– Здравствуйте, Илья Михайлович, – сдержанно приветствовал его архитектор. – Давно мы не видались. Как поживает ваша супруга?

– О, вы же не знаете, – Илья Михайлович согнал с лица улыбку и скользнул быстрым взглядом по барышням, – супруга моя погибла, более двух лет назад, несчастный случай.

– Прошу прощения, – архитектор поклонился, – я этого не знал. Примите мои соболезнования.

– Дорогой Андрей Григорьевич, не представите ли вы меня вашим спутникам? – попросил красивый молодой человек, выдержав положенную скорби паузу.

Архитектор неохотно повернулся к доктору.

– Извините, Бога ради, знакомьтесь – мой давний знакомый по парижской жизни Илья Михайлович Холомков.

– Доктор Коровкин, Клим Кириллович, – назвал себя Клим Кириллович. —

— Пол, в это трудно поверить. Это могут быть следы преступника.

А рядом со мной дочь профессора Муромцева, Брунгильда Николаевна.

— Нет, это скорее следы человека, который ждал ее. Он не хотел, чтобы его заметил проезжающий полицейский патруль или разводящий, который должен был появиться около часу ночи, чтобы сменить караул у склада боеприпасов, послав туда рядового Роббинз. Этот человек приехал сюда раньше и дорогой за шестым стрельбищем подошел к уборной. Он, вероятно, использовал ее по назначению, потом сполоснул руки и лицо, оставив в рукомойнике следы от капель воды и свой волос. Логично?

— Пока логично.

– Позвольте вашу ручку, – склонился Холомков, – рад был бы припасть и к вашим ногам.

— Пошли дальше.

Мы вышли на дальнюю дорогу, вымощенную короткими бревнами — на такой поверхности не остается следов обуви, — и, пройдя около сотни ярдов сквозь кустарник, подошли сзади к уборным стрельбища номер шесть.

Брунгильда надменно взглянула на Илью Михайловича и протянула ему тонкую руку в перчатке. Она заметила некоторую холодность архитектора в обращении с Холомковым, а свое необъяснимое волнение пыталась скрыть за непробиваемой броней достоинства.

— Здесь этот человек и ждет, когда приедет Энн Кемпбелл. Он видит машину, идущую к складу боеприпасов, и видит, как потом она возвращается. Эта машина не сразу едет к казармам, а сворачивает на Джордан-Филдз, где тоже производится смена караула. Таким образом Энн Кемпбелл избегает встречи с караульной машиной и беспрепятственно едет к стрельбищу. В определенный момент она выключает по пути фары и при свете луны добирается до того места, где потом и был обнаружен ее джип. Понятно?

— Пока понятно. Но все это только догадки.

– Волшебное имя! – сказал Холомков мечтательно, скользнув губами по изящной ручке Брунгильды, и вновь прямо взглянул в ее глаза.

— Верно, догадки. Но любой следственный эксперимент троится на догадках. И вообще я взял тебя с собой не для того, чтобы ты говорила, будто я придумываю. Ты должна находить слабые места в моих рассуждениях.

— Хорошо, продолжай.

Она торопливо сказала:

— Продолжаю... Человек, ждущий здесь Энн Кемпбелл, видит, что ее джип остановился на шоссе, и идет к ней. — Я направился к шоссе, Синтия шла за мной. — В это время Энн Кемпбелл сидит в джипе или стоит около него. Человек сообщает, что караульная машина уже прошла от склада обратно и им нечего опасаться — разве что патрульных полицейских, которые а это место почти не заглядывают. У десятого стрельбища шоссе упирается в тупик, поэтому здесь никто не ездит. Единственный, кто мог бы появиться, — это кто-нибудь из караульных командиров, но совсем недавно здесь произведена смена караула и вообще причин для беспокойства нет. Сюда мог бы случайно заглянуть дежурный по штабу, но в эту ночь дежурила сама капитан Энн Кемпбелл. Следишь за ходом мысли?

– Моя сестра Мария.

— Слежу. Но одного не могу понять. Зачем она вообще притащилась сюда? Если это любовное свидание, почему не загнала свой джип куда-нибудь подальше, с глаз долой? И какого черта устраивать весь этот спектакль на стрельбище, так близко от шоссе?

— На эти вопросы у меня нет определенных ответов. Но в одном твердо уверен: все происходило так, как она сама задумала. Не вижу ни единой случайной детали. Все распланировано до мелочей, включая добровольное дежурство по штабу в лунную ночь. Очевидно, у Кемпбелл была причина оставить джип именно здесь и выбрать это злополучное место в пятидесяти ярдах от шоссе.

Холомков перевел взгляд, улыбнулся – юная девушка, почти подросток, смотрела на него, как зачарованная. Он протянул руку ладонью вверх, и она смущенно подала ему свою.

— Хорошо, что дальше?

— Я продолжаю... У меня нет представления о том, что произошло между Энн и человеком, которого она встретила, но на каком-то этапе она сняла пояс с пистолетом и разделась, оставшись в трусах и лифчике. Не случайно у нее асфальтовое пятно на ступне. Они идут по исхоженной дорожке между огневыми зонами, неся палаточные колья, отрезки шнура и небольшой молоток. Ее одежда и пистолет остались, очевидно, в машине. Они останавливаются вот у той стоячей мишени. — Мы оба посмотрели на неубранный тент на стрельбище. Куски брезента тянулись туда, где было найдено тело. — Ну и как тебе мой сценарий? — спросил я.

Холомков склонился над муриной рукой, быстро поцеловал ее и вскинул голову.

