– Я не могу доверять вам, – сказала она голосом, полным безнадежного отчаяния. – Мне кажется, вы тоже с большим удовольствием увидели бы меня мертвой.

– О нет, миледи, – произнес он тихо. Так тихо, что ей показалось, она это себе просто вообразила. – Только не я. Я бы предпочел видеть вас, живущей долго и счастливо.

Она издала возглас, означающий, что она ему нисколько не верит. Роланд повернул дверную ручку и открыл дверь. Дверь отчаянно заскрипела.

– И, в конце концов, какое значение имеет доверие, леди Кайла? Ведь ваш выбор очевиден: поедете ли вы со мной добровольно или мне придется везти вас силой?

Она смотрела, как он играет с ручкой двери, затем перевела взгляд на балконную дверь. Ее руки сами собой сжались в кулаки.

– Вы поймали меня в ловушку, милорд. На самом деле вы не оставляете мне выбора. В любом случае, я не могу победить.

– Да. Это именно то, что я сделал, – спокойно произнес Роланд и вышел из комнаты.



Оказывается, у нее серые глаза.

Не зеленые, не голубые, а серебристо-серые с черными искорками. Он никогда еще не видел ничего подобного.

Она задумчиво ехала подле него на своем могучем вороном жеребце, молчаливая и настороженная. И в то же время она внимательно наблюдала за ним, за вооруженными людьми, которые ехали вокруг, стараясь не замечать ее настороженных взглядов.

Платье, которое Роланд приобрел для нее у жены хозяина гостиницы, было ей совсем не впору, оно болталось на ее тонкой фигуре, но Кайла безропотно приняла его от Роланда, не говоря ни слова, и послушно переоделась в комнате, которую Роланд для нее снял. Разумеется, комната эта очень хорошо охранялась.

Таким образом было положено начало ее молчанию. Она ни разу не нарушила его с тех пор, как вышла из этой комнаты, одетая в совершенное уродство коричневого и зеленого цветов. Без единого слова она села в дамское седло, которое он приготовил дня нее. Лишь слегка приподняла брови, словно это ее удивило.

И вот однажды - а дело было раннею зимой - вялый и скучный, грустный и печальный шёл я по лесу.

Без сомнения, она прекрасно умела ездить верхом и на неоседланной лошади выглядела грациозно, как сильфида. Должно быть, она ездила так бог знает сколько времени. Но Роланд не мог привезти ее в Лондон в таком виде: одетой в мужской костюм, верхом на неоседланной лошади. Генри бы этого не одобрил.

\"Всё плохо, - думал я. - Жизнь моя никуда не годится. Прямо и не знаю, что делать?\"

Даже теперь, в этом нелепом одеянии, она казалась ему юной колдуньей, царицей друидов, внезапно вышедшей из леса, чуждой этому миру насилия, пота и боли. Волосы, словно живой огонь, кожа такая чистая и гладкая, что лицо ее казалось вылепленным из алебастра. И эти глаза – странные, нездешние, колдовские глаза, словно солнечный свет, просочившийся сквозь грозовые тучи. Глядя на нее, он недоумевал, как она смогла выжить здесь, в диких горах. Определенно, тут было какое-то колдовство, хотя она и сама казалась иногда неразрывной частью этой дикой природы. Молчаливой, осторожной феей, вырванной из привычного для нее сказочного мира.

Роланд много раз видел, как она протягивает руку, чтобы погладить по шее коня, на котором ехала. Но это было единственное свидетельство того, что она как-то реагирует на действительность. Можно было подумать, что ее везли на казнь.

\"Клей!\" - услышал вдруг я.

Разумеется, она сама именно так и думала. И Роланд не мог винить ее за то, что она ему не доверяла. Он и сам не смог бы назвать ни одной причины, по которой ей стоило бы это делать. Да и трудно было бы ожидать какого бы то ни было доверия после всего, что произошло между ними.

- Чего ещё клеить?

У нее были причины подозревать его во всех смертных грехах. И, должно быть, у нее были чертовски веские причины, раз она смогла выжить одна в горах в эти последние недели после резни да еще и пробралась к нему через всю Шотландию. У нее были причины выжить и множество причин – презирать его.

\"Клей! Клей!\" - кричал кто-то за ёлками.

При мысли об этом ему становилось обидно и досадно, хотя он и сам не вполне понимал, почему. С чего бы ему беспокоиться о том, что именно она о нем думает? Она вовсе не обязана любить его за то, что он старается оберегать ее. У него есть служебные обязанности, есть долг чести, и если она этого не понимает, то так тому и быть. И уж, конечно, это ни в коем случае не может заставить его свернуть с выбранного пути.

Роланд Стрэтмор никогда не допускал, чтобы эмоции мешали осуществлению его планов. Эмоции были для него непозволительной роскошью – слишком утомительной, сбивающей с толку. В тех редких случаях, когда он позволял им завладеть его душой, они не давали действовать разумно и сконцентрироваться на главном. Одни словом, он в эмоциях не нуждался.

Вдруг я заметил под ёлкою снежный холмик. Я сразу понял, что это муравейник под снегом, но в муравейнике зияли отчего-то чёрные дыры. Кто-то нарыл в нём нор!

Единственное чувство, которому он давал волю, было чувство юмора. Почти всегда и во всем он мог разглядеть смешную сторону. Вот и сейчас на все происходящее он смотрел с явной иронией, отчего на его лице постоянно играла кривая улыбка, которую многие знавшие его люди научились побаиваться. Он допускал, что чувство юмора у него довольно странное, но уж какое есть, ничего с ним не поделаешь. В самом дальнем, укромном уголке своей души он даже радовался, что не может отказаться от этого едва ли не последнего, доступного ему чувства.

Я подошёл поближе, наклонился, и тут из норы высунулся серый длинный нос, чёрные усики и красная шапка и снова раздался крик:

Но все-таки гораздо легче было бы не чувствовать вообще ничего.

\"Клей! Клей! Клей!\"

Отсутствие чувств помогло ему преодолеть свое прошлое и добиться существующего положения вещей, которое его вполне устраивало. Он всегда считал, что прозвище Цербер никак ему не подходит хотя бы уже потому, что этот мифологический адский пес испытывал кое-какие чувства, например демоническую ярость и гнев. Сам Роланд никогда ничего подобного не испытывал. Почти никогда.

О тех мрачных случаях из своего далекого прошлого, когда слепая ярость овладевала всем его существом, он предпочитал не вспоминать. К счастью, в его теперешней жизни осталось не так уж много вещей, которые могли бы ему об этом напомнить.

