом с Успенским собором. В годы советской власти, после того как лавра по решению богоборческих властей была в 1919 году закрыта, усыпальницу Годуновых осквернили. При её «официальном» вскрытии в 1945 году выяснилось, что сохранились только обрывки облачений, погребальных саванов и груда перемешанных костей; царские же черепа вообще отсутствовали.^^

– Ферма уже оценена и выставлена на продажу?

Хотя Борис Годунов был погребен со всеми почестями, «по царскому чину», в Архангельском соборе, но в июне 1605 года, после утверждения у власти самозванца, его гроб был извлечен из могилы и перенесён на кладбище женского Варсонофьевского монастыря. Там же погребли в простых гробах Царя Фёдора II и его мать — Царицу Марию Григорьевну. Хоронили без отпевания, как безродных и бездомных.

– Ещё нет. Мистер Амбертон сначала хочет попытаться продать её сам. Стив говорит, что у него на этот счёт есть некоторые соображения.

Эта обитель, упразднённая ещё в 1765 году, располагалась между Большой Лубянкой и Рождественкой в Москве. Монастырь был основан в самом начале XVI века, а кладбище при нём стало последним земным пристанищем для нищих и насильственно убиенных безродных. Погребение здесь для москвичей считалось позорным. Именно сюда Лжедмитрий I и распорядился поместить останки ненавистных Годуновых. Это была бесовская месть живых мёртвым. Примечательно, что история не сохранила свидетельств того, чтобы кто-то из знатных бояр, входивших в близкое окружение самозванца и считавших себя «православными», протестовал против данного кощунственного действия.

– Я бы хотел поговорить с Амбертоном.

Лишь когда с Лжедмитрием было покончено, а у власти утвердился главный боярский интриган Василий Иванович Шуйский (1552–1612, Царь 1606–1610), то он отдал распоряжение о перезахоронении Годуновых в Троице-Сергиевом монастыре, что и произошло в сентябре 1606 года. Там же в 1622 году была похоронена и несчастная дочь Бориса Годунова Цесаревна Ксения (1581–1622), которой пришлось стать на время наложницей Лжедмитрия, который потом и отправил её в Княгининский монастырь во Владимире,^^ где она приняла постриг с именем Ольги.

– Он в Аризоне. Вчера Стив отвёз его в аэропорт, но он, я имею в виду Стива, знает всё, что нужно, по этому делу. Если хотите, поговорите с ним.

В Архангельский собор прах Бориса Годунова так и не вернули. По горькой иронии истории клеветник, лицемер и клятвопреступник Василий Шуйский погребён в царской усыпальнице, а бренные останки двух легитимных Царей — Бориса и Фёдора Годуновых — покоятся далеко за её пределами.

– Он рядом? Дайте ему трубку.

Поразительно, насколько современники безразлично относились к судьбе останков Царя Бориса и Царя Фёдора. Не было ни протестов, ни плача, ни возмущения. Толпы москвичей пришли на Красную площадь в июне 1605 года созерцать выставленные напоказ тела удушенных Фёдора и Марии, тысячи созерцали процессию унизительного перезахоронения Царя Бориса в Варсонофьевском монастыре; не наблюдалось никакого возмущения, никакой горести, а одно только праздное любопытство. И всё это происходило в православной стране! Многие боярские родовые кланы не любили и даже ненавидели Годуновых до такой степени, что, как признавался В. И. Шуйский, он переметнулся на сторону Лжедмитрия только для того, что «свергнуть Годуновых»!

– Он… нет. Он на ферме, но… ммм… он был бы рад приехать и поговорить с вами. В среду у него свободный день.

Удивляет другое: почему простые люди, тот самый «народ», для которого Царём Борисом Годуновым было сделано немало благих дел, имя которого возносилось на ектеньях по всей Руси, никак не выражал не то что горя, а хотя бы сожаления во время надругательства над прахом одного Царя и убиения другого! Мало того, толпы москвичей пели и плясали на улицах и площадях после воцарения Лжедмитрия, а через год пели и плясали после свержения самозванца и его убийства! Да, действительно, это была эпоха всеобщего помешательства! Первая, но не последняя в истории России.