— В твоих рассуждениях есть своя внутренняя логика, но я не вполне понимаю ее, — ответила Синтия.

— Я тоже. Но это не меняет дела. Примерно так оно и происходило. Пойдем дальше.

– Какие у вас необычные духи, – он интригующе взглянул на покрасневшую Муру, – есть в них нечто экзотическое. – И неожиданно перехватил другую ее руку. – Какие приятные духи, но почему такие разные?

Мы шагнули под навес тента. Синтия направила луч света на то место, где лежала Энн Кемпбелл. Меловые линии воспроизводили очертания распростертого на земле тела. В отверстия из-под кольев были вбиты желтые флажки.

— Разве здесь не должна стоять охрана? — удивилась Синтия.

Взгляд красавца стал напряженным. Зачем он принюхивается? Ни Мура, ни Брунгильда не злоупотребляют духами, легкая цветочная вода и все, правда, у нее жасмин, а у Брунгильды розовая вода. Мура испугалась.

— Должна. Это упущение со стороны Кента. — Я оглядел залитое лунным светом стрельбище. Полсотни мишеней, изображающих человеческие фигуры, напоминали пехотный взвод, идущий из-за кустов в атаку. — Наверное, для Энн Кемпбелл эти фигуры имели символическое значение: кучка солдат, намеревающихся совершить групповое изнасилование и поглазеть на то, как ее, голую, пришпилят к земле. Впрочем, черт ее знает, что она фантазировала.

— Хорошо, — сказала Синтия. — Итак, они оба стоят здесь. Энн в трусах и в лифчике. У него в руках сумка с приспособлениями для насилия — или для эротического сеанса, если она соучастница. Оружия у него нет.

Тем временем Брунгильда томно подняла ресницы и спокойно промурлыкала:

— Верно. Они оба привязывают шнуры к ее запястьям и лодыжкам. Вероятно, в этот момент Кемпбелл скидывает лифчик и трусы и обматывает ими горло, потому что землей они не запачканы.

— Но зачем ей был лифчик?

– Флакончики для туалетной воды так похожи, нет ничего странного, если Мария перепутала их.

— Не знаю. Может быть, не сняла по забывчивости, а потом бросила наземь. Там мы его и нашли. Они все-таки немножко нервничают, хотя у них все продумано и предусмотрено.

— Еще бы не нервничать! Меня от одних разговоров нервная дрожь пробирает.

– Тонкое замечание. Рад знакомству, искренне рад. – Илья Михайлович легко поклонился. – Друг мой, Андрей Григорьевич, чем вы сейчас занимаетесь, что строите?

— Затем они выбирают место — у самого основания человека-мишени, — Энн ложится, раскидывает руки и ноги, и он вбивает колья в землю, все четыре штуки.

— Понятно, — продолжила Синтия. — Теперь, когда колья вбиты, он привязывает к ним ее запястья и лодыжки...

– Прибыл из провинции в столицу, чтобы решить этот вопрос. Провинция наша бедна, надеюсь найти заказчиков в Петербурге. А чем занимаетесь вы?

— ...потом наматывает ей на шею поверх трусов длинный шнур.

— В таком положении ее и нашли.

— Да, в таком положении ее и нашли — с той только разницей, что в тот момент она была еще жива, — сказал я.

– В данный момент, – Холомков провел красивой холеной рукой по своим пышным золотым волосам и взглянул на Брунгильду, которая одновременно ласково улыбалась и напряженно молчавшему доктору Коровкину, и насмешливо наблюдавшему за затянувшейся сценой знакомства Андрею Григорьевичу, – нахожусь в отпуске. После непрерывной нелегкой службы. Покойная княгиня Свияжская рекомендовала меня в секретари князю Ордынскому.

Синтия задумчиво смотрела на круг света от фонаря.

— Потом он присел и стянул у нее на горле шнур, чтобы вызвать возбуждающее удушье, — сказала Синтия. — Пальцами или посторонним предметом он, очевидно, также искусственно возбуждает ее. У нее оргазм... В эти минуты он, может быть, и сам мастурбирует, хотя спермы на ней не обнаружено. Допускаю, что он, кроме того, фотографировал ее — что обычно и делают после таких долгих приготовлений. Я расследовала один случай, когда изнасилование сопровождалось звукозаписью, а другой — видеозаписью. — Она помолчала, затем продолжала: — Хорошо... Кемпбелл получила то, что желала, он тоже, теперь она хочет, чтобы он ее развязал. И тут на него что-то находит, и он ее душит. Или он готовился к этому с самого начала. И, наконец, он мог сделать это нечаянно, в процессе самого акта. Словом, напрашивается один из трех вариантов, как ты думаешь?

– Ах, вот оно что, я что-то слышал, теперь припоминаю, – без всякого интереса отреагировал архитектор.

— Да, по-видимому, один из трех.

— Но это еще не все, — продолжает Синтия. — Пропала ее одежда, медальоны, уэст-пойнтское кольцо, пистолет...

– А вы, господин Коровкин, не имели удовольствия быть знакомым с князем? – обратился к слегка насупившемуся доктору Холомков.

— Я знаю. Эту задачку тоже нужно решать... По-видимому, мы снова возвращаемся к версии о сувенирах.

— Да, такие люди любят брать вещицы на память. Но знаешь, Пол, если бы я только что убила генеральскую дочь, не важно, умышленно или случайно, я не положила бы вещи моей жертвы в свою машину. Глупо держать у себя такие улики, которые без долгих разговоров ставят тебя перед расстрельной командой.

– Он затворником жил, как говорят, – Клим Кириллович пытался быть любезным. – А скажите, почему он скрывался от общества? Вы должны знать.