И, размахивая зелёными крыльями, вылетел из муравейника наружу Муравьиный царь.

В то же время такие понятия, как честь, справедливость, возмездие, занимали в его жизни существенное место. Они не несли в себе таких туманных, раздражающих и смущающих душу подводных течений, которыми всегда были пронизаны чувства и эмоции. Он жил по строгим, четким и ясным правилам, и это его вполне устраивало, так как позволяло делать то, что он хотел и должен был делать, служа своему сюзерену и защищая свои права владельца графства Лорей. Сейчас он должен был доставить Кайлу Уорвик королю, после чего Генри позволит ему отправиться в свой фамильный замок. Таково было соглашение. И сначала Роланд так и намеревался завершить это не слишком приятное дело.

От неожиданности я отпрянул, а царь Муравьиный полетел низом между деревьями и кричал:

И то, что у леди Кайлы оказались такие удивительные глаза, которые пронзали его насквозь, не имело для него ровным счетом никакого значения. И то, что ее волосы сверкали, как пламя, вобрав в себя все богатство осенних красок в солнечный день, – это тоже был всего лишь любопытный факт. Впрочем, она все же имела для него какое-то значение, так как тревожное сомнение, поселившееся в его сердце, было вызвано как раз теми самыми отголосками когда-то живых эмоций, с которыми он так старательно пытался покончить и которые теперь молили его восстановить справедливость.

\"Клей! Клей! Клей!\"

Что ж, пожалуй, он это сделает. Он замолвит за нее словечко Генри, пошлет своих людей более тщательно покопаться во всех деталях убийства Глошира и леди Роузмид – тайно, разумеется. Но это все, что он может для нее сделать, и это, конечно, гораздо больше того, что от него ожидают. Вполне достаточно.

\"Тьфу ты пропасть! - думал я, вытирая пот со лба. - Клей, говорит. А чего клеить-то? Чего к чему приклеивать? Ну и жизнь!\"

Что же касается самой Кайлы, что ж, никто не требует, чтобы она платила за грехи своего отца. Хотя она упорно отказывается помочь ему и категорически не желает отвечать на его вопросы, касающиеся как самого убийства, так и последующего за ним побега ее отца, брата и ее самой, ей все же придется ответить Генри. Но это уже будет проблема Генри, а не его, и слава богу! Его ждет Лорей.

С леди Кайлой все устроится самым благоприятным образом, в этом Роланд был уверен. У молодой красивой женщины, да еще такой богатой наследницы, не будет недостатка в покровителях при дворе. Даже если ее семья обесчещена, и даже если ей самой придется пробыть несколько месяцев в Тауэре, ожидая королевской воли…

Между тем Муравьиный царь отлетел недалеко, опустился на землю. Тут был другой муравейник, в котором тоже чернели норы. Царь нырнул в нору и пропал в глубине муравейника.

Но это уже не его проблемы…

Тут только я понял, кто такой Муравьиный царь. Это был зелёный дятел.

Не всякий видывал зелёного дятла, не в каждом лесу живут они. Но в том лесу, где много муравейников, обязательно встретишь зелёного дятла.

Днем они остановились, чтобы перекусить. Леди Кайла сидела в стороне от всех, задумчиво жуя пирог с мясом, который он ей дал. Рядом топтался черный жеребец и дышал ей в затылок. Роланд молча наблюдал, как она протянула жеребцу на ладони яблоко, которое тот с благодарностью взял своими мягкими губами.

Муравьи - любимое блюдо зелёных дятлов. Зелёные дятлы очень любят муравьев. А муравьи зелёных дятлов терпеть не могут.

Кайла смотрела, как жеребец жует яблоко, и думала о том, что ей надо как-то его назвать. Малкольм жеребца никак не звал, во всяком случае, она никогда не слышала этого. Теперь это ее забота и ее право.

\"А мне-то как быть? - думал я. - Я люблю и тех и других. Как быть? Как в этом во всём разобраться?\"

– Мы найдем тебе чудесное имя, дружок, – прошептала она, склонив голову набок. – Какое ты предпочитаешь?

Пошёл я потихоньку домой, а вдогонку мне кричал Муравьиный царь:

Люди Роланда сейчас почти не обращали на нее внимания, но сначала… Никогда еще она не являлась объектом столь откровенных оценивающих мужских взглядов, тем более таких беспардонных. Она привыкла к уважительным взглядам знакомых ее отца и матери. Да и в выразительных взглядах придворных, которые они бросали на нее из-за своих вееров и роскошных носовых платков, также не было ничего оскорбительного. Это было даже забавно.

\"Клей! Клей! Клей!\"

Но дерзкие, откровенные взгляды солдат казались ей просто возмутительными. От смущения ей захотелось плотнее закутаться в плащ и спрятать голову под капюшоном.

- Ладно, ладно, - бормотал я в ответ. - Буду клеить! Буду! Короче постараюсь.

СНЕГОДОЖДЬ

Вместо этого она откинула плащ так, чтобы он лежал вокруг нее свободными складками, и с вызовом подняла голову, стараясь с ледяным достоинством встречать эти наглые, оскорбительные взгляды. Она покажет им, что ее нисколько не трогают их тупые, животные чувства, что она замечает их не больше, чем назойливых мух, жужжащих вокруг ее коня.

Я выглянул в окно узнать, какая погода, и не понял, что там на улице снег или дождь?

Кайла встала, поправив юбку и все так же игнорируя окружающих ее мужчин. Она повернулась к своему коню и принялась ласково поглаживать его по носу. Жеребец доверчиво уткнулся ей в плечо.

Мутным, серым был воздух, и с неба летело на землю что-то непонятное. Были видны и дождевые капли и вялые снежинки.

– Может быть, Адонис? Как тебе, нравится? – Конь ткнулся носом в ее ладонь и фыркнул.

- Снегодождь. Опять снегодождь.

– Нет? Ну хорошо, а как насчет Аполлона? Или, может, Приам? Зевс?

Как долго, как мучительно вставала зима в этом году. Выпадет снег - и сразу весело станет. Достанешь санки - и на горку, кататься. А пока едешь на санках с горы, снег уж растаял, пашешь носом землю.

– Остер, – раздался сзади нее низкий, чуть насмешливый голос. – Назовите его Остер. Так называют сильный ветер.

- Что за времена? Что за зимы? - вздыхала Орехьевна. - Никогда теперь не будет настоящей зимы.

Жеребец кивнул.

- Надоел снегодождь, - говорил я. - Нужен снегопад.