– Договорились. Днём в среду. Передайте, пусть приезжает со всеми цифрами и данными.

Тема о Борисе Годунове невероятно актуальна для России. Это может показаться странным, но это именно так. Она поднимает и обнажает проблемы, бывшие злободневными и вчера и позавчера; таковы они остаются и поныне.

– Ммм… не возражаете, если я приеду с ним и привезу Робби? Я хотела бы его с вами познакомить.

Отметим некоторые тематические ипостаси. Бремя власти и её ответственность за народ и страну. Ответственность народа за сохранение институтов власти и высшего среди них. Как править, чтобы заслужить «любовь» подданных, и должна ли верховная власть домогаться этой самой любви наперекор стратегическим интересам государства? Предательство и отступничество от коренных нужд и интересов страны во имя текущих, клановых выгод и преференций; возможно ли вообще оправдание отступничества? Грех клятвопреступления и искренность покаяния. Где то мерило, которым можно измерить праведность властей предержащих, и какие интересы должна выражать и отстаивать власть, чтобы заслужить признание потомков? Как складываются исторические стереотипы восприятия ушедшей действительности и людей её? Все эти, как и многие иные коренные вопросы, поднимает и обнажает тема о Борисе Годунове.

– Хорошо. Буду ждать вас около половины второго.

Хотя сослагательное наклонение к истории неприменимо, но ныне оно чрезвычайно распространено, а потому автор и считает возможным сделать одну ремарку: если бы Династия Годуновых не пала, то у России была бы совершенно иная историческая судьба. Но не сложилось, не получилось. В любом случае Борис Годунов и его время — переломная эпоха в истории России, которая неизменно будет привлекать внимание всех, интересующихся историей Отечества. Здесь много удивительных взлетов и страшных падений, которые бывает трудно прагматически объяснить. Порой казалось, что Русь-Россия подошла к последнему историческому краю и даже переступила его, что дальше — гибель и небытие. Но случалось немыслимое чудоявление и страна возрождалась буквально из крупиц на пепелище.

Замечательно точно об этот написал один из поэтов Серебряного века Игорь Северянин (Лотарев, 1887–1941).

Сущее безумие! Эта мысль пронеслась у него в голове, когда он медленно и задумчиво опустил трубку. К тому же… в Пикаксе он уже обретался четыре года и всё больше входил во вкус провинциальной жизни. Работая журналистом, он кочевал с места на место, менял одну газету за другой, разъезжал по городам в поисках скандальных новостей, принимал новые назначения. Условия наследования имения Клингеншоенов обязали Квиллера прожить в Мускаунти пять лет. Четыре из них были позади…



На Восток, туда, к горам Урала,
Разбросалась чудная страна,
Что не раз, казалось, умирала,
Как любовь, как солнце, как весна...
И когда народ молчал сурово
И, осиротелый, слеп от слёз,
Божьей волей воскресала снова,
Как весна, как солнце, как Христос!



– Ну, что ты на это скажешь, Коко? – спросил он сидевшего рядом кота, который навострил ушки и распластал хвост по полу.

Думается, что давно назрела необходимость осмысления Русской истории через преодоление рудиментарных формул позитивистско-материалистической методологии, не способной привести к постижению великого духовного смысла Русской истории. Как писал А. С. Пушкин П. Я. Чаадаеву в октябре 1836 года: «...клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал»^^.

– Йау, – ответил тот.

Русский гений очень точно обозначил свое провиденциальное понимание истории, которая — дар Всевышнего. Дар этот люди воспринимали и в разные временные эпохи распоряжались им по-разному. Трепетно ценили, трогательно и надёжно оберегали, не жалея жизни защищали, но случалось, что бездумно, безоглядно и пренебрежительно расточали и пренебрегали. Всю эту противоречивую и грандиозную драматургию постичь и понять без православной оптики невозможно. Без неё история лишается своего главного нерва, надвременного смысла, становясь сухим и скучным каталогом случайного сцепления причинно-следственных связей.