— Не похоже, что вещи взяты. Вдобавок часы — на ней. Почему?

— Не знаю, — призналась Синтия. — Может быть, это вообще не имеет значения?

– Чудак, истинный чудак, хотя и порядочное чудовище. Видели б вы его! Суров, немногословен, глаза прожигают насквозь. Лишнее слово боязно при нем сказать. Расспросов не любил.

— Может быть. Пойдем.

Не сходя с расстеленного на земле брезента, мы вышли на шоссе к тому месту, где вчера ночью был припаркован джип Энн Кемпбелл.

Мура сиплым голосом спросила, облизнув губы:

— Идем дальше, — сказал я. — Неизвестный возвращается к машине. Он забирает ее форму, фуражку, сапоги, носки, медальоны, но почему-то оставляет на переднем пассажирском сиденье ее сумочку.

— Он мог забыть про сумочку. Мужчины часто забывают о таких пустяках.

– А жена, жена была у него? Вы видели ее?

Я повернулся к уборным.

— Так вот, с этими вещами в руках он пересекает лужайку, проходит мимо смотровых скамеек, потом мимо уборных и выходит на бревенчатую дорогу. По асфальтированной он не пойдет.

– Не поверите, сударыня, – галантно склонился перед ней Илья Михайлович, – княгиня была, жила в том же особняке, но увидел я ее всего один раз после смерти князя.

— Ни за что.

— Так, если они начали примерно в час пятнадцать, плюс минус несколько минут, но не позже, сейчас приблизительно два пятнадцать, потому что в два семнадцать рядовой Роббинз видела зажженные фары.

– И какая, какая она? Правда ли, что она гречанка?

— Ты абсолютно уверен, что это не фары джипа?

— Я почти уверен, что Кемпбелл прибыла сюда гораздо раньше и последний отрезок пути ехала с погашенными фарами. Итак, появляется машина, чей свет видела Роббинз. Человек за рулем видит припаркованный джип, останавливается, выключает фары, выходит из машины и...

— ...и видит с дороги Энн Кемпбелл, так?

– Гречанка? – переспросил Холомков. – Не знаю. Может быть. Да, вполне возможно, – сказал он после краткого раздумья. – А какая она? Необыкновенная! Описать ее красоту невозможно, слов, равных этой прелести, не существует. Впрочем, в вас есть что-то от нее. Брови такие же соболиные...

— Сержант Сент-Джон увидел ее. На эти дни как раз приходится полнолуние. Любой начнет оглядываться вокруг, если увидит пустой автомобиль. И вот человек видит, что в пятидесяти ярдах от дороги что-то лежит. Инстинкт помогает ему узнать очертания человеческого тела, тем более раздетого. Мы оба слышали или читали похожие истории: человек идет по лесу, видит, что на земле что-то лежит, ну и так далее.

— Допустим, он видит лежащую человеческую фигуру, и что же, по-твоему, делает?

Клим Кириллович сделал шаг вперед, собираясь остановить зарвавшегося красавчика, но не успел произнести ни слова.

— Подходит к Энн Кемпбелл и видит, что она мертва. Тогда он спешит к своей машине, круто разворачивается и жмет ко всем чертям подальше от мертвеца.

— С погашенными фарами?

– Илья Михайлович, – архитектор, увидев, что Мура побледнела и закусила губу, резко оборвал развязного молодчика, – не смущайте наших академических барышень, знаем, вы великий мастер...

— Очевидно, да. Рядового Роббинз удивило, что свет фар погас, она продолжала наблюдать, но напрасно. Потом она увидела зажженные фары только в четыре двадцать пять. Это приехал сержант Сент-Джон.

— Почему этот человек не включил фары, когда уезжал? И зачем он их вообще выключил? Место здесь пустынное, жутковатое. Я бы не стала гасить свет, если бы вышла из машины. Но главный вопрос — в другом. Кто он, это третье действующее лицо? Почему этот человек не доложил, что видел труп?

– Простите, – встряхнулся Холомков и, рассмеялся, – увлекся, все было так необычно – и моя служба у князя, и его дом, и скрываемая княгиня... Правда, слегка повредившаяся умом.

— Пока у меня только один ответ: вся эта изощренная подготовительная работа проведена не ради одного свидания. Может быть, Кемпбелл назначила встречу нескольким мужчинам. Очевидно, она мечтала, чтобы ее брали силой не раз, а два, три...

— Неслыханно... но возможно.

– С чего вы взяли, что она повредилась умом? – сердито спросил доктор, явно раздраженный бесцеремонным поведением Холомкова.

— Попробуем проследить дальнейшие действия сообщника Энн Кемпбелл — или преступника?

Мы повернули назад, через кустарник за стрельбищами вышли на бревенчатую дорогу и взяли влево, к стрельбищу номер пять.

– Не сердитесь, доктор, – обезоруживающе улыбнулся Илья Михайлович, – я выразился неделикатно, но не могу квалифицировать по-другому ее поступки. Бродит по пустому дому, ищет своего украденного ребенка. А ребенка-то никакого нет и не было.

— Где-то здесь, в этих кустах валяется пластиковый мешок с ее вещами, — неожиданно для себя сказал я.

Мура схватила за руку Брунгильду.

— И ты, Брут, тронулся?

— Местность тут прочесали, но безрезультатно. Собаки тоже ничего не нашли. Значит, ее веши находятся в пластиковом воздухонепроницаемом мешке, наверное, мусорном; а сам мешок заброшен подальше, где и не искали. Когда подойдем к нашему стрельбищу, посвети фонариком по кустам. Может быть, нам придется прийти сюда завтра...