Как-то в конце декабря, ночью, вышел я на улицу.

Кайла даже не потрудилась повернуть голову, чтобы взглянуть, кто подошел. Она и так узнала голос.

Все зимние звёзды и созвездия были передо мной. И небесный охотник Орион, и Псы - Большой и Малый, - и Возничий, и Близнецы.

– Не слишком учтиво вмешиваться в разговор леди, лорд Стрэтмор.

- Что же такое делается-то? - обратился я к Ориону. - Снегодождь.

– Даже если леди разговаривает с лошадью? – невинным тоном поинтересовался он.

И тут тряхнул Орион плечом, и с плеча его полетела на землю звезда, за нею - другая, третья. Начался настоящий декабрьский звездопад.

Она бросила на него бесстрастный взгляд.

Затихли скоро звёзды, угасли, и откуда-то из чёрных глубин ночи явились снежинки. Звездопад превратился в снегопад.

– В любой разговор. Но, разумеется, я не ожидаю от вас понимания таких тонких и, по-видимому, незнакомых вам вещей, как учтивость.

Повалил снег валом, и вся деревня - дома и сараи - превратилась вдруг в сказочный город.

И сразу мне стало ясно, что снег этот лёг окончательно и надолго и будет лежать до тех пор, пока виден на небе Орион. Значит - до самой весны.

– Ему подходит имя Остер. – Роланд провел своей сильной рукой по лоснящейся черной шее жеребца. – Это хорошее имя для настоящего коня.

Кайла чуть нахмурилась.

СНЕГИ БЕЛЫ

– Остер, – произнесла она неуверенно, только чтобы посмотреть на реакцию коня. Тот тут же повернул в ее сторону голову. – Ну что ж, хорошо. Раз тебе нравится, пусть будет Остер. – И она с недовольным видом пожала плечами.

Холодные уже наступили времена. Тёмные настали долгие ночи. Вечерами всё сидит Орехьевна у окна, вяжет варежки и напевает:

У меня пред окном

Роланд не мог бы сказать, почему, но ему было очень приятно слышать ее голос, пусть и недовольный. Чуть хрипловатый, он каким-то непостижимым образом притягивал его, намекая на неясные ощущения и желания, о которых сама она, возможно, даже не подозревала.

Распустилась сирень...

Пока не подозревала.

– Остер, потому что он быстр, как ветер, – заметил он, стараясь отвлечься от мыслей о невысказанных обещаниях, которые таились в звуках ее голоса.

- Сирени теперь долго не дождаться, - сказал я. - Про сирень - не время петь. Зима на носу. Грачи последние улетают.

– Да, пожалуй, – одобрила Кайла, на этот раз не выказав недовольства.

- Про сирень всегда время петь. И зимой, и летом.

В ее памяти возникла восхитительная картинка: как-то пару недель назад она оказалась в долине, раскинувшейся среди гор. Это была совершенно сухая и ровная долина, без камней и оврагов, зеленое море колышущейся травы с розовыми и пурпурными вкраплениями. И тогда она отпустила поводья, предоставив своему жеребцу полную свободу. Он словно ураган помчался вперед, едва касаясь земли, а она, смеясь и плача от восторга, приникла к его шее и с замиранием сердца глядела, как летят ей навстречу и проносятся мимо цветные пятна вереска.

– Неужели вам так нравится языческая мифология, миледи?

Она отложила вязанье, глянула в потолок и вдруг запела:

Кайла обернулась и увидела, что Роланд внимательно ее изучает. Тогда она нырнула под шею жеребца, сделав вид, что хочет проверить удила.

- Снеги белы выпадали.

– Я нахожу ценными любые знания, лорд Стрэтмор. Особенно историю, которая многому может нас научить.

– В самом деле.

- Охотнички выезжали! - подхватил я.

Видимо, он не собирался ничего больше добавлять, но продолжал смотреть на нее почти так же пристально и дерзко, как и его люди. Так как с удилами было все в порядке, Кайла вздохнула и повернулась к нему, отвечая смелым прямым взглядом. Легкий ветерок дунул ей в спину, облепив лицо выбившимися из прически прядями волос. Кайла нетерпеливо откинула их назад.

Так мы пели и глядели в потолок - наверно, потому, что откуда-то оттуда, из высот запотолочных, ожидали мы снега.

– Мы готовы ехать, милорд? Мне стало надоедать наше путешествие, и хотелось бы как можно скорее добраться до места.

Роланд сжал челюсти.

А наутро, когда я проснулся, Орехьевна сказала:

– Да, миледи, – сухо ответил он.

Низко поклонившись, Роланд развернулся и отошел. Кайла услышала, как он повелительным, лишенным каких-либо эмоций тоном отдает приказ солдатам готовиться в путь.

- Накликали мы с тобой, зазвали, наманили...

День был слишком чудесным, чтобы думать о смерти, но Кайла думала именно о ней. Они ехали неторопливым шагом; очевидно, теперь, когда ее схватили, не было никакого резона загонять лошадей, чтобы быстрее добраться до Лондона. Впрочем, ее это вполне устраивало.

Необыкновенно светло было в избе. Серебряный, снежный свет шёл из окон.

Чем дальше они ехали на юг, тем чаще им попадались рощи, которые вскоре превратились в густые, но светлые леса, так как на огромных, старых ясенях, дубах и кленах только-только распускались первые листочки, и солнечные лучи беспрепятственно проникали до самой земли. Зато внизу сквозь прошлогодние листья уже пробилось множество первых весенних цветов, разлившихся по лесу голубыми, сиреневыми и желтыми озерцами. Среди зеленеющих ветвей звонко пели птицы, приветствуя весну.

Я надел валенки, выскочил на улицу.

Спокойный неспешный ход лошади укачал Кайлу, и она погрузилась в состояние, похожее на дрему, когда мысли свободно скользят от одного предмета к другому беспорядочно, но плавно. Подбородок ее опустился на грудь, глаза то и дело сами собой закрывались.

Первый снег этого года ровно и плотно лёг на землю. Всё покрыл: и крыши, и дорогу, и дальние лесные поляны.

Она не думала, что король Генри казнит ее. Ведь ее, в конце концов, никто не обвиняет в убийстве. Все, что она сделала, это сбежала вместе с отцом и братом, и если ей придется что-то объяснять, она всегда может сказать, что ее заставили уехать против воли.

Сосед наш, Ляксандрыч, вышел на улицу, и тоже в валенках.