– А... а... а... простите... вдруг его, действительно, украли? Вы не заявляли в полицию?

Синтия вдруг остановилась:

— Погоди, Пол.

– Конечно, нет, не заявлял, – ответил с досадой Холомков. – А почему, милая барышня, вас так это интересует?

— Что еще?

— Уборные...

– О князе много писали в газетах, его имя на слуху, – холодно ответил вместо растерявшейся Муры Клим Кириллович. – А чем он занимался в последние годы? Он же был потомственным военным, кавалером нескольких орденов, отличился на двух войнах, награжден золотой саблей за храбрость.

— Черт побери!

Мы вернулись к уборным. Между двумя строениями — для мужского личного состава и для женского личного состава — стояли рядком железные корзины для мусора. Я опрокинул одну, вспрыгнул на нее и оттуда вскарабкался на крышу мужской уборной. Крыша была плоской, покатой, и на ней ничего не было, но, поднявшись на ноги, увидел на соседней крыше коричневый пластиковый мешок. Он поблескивал в лунном свете. Я разбежался, перемахнул на другую крышу, сбил мешок вниз и сам последовал за ним. Вспомнив парашютные прыжки, я согнул ноги в коленях, перекувырнулся через плечо и благополучно встал на ноги.

– Все военные подвиги в прошлом. А последнее время князь все переписывался с Обществом любителей древностей, «Слово о полку Игореве» изучал вдоль и поперек. Раритеты заплесневелые собирал. Историков всех ругал шарлатанами. Много несуразного рассказывал. Например, о том, что Валаамский монастырь наш основан самим апостолом Андреем. Может ли такое быть?

— Ты не ушибся? — спросила Синтия.

Илья Михайлович смотрел на доктора и не заметил, как побледневшая Мура незаметно тронула руку сестры и прошептала ей: «Надо ехать домой, и как можно скорее».

— Нормально. Доставай платок.

Синтия достала платок и, присев, размотала проволоку, стягивавшую горловину мешка, затем осторожно открыла его и посветила фонариком внутрь. Мы увидели беспорядочно свернутую одежду, пару сапог и один белый носок. Обернув руку платком, Синтия разгребла вещи. Там оказались пояс с кобурой и в ней пистолет, а также нагрудный медальон. Она вытянула его и при свете фонаря прочитала: «Кемпбелл, Энн-Луиза», потом опустила обратно в мешок и встала.

– Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, – пропела Брунгильда, стараясь отвести взгляд от магнетической синевы глаз нового знакомца, – здесь душно, у меня разболелась голова. Мы должны вас оставить.

— Знакомый фокус. В любом пособии описан. Одно непонятно: зачем ему понадобилось прятать ее одежду?

Я подумал и ответил:

– Был рад знакомству, – сухо ответил, пытаясь преодолеть чувство острой неприязни, доктор Коровкин и вместе с барышнями пошел к выходу.

— Наверное, ее должны были потом взять.

— Кто? Преступник? Или кто-то еще?

– Я еще не ухожу, – архитектор тронул за рукав глядящего вслед барышням Холомкова, – я вернусь, только помогу им сесть в экипаж.

— Не знаю. Но мысль о ком-то еще мне нравится.

Издали на дороге показались автомобильные фары, затем донесся шум мотора, и вскоре перед нами остановилась служебная машина защитного цвета. Мотор продолжал работать, светили передние фары. Я сунул руку к пистолету. Синтия последовала моему примеру.

Быстрым шагом Андрей Григорьевич нагнал доктора и барышень и вместе с ними вышел на улицу.

Дверца со стороны водителя распахнулась, и при свете лампочки в салоне мы увидели полковника Кента. Вытащив пистолет и не отводя глаз от нашего фонаря, он вылез из машины, захлопнул дверцу.

Пока доктор у края тротуара останавливал извозчика, Андрей Григорьевич с легкой улыбкой говорил барышням:

– Никак не ожидал встретить здесь этого неприятного типа. Надеюсь, он не очень испортил вам впечатление от выставки. Молва о нем дурная...

— Кто такие?

Тут подкатил извозчик. И пока Клим Кириллович поддерживал под локоть Брунгиль-ду, взбирающуюся по ступенькам в коляску, архитектор наклонился к уху Муры и прошептал: «Вы обронили перчатку, возьмите ее». Мура почувствовала, как в ее руке оказалась незаметно вложенная мягкая ткань, свернутая в комочек. – Она схватила ее судорожно, еще не понимая происходящего, и поспешила сесть в экипаж.

— Бреннер и Санхилл, полковник, — отозвался я.

– Надеюсь, наше знакомство продолжится, Андрей Григорьевич, всегда к вашим услугам. – Доктор Коровкин светло улыбнулся понравившемуся ему новому знакомому и велел кучеру ехать.

Прозвучало несколько формально, но когда тебя окликает вооруженный человек, шутки неуместны.

Мы не двигались. Он сказал:

Мура обернулась, архитектор глядел вслед удаляющемуся экипажу.

— Стоять на месте. Я сам подойду. Он приблизился и вложил пистолет в кобуру. — Опознал.

Глуповатые, немного театральные фразы, если не знать, что иногда человек получает пулю только за то, что валяет дурака вместо того, чтобы отозваться на оклик, назвать пароль и все такое.

Она судорожно сжимала руками, в мягких лайковых перчатках, еще одну перчатку, такого же неопределенно-темного цвета, из той же материи, с легким, едва уловимым запахом жасмина. Как эта потерянная перчатка оказалась у архитектора?

— Что вы здесь делаете? — сурово спросил Кент.

— Тут совершено убийство, Билл, — напомнил я. — Сыщики и уголовники всегда приходят на место преступления. А что вы здесь делаете?

Глава 15

— Не умничайте, Пол, ваши намеки оскорбительны. Я здесь за тем же, за чем и вы — хочу проникнуться атмосферой этого места ночью.

Пановский полностью отдавал себе отчет, что во всем Петербурге, да что там, в Петербурге, в России, только он, шеф сверхсекретного бюро Департамента полиции точно знал, какие основательные причины удерживали Государя Императора в Ливадийском дворце, заставляя его скрываться в Крыму и сказываться больным. Государь был недоволен и боялся возвращаться в столицу. Последняя шифрограмма, полученная оттуда и доставленная Пановскому, содержала всего несколько слов: «Осталось три дня. Торопитесь».

— Предоставьте мне быть сыщиком, полковник. Кстати, я рассчитывал видеть здесь ваших людей.

— Да, вероятно, надо было поставить сюда пару ребят. Но у меня тут ходят патрульные машины.

Лапидарность сообщения свидетельствовала о крайнем беспокойстве Императора. Пановский впервые подумал, что в случае невыполнения им взятых на себя обязательств ему может грозить смерть. Кто поручится, что Император не создал другого сверхсекретного . бюро – убирать таких, как он. Случись с ним, с Пановским, что-то – никому в голову не придет, что это отмщение царя Николая.

— Ни одной не видел. Так поставите?

Пановский сидел в явочном пунцовом кабинете ресторана «Семирамида» и опять ждал появления Ильи Холомкова, за ним послали с требованием немедленно явиться. Золотоволосые амурчики с расписного потолка двусмысленно подмигивали: один, с задранной до колен рубашонкой, прикладывал к улыбающимся губам розовый пальчик, а другим грозил ему – в чем Пановский видел неприятный намек.

— Поставлю, — обещал Кент и обратился к Синтии: — Почему вы так далеко оставили машину?

Шеф сверхсекретного бюро перебирал в уме события последних дней. Он мысленно сверял их с тайной, весьма скудной информацией, которую когда-то при личном свидании Государь заставил его выучить чуть ли не наизусть. Часть ее, определенная, конкретная, пригодилась ему в расследовании и поисках, туманные намеки только начали приобретать четкие очертания, – начали, да тут же стали ускользать прямо из-под носа. И добро бы он, Пановский, имел дело с искушенным противником, осмысленно и хитроумно противостоящим ему. Так нет, какие-то случайные люди оказывались на дороге, и своими непросчитываемыми действиями превращали и превращают его миссию во что-то кособокое.

— Мы решили прогуляться при луне.

Что удалось установить?

Кент хотел спросить — зачем, но увидел мешок.

— А это что у вас?

Первое. У князя Ордынского все-таки был ребенок, сын. Его выкрали из дома, зачем-то подбросили в витрину ширхановской булочной, и он замерз. Возможно, он умер раньше. Где же его похоронили? Или где он находится сейчас, если доктор Коровкин ошибся и ребенок был жив?

— Пропавшие веши, — ответила Синтия.

Второе. Фальшивое захоронение на Волковом кладбище посещал некто, переодевшийся в монаха Благозерского подворья. Или настоящий монах, спрятавший ребенка и взявший из его покровов документ, за которым шла охота, своими службами на могиле пытался скрыть, что захоронение фальшивое, отвести глаза следствию.

— Какие вещи?

— Ее одежда.

Третье. Монах мог взять только ребенка – живого или мертвого, – а документ мог находиться и в иконе, украденной из особняка. Он, Пановский, теперь почти уверен, что тайник, который они так безуспешно искали при обыске, находился в окладе иконы. Значит, если не икону, то документ оттуда могла взять и барышня Муромцева, которая проникла в кабинет князя. Может быть, по наущению монаха. Но зачем ей понадобился попугай? Агент Сэртэ чего-то недоговаривает, верно, была минутка, когда эта девица осталась в кабинете одна. Икону мог взять и сам Сэртэ, с него станет, – вещь дорогая. Итак, документ мог побывать в руках девчонки или еще в ее руках и находится, но нужен он монаху, если ребенок жив и теперь у него. Монаха найти не удалось, но девчонка может на него вывести, они непременно встретятся.

Я следил за тем, как Кент воспримет эту весть. Лицо, кажется, ничего не выражает, подумал я.

Слава Богу, есть еще исполнительные быстрые агенты – недаром получают немалое жалованье. Через извозчика удалось выяснить, что девчонка из семьи профессора Муромцева, друга Дмитрия Менделеева. Следовало, конечно, ворваться в профессорскую квартиру и перевернуть там все вверх дном – да очень это топорно, грубо. Можно ничего не найти, а шума потом в газетах не оберешься. Один Менделеев чего стоит. Заступится за своего друга, начнет копать да и вычислит, не дай Бог, истинную подоплеку. Великий ученый! Великий! А вот если установить денное и нощное наблюдение за профессорской дочкой, то можно аккуратно выйти на тех, кто препятствует успешному завершению императорского поручения.

— Где вы их нашли?

— На крыше женской уборной. Ваши люди подкачали.