Но, конечно, она никогда так не скажет. Она не станет лгать ни королю, ни кому бы то ни было еще даже ради того, чтобы спасти собственную жизнь. Ее преданность своей семье не подлежит сомнению, и неважно, какую цену ей придется за это заплатить. Она прямо скажет всю правду королю, хотя это совсем не то, что ему бы хотелось услышать. Что ж, пусть думает и выбирает.

Нет, она, конечно, не думает, что Генри отправит ее на плаху, это также очевидно, как и тот факт, что она ему нравится. Впрочем, ее отец тоже очень нравился королю, вспомнила она с горечью.

- Вот теперь и считай, - сказал Ляксандрыч. - Через сорок дней ляжет настоящий снег, а это - первая пороша. Она скоро растает.

Она несколько раз встречалась с королем Генри, и при каждой встрече он находил время, чтобы поговорить с ней, взять ее за руку и даже, особенно в последнее время, сделать ей несколько изысканных комплиментов. Кайла была уверена, что именно по этой причине придворные кавалеры бросали на нее долгие заинтересованные взгляды. Но при этом Генри никогда не обращался с ней так вольно, как с большинством других молодых женщин при дворе, чему Кайла была не раз сама свидетельницей. В то время она думала, что все дело в ее отце, которого король любил, или, возможно, в ее матери, которая когда-то была любимой придворной дамой королевы Матильды.

СОЛНЦЕ И СНЕГ

И теперь Кайла думала, что король едва ли окажется столь жесток, чтобы всего лишь за побег казнить женщину, к которой когда-то обращался со словами: «Наш бесценный рубин».

Но какое же наказание ее может ждать? Она ни за что не признает вину своего отца. Она не станет извиняться за то, что сбежала с ним. И она никогда не простит Генри за то, что тот преследовал ее семью, довел до гибели отца и брата. Она совсем не была уверена, что сможет сдержаться настолько, чтобы при встрече не выказать ему все свое презрение.

С утра багряное, днём лимонное, стало к вечеру зимнее солнце цвета ягоды морошки.

Конечно, Генри, как она слышала, человек умный и справедливый, но он едва ли стерпит, если она при всех станет дерзить ему. Впрочем, возможно, он захочет увидеться с ней с глазу на глаз. Тогда еще не все потеряно. В этом случае он, может быть, будет более снисходителен.

Но тепла морошка-ягода, а зимнее солнце - прохладно. Чуть скользят его лучи по деревьям и крышам домов, скользят-пролетают по снежным сугробам.

Чем больше Кайла думала об этом, тем больше ее охватывало уныние. Ужасное чувство одиночества и дурные предчувствия разъедали душу. Каким бы ни было ее будущее, на нем всегда будет лежать тень бесчестия, пока она не найдет способ очистить имя ее отца от позора. А на это у нее было очень мало шансов. И лорд Стрэтмор уже продемонстрировал ей это.

Ослабело зимнее солнце, никак не может согреть снег, растопить, привести поскорей весну. Быстро склоняется солнце за лес, уходит с небесного склона.

Известие о ее помолвке в прошлом году с человеком, который сейчас ехал рядом с таким равнодушным, непроницаемым лицом, было неожиданным, но отнюдь не неприятным. В то время она уже помогала матери вести дом сначала не очень охотно, но затем, войдя во вкус, стала выбирать себе те обязанности, которые интересовали ее больше всего. Ее добрая мама была терпелива с ней, им было очень хорошо вдвоем, счастливые месяцы сливались в годы, и хотя они старались не упоминать об этом, им обеим было очевидно, что для Кайлы пришло время, когда она должна была выйти замуж.

Коннер полушутя-полусерьезно говорил, что они просто не смогут обойтись без своей любимой доченьки, потому что кто же теперь станет утешать повара, когда на того нападают его вспышки раздражительности из-за задерживающегося ужина? И кто будет играть с ним в шахматы каждый вечер? И кто будет готовить для него особое вино, которое он так любит? Этот список был настолько длинным и нелепым, что даже мама вздыхала и качала головой. Но, по правде говоря, они оба радовались за нее, несмотря на то что им действительно было грустно с ней расстаться.

Солнце и снег вроде бы не такие уж большие друзья. Всю зиму старается солнце растопить снег, да ничего не выходит.

Сама Кайла была ошеломлена известием о своей помолвке и в то же время необычайно взволнована. Брак означал, что у нее теперь будет свой собственный дом, а может быть, даже замок. И новое имя, и новая семья, и рядом с ней теперь всегда будет муж. Уверенная, что все мужчины похожи на ее отца, Кайла радовалась тому, что сможет создать семью, похожую на ее собственную.

Как-то вечером шёл я по лесной дороге, смотрел, как сверкает снег под последними солнечными лучами, и вдруг понял, что солнце вовсе и не старается растопить снег. Оно ласкает снег утром багряными, днём лимонными, а вечером лучами цвета ягоды морошки.

Все это было задолго до того, как она услышала о репутации человека, прозванного Цербером. Уверения ее отца, что Стрэтмор – настоящий джентльмен и вообще хороший, благородный человек, поддерживали ее надежды. Эта точка зрения была спорной, но ведь, в конечном счете, у нее не было выхода, и то, что ее отец одобряет выбор короля, как-то все же успокаивало.

Ласкает его, балует. Ладно уж, полежи, брат, полежи в лесах до весны.

И именно голос отца прозвучал в ее голове в тот критический момент в темной гостиничной комнате, когда она удержала руку с кинжалом, приставленным к горлу Стрэтмора.

Кайла была вполне уверена, что легко могла бы отнять у него жизнь. Она искусно владела кинжалом, и в тот момент ее переполняла ненависть. Это было бы только справедливо, так как он заслужил смерть.

ЧЕРНОЕЛЬНИК

Но перед ней вдруг возникло лицо отца, и его голос прозвучал в ее ушах. Она вспомнила те слова, которые он произнес, когда она прибежала к нему в панике, услышав разговоры слуг: «Не верь тому, что говорят об этом человеке, моя голубка. Не верь завистникам, которые рисуют его черной краской. Он прекрасный и достойный человек и будет тебе очень хорошим мужем…»

Скрытые от глаз, в глубине леса прячутся чёрные ёлки.

Коннер любил его. Коннер так высоко его ценил, что готов был отдать ему свою единственную обожаемую дочь. Так что именно ему, Коннеру Уорвику, преступнику, которого он преследовал, Стрэтмор был обязан жизнью, неважно, знал ли он об этом, ценил ли.

Если случайный человек забредёт в черноельник, он и не заметит, куда попал. Вроде бы все ёлки зелёные, а они-то - черны.