Оставалось не вполне ясным – участвовал ли в деле доктор Коровкин. Случайно его вызвали в ту ночь в ширхановскую булочную или нет? Поставил он точный диагноз, ошибся или умышленно дал ложное заключение о смерти ребенка? Знал ли он, что ребенок – сын князя Ордынского? Агенты донесли, что доктор присутствовал при отъезде княгини с домочадцами. Наблюдал издалека, стоя на улице. Боялся попасться на глаза филерам? Правда, Холомков утверждает, что доктор Коровкин никогда не общался с князем Ордынским. Но что значат утверждения безмозглого Холомкова? Барышня Муромцева тоже с Ордынским не общалась, однако, под подозрением.

— Видно, да... Почему они там оказались — как вы думаете?

И самое главное, абсолютно достоверное. Княгиня приближается к своему ярославскому имению, в окружении челяди, никаких посторонних людей вблизи ее не видно. И ребенка при ней нет. В Москве ее догнал камердинер Григорий. Тоже без ребенка. Очень странно.

— Неизвестно.

Если серьезно отнестись к ее словам, сказанным Холомкову, – а сказала она, что не уедет из Петербурга, пока не найдет своего ребенка, – значит ли ее отъезд, что она его нашла? Или узнала о его смерти? Где же ребенок? Жив? Мертв?

— Вы закончили?

— На сегодня — да.

Конечно, наблюдение за княгиней и ее окружением будет продолжено. Но ограничиваться этим нельзя. Ребенка могут скрывать в другом месте. Тем более, если знают или догадываются, что мы, а может и не только мы, за ним и за документом, который должен быть с ним, охотимся.

— Что дальше?

На всякий случай следует сохранить наблюдение и за подворьем Благозерского монастыря. Иеромонах Амвросий явно что-то скрывал, вел себя странно. Там тоже может всплыть нечто интересное. Особенно, если на подворье пожалуют барышня Муромцева или доктор Коровкин. Тогда не останется никаких сомнений.

— Рассчитываем через час встретить вас на Джордан-Филдз, — ответил я.

Пановский вспомнил рослого послушника, коловшего на подворье березовые поленья, потом мелькнула мысль о березовом полешке в детском гробике. Но подобная логическая связь ни о чем не говорила, березовых поленьев по городу – в любом дворе найти можно.

— Буду... Между прочим, полковник Мур недоволен вами.

Осталось три дня, вспомнил он государево напоминание. Как будто он и сам не знал, что сроки проходят и приближается решающий день!

Да появится ли когда-нибудь, наконец, красавчик Холомков, херувим несчастный?

— Пусть пишет официальную жалобу, а не плачется вам в жилетку. Вы хорошо его знаете?

Илья Михайлович появился, стараясь скрыть неудовольствие и раздражение. Сколько можно заставлять его бегать в мерзкий кабинет, где он достаточно натерпелся унижений и оскорблений. Уговор, когда-то состоявшийся между ним и Пановским, на взгляд Холомкова, потерял свою силу. Он, Илья Михайлович, обещал служить у князя Ордынского и следить за его общением и почтой? Обещал – и свое обещание выполнил. Князя больше нет на белом свете. Служба окончена. В кои-то веки он, молодой и красивый мужчина, почувствовал себя свободным, начал возобновлять прежние знакомства и заводить новые, в чем по требованию Пановского долгое время отказывал себе, – и вот опять. Опять срочные вызовы, опять тайные свидания в опостылевшем кабинете ресторана «Семирамида»!

— Только через Энн.

Мы попрощались. Полковник пошел к своей машине на дороге, а мы продолжили наш путь по бревнышкам. Я нес пластиковый мешок.

– А, дорогой Илья Михайлович! – Расплывшись в широкой улыбке, Пановский встал из-за стола и направился к мрачному Холомкову. – Наконец-то я вас дождался. Понимаю, понимаю, вам уж и не очень хочется со мной встречаться. Но я-то должен поблагодарить вас за службу на пользу Отечеству. Раздевайтесь, присаживайтесь рядышком – отметим нашу встречу. Отметим, потому что все самое неприятное для вас позади, а впереди, если и есть что-то, то только приятное.

— Не очень-то ты ему доверяешь. Или я ошибаюсь? — спросила Синтия.

— Доверял вполне... Как-никак я знаю Билла больше десяти лет. Но сейчас... Не знаю, не знаю... У меня нет оснований его подозревать, но не сомневаюсь, что он что-то скрывает. Впрочем, как почти все.

Растерявшийся от непривычно дружелюбного тона Пановского Илья Михайлович насторожился и изучающе уставился на своего тайного мучителя. Потом медленно снял пальто, шапку, шарф, бросил их на кресло у входа и, ласково влекомый под локоток улыбающимся Пановским, последовал к столу.

— У меня такое же впечатление. Мы как будто приехали с тобой в маленький городок, где все знают друг о друге все, и v каждого — свои маленькие и большие тайны, но мы не можем их разгадать.

— Очень похоже.

– Решайте, дорогой Илья Михайлович, чем желаете усладить свою плоть? – Что закажем? Ради такого праздника, как сегодня, стоит и покутить. Я – угощаю. Не желаете ли телятину с вишнями? И к ней красного хорошего винца. Ах, жаль сейчас не время для моего любимого блюда – майской пулярочки! А то б непременно отведал и вас угостил. Но ничего, мы и так выберем что-нибудь стоящее, здешний повар всю каншинскую энциклопедию освоил. Мастер! – И Пановский, кривляясь, скрипучим тонким голосом фальшиво запел:

Я положил мешок в багажник, мы заняли свои места, Синтия включила стартер, потом смахнула что-то со своего плеча.

Бывало, подадут обедать, Уха стерляжья, соус, крем, Лимоном бланманже приправлен, Сижу и ничего не ем.

— Руки-ноги целы, солдатик? Может, в госпиталь, подлечить?