Что ж, Стрэтмор жив, и сожалеть об этом было теперь бесполезно. Лучше подумать о том, что ждет ее впереди.

Разумеется, замуж за него она не выйдет. Да и вообще, она теперь едва ли когда-нибудь выйдет замуж, так как кто же из благородных дворян захочет взять ее в жены? Разве только тот, кому захочется прибрать к рукам ее наследство да выслужиться перед королем. Одна только мысль о том, чтобы стать женой такого бесчестного, низкого человека, казалась Кайле отвратительной.

Точно так получается и с берёзами. Люди давно привыкли, что берёзы белы, и не замечают, что среди них много розовых.

Этого она уж точно не вытерпит. Лучше умереть.

Глубокой зимою, в оттепель, наткнулся я на чёрные ёлки. Ветки их были завалены снегом, и я не сразу понял, что они черны. И вдруг увидел, как зияет под снежными шапками странная чернота.

Впрочем, как недавно объяснил ей Стрэтмор, выбор у нее небольшой. Ее привезут в Лондон и запрут в Тауэре на несколько дней, или недель, или, может, даже месяцев. Там она будет покорно ожидать монаршего решения ее дальнейшей судьбы. И если ей очень повезет, ее выдадут замуж за какого-нибудь наименее благородного и достойного человека, ожидающего от нее искренней благодарности, чтобы потом все оставшуюся жизнь ей напоминали, как ей вообще повезло, что нашелся хоть кто-то, согласившийся взять ее в жены.

И она будет тихо стареть и блекнуть, нежеланная, всеми покинутая, осуждаемая и осмеянная. Навечно.

Стало как-то не по себе.

Но она еще может бежать!

И тогда ее жизнь, какой бы она ни была, вновь будет принадлежать только ей самой.

Я и раньше слыхал про чёрные ёлки, но думал, это так - болтовня.

Кайла прикрыла глаза, спрятавшись от ярких красок весеннего дня, но даже сквозь закрытые веки солнце просвечивало красноватыми бликами. Остер спокойно шел, не сбиваясь с шага, и тогда она расслабилась в седле, чуть склонившись набок. Голова ее упала на грудь. В следующую минуту она опасно наклонилась влево, словно собираясь упасть с седла.

Огляделся.

Послышался приказ остановиться. И через мгновение ее уже подхватили большие сильные руки и сняли с лошади. Кайла, притворившись, что только в этот момент очнулась, медленно открыла глаза.

– О боже! – воскликнула она, надеясь, что ее смущение выглядит достаточно правдоподобно.

Чёрных ёлок было немного. Они стояли поодаль друг от друга и всё-таки окружали меня кольцом. Тут стало совсем неприятно, что ёлки кольцом, а я - в середине.

– Миледи. – Лорд Стрэтмор пересадил ее к себе на лошадь и теперь смотрел на нее сверху вниз; на обычно бесстрастном лице его была написана искренняя тревога. – С вами все в порядке?

\"Окружают, - подумал я. - Сейчас двинутся, и мне - конец\".

Она полулежала в его седле, откинувшись назад, голова покоилась на его плече. Он был достаточно близко, чтобы она смогла наконец как следует рассмотреть его, возможно, впервые в жизни. Ведь за весь долгий день пути она старалась вообще не смотреть в его сторону.

От странного чувства, похожего на сожаление, у нее вдруг сжалось сердце, потому что он был очень, ну просто неправдоподобно красив. И он выглядел действительно обеспокоенным. Она даже могла поклясться, что увидела сочувствие, мелькнувшее в его зеленовато-голубых глазах, светящихся, словно морская вода в солнечный день.

Но ёлки не двигались. И ничто не двигалось, не шевелилось в глубоком зимнем лесу.

«Дурочка, – отругала себя Кайла, – выбрала время поддаваться очарованию этого негодяя». Она подняла чуть дрожащую руку к горлу, словно в страхе, и заметила, что он, не отрываясь, следит за ее движением. Этот взгляд, такой волнующий, заставил ее смутиться, она едва не отказалась от всей затеи. Но отступать было некуда. Там ее ждал лишь Тауэр.

Тронул я чёрную ветку, и тут же обрушилась на меня с макушки снежная лавина, завалила снегом, снег набился за воротник.

– Милорд… я так устала. Пожалуйста, не могли бы мы остановиться и немного отдохнуть?

- Ладно, ладно, - сказал я. - Не буду я вас трогать, не буду.

Он передвинул руку и, обхватив снизу свою драгоценную ношу, прижал ее к себе жестом собственника, защищающего свое имущество. Острые уголки звеньев его кольчуги впились ей в кожу.

– Я давно не спала, – добавила она тихо, что, в общем-то, было правдой.

В руке у меня остались три еловых иголочки. Они были чёрные как уголь, а пахло от них обычной зелёной смолой. Я спрятал их в спичечный коробок.

Она постаралась расслабиться еще больше, стараясь в то же время не соскользнуть с лошади.

Присел на пенёк, посидел, посмотрел.

Роланд еще сильнее сжал ее в своих объятиях. От него исходил довольно сильный терпкий запах, может быть, хвои, пота и еще земли, который сначала показался ей неприятным, но в то же время вызывал в ней какие-то странные, тревожащие чувства. Смущенная, немного растерянная, она уткнулась носом в его грудь, пытаясь унять беспокойство и привести в порядок вдруг разом взбудораженные эмоции. Совершенно неожиданно ей захотелось как можно дольше оставаться в его объятиях. Ей безумно нравилось это ощущение безопасности и спокойной уверенности, которое давали обхватившие ее сильные, надежные руки, хотя она совершенно не представляла, откуда оно взялось.

Он спешился, продолжая держать ее на руках почти без всяких усилий, и снова крепко прижал ее к себе.

Лес был завален снегом, но здесь, в черноельнике, было особенно глухо и темно. Совсем мало дневного света проникало в эту глухомань, а ёлки вбирали в себя свет, прятали под ветки, прижимали к стволам.

– Мы остановимся здесь на ночлег, – объявил он громко. – Это место ничем не хуже любого другого, и у нас все равно осталось не более часа светлого времени.

- Ну вот, - сказал я Орехьевне, вернувшись домой. - Видел чёрные ёлки. Три еловых иголочки принёс.

Он бережно отнес ее на сухую моховую кочку под деревом и опустил на землю.

– Отдыхайте, миледи. Сейчас мы поставим вашу палатку.

- А Дедку-то видел?