Он рассмеялся и похлопал обмякшего Холомкова по плечу.

— Нет, но голову мне надо проверить. Давай в Учебный центр.

– Нет, нет, братец, это не про нас. Мы-то все сметем и запьем хорошенько.

– Покутить я не прочь, – осторожно согласился Холомков, – но предполагаю, что встретились мы не только для этого. Кроме того, я и так вам очень обязан – злоупотреблять вашей добротой мне бы не хотелось. Пожалуй, ограничусь я сегодня простым комплексным обедом.

Глава 17

– Мудро, весьма мудро, – не стал спорить шеф сверхсекретного бюро, – сделаем заказ.

Мы прибыли в учебный центр около двадцати трех. Синтия припарковала «мустанг» у главного здания.

Посмотрим, что у нас в меню. Да, простенько.

Учебный центр в Форт-Хадли представлял комплекс из трех десятков панельных зданий убийственного темно-свинцового цвета. Несколько чахлых рощиц, немного травяного покрова и скудное наружное освещение, которого не потерпели бы на гражданке, но в армии мордобития, ограбления и судебные иски не превратились пока в большую проблему.

Но и неплохо по цене. Что же нам предлагают на целковый? Суп марилуиз. Консоме легюм.

Большинство зданий было погружено в темноту, кроме двух — вероятно, казарм или общежитий. В главном здании, в одном-единственном окне на первом этаже, горел свет. Мы пошли к парадному входу.

Пирожки разные. Стерлядь по-русски. Седло дикой козы с крокетами. Соус Поврат. Жаркое куропатки. Салат. Сыр баварский.

— Что здесь, собственно говоря, делают?

Пока официант выполнял заказ, Пановский продолжал развлекать Холомкова кулинарными байками и анекдотами, время от времени подливая ему в рюмку «Мартель». Но как только собеседники приступили к трапезе, Пановский прекратил паясничать и начал разговор, ради которого и вызвал на свидание агента. – Илья Михайлович, дорогой, понимаю, что вам пора остепениться, подумать о своем гнезде, найти достойную невесту. Конечно, Вам надо чаще бывать в свете, и я подумаю о выгодной для вас партии. Нет-нет, – успокоил Пановский Холмакова, явно испугавшегося открывающейся пред ним перспективны вступления в брак по требованию Пановского, – только в качестве доброго совета, рекомендации, дружеского участия. Вы – по вашим данным – заслуживаете самой блестящей невесты. Пора покончить с вдовством. Есть ли у вас кто-то на примете?

— Формально это филиал Учебного центра войск специального назначения Джона Ф. Кеннеди в Форт-Брэгге. В действительности же это всего лишь крыша.

– Я совсем одичал на службе у князя Ордынского, – пожалел себя Холомков, – не мог завязать длительных отношений с нужными фамилиями. Времени не хватало.

— Крыша чего?

— Здесь своего рода исследовательский центр. Здесь не учат, а изучают.

– Теперь, – обнадежил Пановский размякшего от «Мартеля» агента, – его у вас будет предостаточно. В любом случае, если у вас возникнет необходимость получить точную информацию о той или иной претендентке на вашу руку и сердце, – не стесняйтесь, непременно обращайтесь, поможем всенепременно. Брак – дело серьезное, важно не ошибиться. Это я вам как старший друг говорю, вовсе не для морали, да вы и сами знаете. Мне бы хотелось, чтоб в нашей доверительной дружеской беседе сегодня не осталось никаких неясностей или подозрений. Поэтому я, друг мой, прямо вам сообщаю, что просил прийти вас сюда, чтобы обратиться к вам с личной просьбой. Нет, нет, это не приказ, не поручение – речь идет о маленькой услуге, и ничего больше.

— Что изучают?

– Если речь идет о маленькой услуге лично для вас, я рад буду ее оказать, – с сомнением в голосе произнес Холомков.

— Как работает человеческий организм и как прекратить эту работу без применения огнестрельного оружия... Исследования у них в основном экспериментальные.

– Рад, рад, давайте выпьем за то, что, невзирая на всякие неприятности в прошлом, мы сохранили в себе и истинно христианское братолюбие, – воодушевлено улыбался Пановский, подняв рюмку.

— Страшные ты вещи говоришь, Пол.

Илья Михайлович начинал подозревать какую-то ловушку.

— Смелее, держись за меня. Пули тоже летают, и бомбы взрываются, но это еще не повод для паники.

– Что я должен сделать? – спросил он, осушив очередную порцию «Мартеля» и чувствуя, что его снова охватывает раздражение.

Из-за угла выехала полицейская машина, ослепив нас светом фар. Из машины вылез капрал Страуд и, козырнув, как положено, произнес:

– Ничего, практически ничего. Прошу вас отложить на три дня ваши наполеоновские планы по покорению женских сердец. Всего на три дня. Ненадолго, не правда ли?

— Вы здесь по делу?

— Да, мы из УРП, — сказал я и протянул удостоверение.

– И чем я должен заниматься в эти три дня? – нетерпеливо спросил Холомков. – В сущности, тем же, – рассмеялся Пановски, откинувшись на спинку дивана, – покорять женское сердце.

Светя себе фонариком, он изучил мое удостоверение, потом Синтии и спросил:

– За три дня? Вы переоцениваете мои чары, – самодовольно улыбнулся Илья. – кто она?

— Кого хотите видеть, сэр?

– Не сомневаюсь, она станет для вас легкой добычей, – заверил возгордившегося Холмакова шеф сверхсекретного бюро, – не дама высшего света, не аристократка. Не избалованная вниманием богатых поклонников актриса. Всего-навсего профессорская дочка. Недавняя гимназистка. Вам и надо-то лишь познакомиться с ней и постараться извлечь из нее как можно больше информации. Какой – я скажу позже. Видите, совсем необременительная просьба. Ее выполнение займет всего-навсего три дня, ни часом больше. И мне по-человечески будет огорчительно и обидно, если вы откажете мне в пустяковой просьбе.

— Дежурного сержанта. Вы нас не проводите, капрал?

– Что за девица? Как ее фамилия? Где живет? – Холмаков заинтересовался.

– Девицу зовут Мария Муромцева, младшая дочь профессора Муромцева. Она случайно впуталась в одно дело по глупости детской, а я человек гуманный. Зачем невинное дитя мучить, лучше тихо и незаметно помочь ей выбраться из опасной зоны.

— Обязательно, сэр. — Он направился вместе с нами к дверям. — Занимаетесь убийством капитана Кемпбелл?

– Муромцев, – протянул в раздумье Холомков, – а я знаком с его дочерьми. Сегодня днем на выставке декадентов с ними разговаривал. Несколько часов назад. Да, припоминаю. Мария – младшая. Нет, старшая мне больше по вкусу.

— Боюсь, что да.

— Позорище, иначе не скажешь.

– Вот как? Уже знаком? – Пановский резко дернулся. Неужели они давно знакомы и в сговоре? Он быстро понял, что это подозрение надо скрыть и продолжил спокойнее. – Что ж, оно и к лучшему. Значит, я правильное решение принял – обратиться к тебе. Это – перст божий. С кем были барышни?

— Вы знали ее? — спросила Синтия.

— Так точно, мэм. Не то чтобы хорошо, но видел несколько раз вечером здесь. Они все больше по ночам работают. Симпатичная дама. Есть какие-нибудь зацепки?

– Их сопровождал какой-то доктор со смешной фамилией, кажется Кобылкин или Лошадкин...

— Пока нет, — сказал я.

– Может быть, Коровкин?

— Вы, я вижу, тоже по ночам вкалываете?

– Похоже.

Мы вошли в здание. В комнате справа от небольшого фойе сидел дежурный штаб-сержант. Увидев нас, он встал. Последовал обмен приветствиями и формальностями.

– Ты с ним разговаривал?

— Сержант, мне хотелось бы заглянуть в кабинет полковника Мура.

– Совсем немного, он нервничал, что я оказываю знаки внимания Брунгильде – необычное имя у старшей, запоминающееся.

Сержант Корман — его имя значилось на нагрудной карточке — почесал в затылке, взглянул на капрала, потом произнес:

– Надо полагать, – выдержал паузу Пановский, – ты, представляясь барышням, упомянул, что служил секретарем у князя Ордынского?

— Я не могу показать его вам, сэр.

— Вполне можете. Пойдемте.

– Да, а почему я должен был это скрывать? Вы меня об этом и не просили, – забеспокоился Холмаков.

Сержант знал свои обязанности.

– Нет-нет, все правильно. И что, задавали они какие-то вопросы о князе?

— Не имею права, сэр. Нужно особое разрешение. У нас секретный объект.

– Их больше интересовала княгиня – и доктора, и младшую Муромцеву. Да, они любопытствовали, была ли она гречанкой, был ли у нее ребенок и что-то еще в этом духе.

Собственно говоря, в вооруженных силах не требуется ордер на обыск, но даже если он понадобится, ни один судья не выпишет бумагу, потому что его полномочия ограничиваются рамками военного трибунала. Значит, надо идти выше, по начальству.

– Тебе не показалось это странным?

— Полковник Мур хранит личные веши у себя в кабинете? — спросил я сержанта Кормана.

– Не показалось, – развязно усмехнулся Холмаков, – в газетах много писали о князе, о его смерти, об отъезде княгини. Что ж здесь удивительного? Иной раз и извозчики на эту тему рассуждают, и половые в ресторанах – грамотные все стали, газеты почитывают.

После некоторого колебания он ответил:

— Да, сэр.

– Ах, Илья, Илья, – вздохнул Пановский, – нет у тебя интуиции, нюха, чутья. Были б – цены бы тебе не было. Тебе нужен такой человек, как я, чтобы направлял тебя на верный след. Вот залюбовался ты на старшую сестрицу, а младшая-то покрепче орешек будет. Тихий омут. Там и черти водятся, как знаешь. Коли уж ты согласился попробовать пленить ее сердце, надо тебе быть во всеоружии. А то ведь ты небось ничего странного в ней не заметил.

— Отлично. Тогда принесите мне его расческу или щетку для волос.

– Почему ж, заметил. Неумеренно пользуется духами, на разные части туалета выливает разные благовония. Отсутствие вкуса, или растяпа. Нюх у меня есть, а на запахи особенно тонкий, – похвастался довольный собою агент.

— Не понял?..

– Как знать, как знать, – засомневался Пановский, – не удивлюсь, если она это сделала умышленно. С какой-то тайной целью.

— Он же должен чем-то причесываться. А мы подождем здесь. В случае чего ответим на телефонный звонок.

– Не пойму, в чем ее можно подозревать, – обиделся Холомков, – обычная девушка.

— Сэр, это секретный объект. Я вынужден просить вас удалиться.

– Дорогой мой, эта самая обычная девушка нашла способ проникнуть в кабинет князя Ордынского и – возможно! весьма вероятно! – похитила там из тайника документ, которого мы с тобой де смогли обнаружить.

— Могу я позвонить по вашему телефону?