От этих слов, пронизанных беспокойством и заботой, Кайла вдруг почувствовала себя виноватой, но тут же постаралась избавиться от этих неуместных эмоций. Сейчас она не может позволить себе потерять хладнокровие и присутствие духа. И не имеет значения, насколько ей хорошо с ним. Он ей не друг, а всего лишь заботливый тюремщик, и не стоит забывать об этом.

- Какого Дедку?

Кайла постаралась сконцентрировать свои мысли на грядущей встрече с королем, на крохотной, неудобной камере в Тауэре, которая ждет ее в конце пути.

И она стала вспоминать свой тайный визит в Тауэр к человеку, который позже был обезглавлен.

- Ну как же. Там, в глубине леса, стоят кольцом чёрные ёлки, а посредине Чёрный Дедко сидит. Там прячутся самые чёрные силы, таятся под ёлочками. Как же ты Дедку-то не видел?

Когда она была совсем юной, то представляла работу своего отца как увлекательное романтическое приключение. Поэтому, думала она, все так любят и восхищаются им. Она всегда хотела быть похожей на него, хотела такой же захватывающей, увлекательной жизни.

- И не знаю как.

Никто никогда не говорил ей, что должность чрезвычайного уполномоченного короля может исполнять только мужчина. Ни мать, ни отец никогда не использовали эту отговорку. Вместо этого они попытались объяснить, что Коннер делает свое дело, и это всего лишь дело, причем не слишком приятное. Да, конечно, говорила Элейн, это очень приятно, когда король тебя ценит и любит. Конечно, признавал ее отец, это иногда очень интересно – встречаться с новыми людьми из далеких стран.

- Да ты вспомни. На пенёчке не Дедко ли сидел?

Но Кайла не понимала скрытых предостережений своих родителей. Она не желала верить в то, что служба королю может быть связана с чем-то мрачным или жестоким. Она захотела сама пойти в Тауэр, с которым, как она знала, была связана большая часть работы ее отца. А скорее всего, именно потому, что это было ей категорически, строжайше запрещено.

- На пенёчке я сам сидел.

Итак, она решила все устроить сама. Скопив некоторую сумму из своих карманных денег, она подкупила сына одного из служителей Тауэра, который согласился провести ее, но только при строжайшем уговоре, что она никогда никому ни слова об этом не скажет.

Она нарядилась мальчиком и была представлена коменданту как друг его сына. Тот поворчал немного, но затем согласился провести их, наказав не открывать рта и вообще вести себя тише воды, ниже травы, когда он будет разговаривать с предателем.

- Ну-ну, - сказала Орехьевна и внимательно оглядела меня, - ты вроде пока не дедко. Только глаз у тебя темноват. Смотри уж - не сглазь никого.

Только тогда Кайла поняла, что они собираются встретиться с настоящим заключенным.

Комната для допросов была холодной и темной даже в жаркий летний день. Здесь была только голая койка да деревянный стол, на котором плавилась в грязной лужице из воска скудно горящая свеча. Повсюду шныряли крысы, их шуршание приводило Кайлу в ужас, но она, сжав зубы, мужественно молчала. Одинокого узкого окна высоко в стене было явно недостаточно, чтобы осветить комнату, но зато через него виднелся клочок голубого неба.

- Да что ты, что ты, - заволновался я. - Не буду.

Но самым ужасным для Кайлы оказался запах, которым была пронизана эта жуткая комната. Это был запах страха, безнадежного отчаяния. И еще – смерти. Она видела отражение смерти во ввалившихся глазах узника, французского кавалера, который обвинялся в тайном заговоре против английской короны. Он остановил на ней умоляющий взгляд черных глаз, полных боли. Его руки дрожали даже тогда, когда он положил их на стол.

- Тогда брось эти иголки в огонь.

Она только слушала, не произнося ни слова, как ей и было велено, едва удерживаясь от того, чтобы прикрыть лицо руками, закрыться от страшного зловония, которое исходило от этого несчастного человека. Она старалась не слышать жалкие мольбы узника о смерти, о том, чтобы прекратили пытки, так как он больше не в состоянии их выдержать.

В конце концов, она опустила глаза и уставилась в пол, стараясь не слышать и не видеть того, что происходило в этой комнате, полностью сконцентрировавшись на грязи, въевшейся между каменными плитами пола. Она изо всех сил старалась не думать о дрожащем, доведенном до края человеке, который сидел пред ними и рыдал, моля о смерти.

Я достал чёрные еловые иголочки и бросил их в печку.

В тот день она навсегда покончила с романтическими иллюзиями и больше никогда не спрашивала отца о его работе.

Они скрючились, вспыхнули и сгорели.

И теперь Кайла сидела, откинувшись на ствол дерева, глубоко вдыхала лесной запах – земли, прелой листвы и зеленой травы – и обещала себе, что очень скоро окажется на свободе и сама выберет свой путь. И что никогда, ни за что на свете она не окажется в такой же камере, на месте узника.

ВОРОНА

Вороны вообще-то очень умные птицы.

4

Идёшь, к примеру, без ружья и всегда подойдёшь к вороне близко, а уж если идёшь с ружьём - до вороны никогда не дойдёшь.

В эту ночь Кайла спала в полной безопасности, завернувшись для тепла в меха и одеяло, в отдельной палатке, которую для нее поставили люди Роланда. Это казалось настоящей роскошью по сравнению с тем, как ей приходилось ночевать долгие недели во время своих скитаний, так что Кайла решила воспользоваться этим и как следует выспаться, чтобы набраться сил на будущее. Впервые с тех пор как она уехала из замка, она могла спокойно спать, ничего не опасаясь, под охраной, по крайней мере, шести вооруженных воинов, стоящих на страже у темно-синих стен ее палатки.

А тут у нас вдруг одна глупая ворона объявилась. С чем угодно к ней подойдёшь - хоть с ружьём, хоть с пушкой.

Кайла знала, что история заключает в себе ценные уроки. Она всегда проявляла большой интерес к учению, и ее родители нанимали лучших учителей для нее и Алис-тера. Кайла хорошо знала математику, латынь, французский, географию, даже астрономию. И она очень хорошо знала и любила историю.

А история рассказывала о романском завоевании ее страны много веков назад, о том, с каким трудом солдаты империи проникали в эти места Британии, по которым они сейчас ехали. Леса в этих низинных местах часто совершенно неожиданно переходили в болотистые топи и трясины. Она читала о том, что густой туман, стелющийся по земле, часто делал невозможным передвижение, так как на расстоянии вытянутой руки нельзя было ничего разглядеть. Поэтому римские легионеры чувствовали себя здесь очень неуютно. Ни их военное искусство, ни оружие не могли помочь при столкновении с силами незнакомой им природы.

Но вообще-то к ней особенно и подходить никто не собирался. Все люди заняты, у всех заботы - не до ворон.

По дороге в Шотландию Кайла рассказывала Алистеру множество разных историй, которые могла вспомнить, чтобы хоть как-то отвлечься от безрадостной действительности. Однажды они сами своими глазами увидели этот странный густой туман, в котором каждое утро в течение недели тонули все окрестности. Как-то им даже пришлось ждать целые сутки, когда туман хоть немного рассеется, чтобы двигаться дальше. Они сделали из этого игру, представив себя римскими легионерами, вынужденными разбить здесь лагерь.

– Как ты думаешь, духи тех солдат все еще бродят здесь? – спросил в ту ночь Алистер, глядя на сестру широко открытыми, встревоженными глазами.

И тогда эта глупая ворона сама надумала к людям подходить. Подойдёт к трактору и смотрит, как тракторист гайки крутит. Или подлетит к магазину, сядет на крылечко и глядит: кто чего в сумке несёт - кто хлеб, а кто постное масло.

– Нет, – уверенно отвечала Кайла, обнимая брата, – они никогда не осмелятся преследовать нас. Ведь наши предки прогнали их с нашей земли много веков назад. И у нас есть наши собственные духи-хранители, которые защитят нас.

Ей тогда отчаянно хотелось, чтобы это оказалось правдой. Алистер кивнул, немного успокоенный, стараясь не думать о призраках, которые прячутся в тумане.

И особенно ворона привязалась к одной нашей деревенской бабе Кольки-механизатора жене. Куда она идёт - туда и ворона летит. И уж если увидишь - глупая ворона крутится, значит, здесь где-то рядом и Кольки-механизатора жена.

Поэтому, когда Кайла проснулась на следующее утро в своей уютной темно-синей палатке, хорошо выспавшаяся и бодрая, она не удивилась, обнаружив, что их лагерь затянут густым, молочно-белым туманом. После того как все поели и вещи снова были собраны и уложены, Кайла спокойно забралась в седло, чувствуя себя вполне уверенно. К тому времени туман немного рассеялся, но все еще тянулся белыми лентами по земле, а в более низких местах накрывал их с головой. Из разговоров солдат она поняла, что те несколько обеспокоены таким положением вещей.

Ребятишки, конечно, веселятся, да и взрослые дразнятся:

– Ничего, туман скоро рассеется, – услышала она голос воина, которого считала командиром. Раздавшееся в ответ ворчание сказало ей, что солдаты были далеко в этом не уверены.

- Эй, привет! Воронья невеста!

Хвала небесам, солдаты оказались правы.

Вместо того чтобы рассеяться под лучами солнца, туман вдруг стал сгущаться, день обещал быть сырым и хмурым. Прекрасный, густой туман, на который она так рассчитывала, извиваясь и крутясь у ног лошадей, начал постепенно накрывать всадников сначала до пояса, потом по плечи. Тропинку, по которой они ехали, было уже совсем не видно, и едва можно было различить смутные силуэты всадников и расслышать глухие звуки позвякивающего оружия и фырканье лошадей.

- Да не воронья я невеста, а Кольки-механизатора жена!

Шесть человек охраны возле ее палатки! Кайла усмехнулась про себя, удобнее пристраивая ногу в своем неудобном боковом седле. Пожалуй, она должна чувствовать себя польщенной. По крайней мере, нельзя было сказать, что лорд Стрэтмор недооценивал ее. Но с того самого момента, когда Кайла поняла, что ей не удастся избежать возвращения в Лондон, она посвятила довольно много времени, чтобы продумать способ, как усыпить бдительность ее стражников, внушить им уверенность, что она никуда от них не денется.

Вот однажды пошла жена Колькина на колодец. Набрала воды, оглянулась, а ворона рядом на снегу сидит, глядит на неё вороньим глазом. Тут жена эта схватила ведро и окатила ворону с головы до ног. Обиделась ворона. Сидит на снегу мокрёхонька, глядит вслед глупой бабе.

Она решила, что это будет сделать не так уж трудно. Ее опыт общения с мужчинами был довольно скудным и в основном ограничивался общением со слугами, учителями и теми благоухающими духами джентльменами, которые предпочитали придворную жизнь. Но она уже давно обнаружила, что если прикинуться слабой или неумелой, любой мужчина просто примет это как должное, как еще одно подтверждение тому, что женщина во всем уступает мужчине. У нее было множество разных учителей, которые совершенно одинаково изумлялись, узнав о ее достижениях и глубоких знаниях или даже просто об искреннем интересе этой немного странной девочки к предметам, которые они считали доступными только мужскому уму. Именно это она теперь и собиралась использовать.

Тут все в деревне напугались: замёрзнет ворона. А ворона залетела в магазин, уселась там на прилавке, обсохла кое-как. А потом снова полетела Кольки-механизатора жену искать.

Когда она говорила учителю, что чего-то не понимает, тот с жалостью и сочувствием смотрел на нее и пытался объяснить все то же самое, но более простым, доступным языком. То же самое заявление Алистера вело к тому, что учителя принимались объяснять предмет более глубоко и подробно.

- Да что же это такое! - сказал я. - Чего она к ней привязалась? Ну, привязалась бы ко мне. Я бы её водой не обливал, я бы ей хлеба накрошил.

Она привыкла к подобной несправедливости и научилась ее обходить. Она формулировала свои вопросы очень тщательно, зачастую облекая их в самую сложную форму, какую только могла придумать. Но ей никогда не удавалось избежать снисходительных взглядов мужчин, которые ее обучали. Так или иначе, она всегда старалась учиться на своих ошибках и преуспела в том.

Таким образом, ей было совсем несложно убедить этих солдат, что она всего лишь слабая, глупая женщина, растерянная и смущенная. Она отщипывала еду маленькими кусочками, старалась сохранить на лице по возможности кислое выражение, бросала вокруг испуганные, растерянные взгляды и благодарила бога за то, что естественный белый цвет ее кожи как нельзя лучше подходил ее целям, с такой кожей совсем нетрудно выглядеть бледной и слабой.

- И ничего особенного тут нет, - сказала Орехьевна. - У Кольки-то механизатора жены по две серьги в каждом ухе. Да и на шее побрякушки висят. Вороне нравится, как они блистают, летает за ней, побрякушку хочет. Вот и отдала бы вороне серьгу, небось не обедняла бы.

Конечно, было бы лучше, если бы она еще и плакала по любому поводу, только она боялась, что не сможет сделать это достаточно убедительно. Что ж, хватит и того, что она демонстрировала перед ними свою слабость, трусость и хрупкое здоровье, решила Кайла. Этого и так больше, чем достаточно, чтобы они не относились к ней серьезно.

Кайла ни минуты не сомневалась в том, что не сможет никуда убежать без лошади. А увести Остера из общего табуна прошлой ночью не представлялось никакой возможности, так же, как незаметно проскользнуть мимо шестерых стражников, стоящих возле ее палатки. Но это означало только то, что для побега придется очень тщательно выбрать время. И, скорее всего, это время было уже близко. Все, что ей сейчас было нужно, это дождаться какого-нибудь удобного случая, который помог бы ей затеряться в тумане, но при этом не заблудиться самой.

Не знаю уж, правильно сказала Орехьевна или нет. Но только если б за мной ворона летала, если б меня любила, я бы ей крошки хлебные сыпал и побрякушки дарил, а водой бы никогда не обливал. Но не меня полюбила ворона. Полюбила она жену Кольки-механизатора. Вот всё-таки какая глупая бывает на свете любовь!

Но была еще одна проблема – ее личный враг, который внимательно наблюдал за ней. Его обмануть оказалось совсем не так легко, как остальных.

ЗАЯЧЬИ ТРОПЫ

Лорд Стрэтмор все время ехал рядом с ней, ни на шаг не отставая. Что ж, иного она от него и не ожидала. Время от времени она специально наклоняла голову, чтобы бросить на него взгляд украдкой. Он ехал с непокрытой головой, откинув тяжелый капюшон кольчуги на спину. Даже сквозь волны тумана она видела, как мрачно и решительно сжат его рот, каким острым сделался его взгляд. Он ни на минуту не терял бдительности, рука его лежала на рукоятке меча, который он готов был выхватить в любое мгновение. Она и в тумане могла легко узнать его по золотисто-каштановым волосам, по крепкой, довольно массивной фигуре. Один раз, когда он поймал ее взгляд, обращенный на него, в его удивительных, полных жизни бирюзовых глазах на мгновение вспыхнули теплые огоньки.

Да что это такое! Куда ни пойдёшь - всюду заячьи следы.

Он даже улыбнулся ей тогда, словно желая подбодрить, и она невольно улыбнулась ему в ответ. От этой улыбки у нее вдруг замерло сердце. Ей захотелось коснуться его губ…

А в саду не то что следы - настоящие тропы натоптали беляки между груш и яблонь.

Кайла тут же одернула себя и отвернулась. Ей надо сохранять ясность мыслей. Она не может допустить сейчас ошибку. Он был красив, невероятно привлекателен, но он оставался ее врагом, и этого забывать не следовало.

Стал я считать по следам, сколько зайцев приходило ночью в сад.

Но каким-то образом она все еще чувствовала тепло его взгляда, словно ангел-хранитель коснулся ее своим крылом.

Получилось одиннадцать.

Обидно мне стало - всю ночь спал как убитый, а зайцы мне и не снились.

– Хо! – послышался откуда-то спереди невидимый бесплотный голос.

Надел я валенки и пошёл в лес.

– Хо! – откликнулся кто-то еще. Оклик прокатился по всей колонне из конца в конец. Лошади замедлили шаг.

А в лесу заячьи тропы превратились в дороги, прямо какие-то заячьи шоссе. Видно, ночью беляки да русаки табунами тут ходили, в темноте лбами сталкивались. А сейчас ни одного не видно - снег, следы, солнце.

Кайла почти случайно повернула своего коня влево, когда солдат, который охранял ее, чуть подался вперед как раз настолько, что она смогла незаметно проскользнуть за его спиной и свернуть с лесной дороги. Она не осмеливалась оглянуться назад и, стараясь не шуметь и не делать лишних движений, просто слегка тронула поводья, чтобы направить коня в сторону. Остер послушно повернул. Она продолжала ехать тем же неспешным шагом, что и все остальные, и очень надеялась на то, что туман поглотит их, оставив незамеченным их маневр.

Наконец заметил я одного беляка. Он спал в корнях поваленной осины, выставив из-под снега чёрное ухо.

Я подошёл поближе и говорю тихонько:

У нее пересохло во рту, сердце неистово колотилось, отдаваясь звоном в ушах, она с напряжением вслушивалась в звуки позади нее. Пока не заметили. Она как можно ниже наклонилась к шее Остера и послала его вперед.

- Эй, вы!

И в этот момент раздались громкие голоса, выкликающие ее по имени. Снова и снова, с каждым разом нее громче и беспокойнее.

Ухо чёрное высунулось ещё немного, а за ним и другое ухо - белое.

Это другое ухо - белое - слушало спокойно, а вот чёрное всё время шевелилось, недоверчиво склоняясь в разные стороны. Как видно, оно было главней.

Она соскользнула с седла и повела Остера в поводу, не желая бежать неизвестно куда в этом тумане. И готова была побиться об заклад, что и они не станут рисковать своими лошадьми, преследуя ее на конях по бездорожью. Внезапно из молочной белизны вынырнули черные ветви деревьев, цепляясь за ее одежду. Кайла только успевала придерживать и отводить их, помогая Остеру пробираться сквозь заросли, а сама изо всех сил сдерживалась, чтобы не побежать.

Я шмыгнул носом - и ухо чёрное подпрыгнуло, и весь заяц вышел из-под снега.

Судя по звукам, солдаты приближались. Им не надо было двигаться тихо и осторожно, как ей. Кайла ясно могла различить среди нестройного хора голосов голос лорда Стрэтмора, выкрикивавшего ее имя. И в этом голосе звучала усталая покорность судьбе, которая подействовала на нее гораздо сильнее, чем мог бы подействовать гнев. Эта покорность говорила о том, что он совершенно не беспокоится на ее счет. Нет, даже еще хуже, он просто уверен, что ей никуда от него не деться, но на это уйдет некоторое время. Еще одна досадная задержка и пути, не более того.

Не глядя на меня, он боком-боком побежал в сторону, и только ухо чёрное беспокойно оглядывалось - что я там делаю? Спокойно ли стою? Или бегу следом?

– Леди Кайла! Вы ведь не хотите все усложнить!

Всё быстрей бежал заяц и уже нёсся стремглав, перепрыгивая сугробы.

Холодная уверенность его тона казалась более страшной, чем ярость. У нее перехватило дыхание.