- Гм, гм, гм, - прервал капитан. - Крюк?

- Именно крюк.

- Но крюк - это не качество, это предмет.

- Предмет? Какой предмет?

- Вы что, никогда не видели крюк?

- Не видел, только чувствовал в других.

- Боцман, покажите юнге крюк.

- Извините, сэр, - подскочил Чугайло, - какой крюк?

- Все равно... какой-нибудь крюк, да и подцепите на него что-нибудь.

- Чем подцепить, сэр?

- Черт вас побери, чем угодно, лебедкой, краном, провались пропадом!

Боцман заскакал по палубе, двигая подзатыльниками направо и налево:

- Живо! - орал он. - Тащите сюда крюк! Шевелись, скотина!

Матросы забегали по судну в поисках крюка. Найти им, кажется, никакого крюка не удавалось.

- Извините, сэр! - задыхаясь, крикнул боцман. - Крюка нету!

- Как это нету?

- Нигде нету, сэр!

Тут боцман подскочил к матросу Вампирову и врезал ему по зубам:

- Где крюк, сука?

- Да не брал я, не брал!

- А кто брал? Говори!

- Не скажу, - процедил Вампиров.

Боцман уж и скакал, и орал, и дрался, сулился рублем - матрос молчал.

- Пытать его! - орал боцман. - Тащите скуловорот!

- Пусть кэп прикажет, - сказал наконец матрос. - Тогда скажу.

- Говорите, матрос, - приказал Суер-Выер. - Кто взял крюк?

- Извините, сэр, но это вы взяли.

- Я? - изумился капитан. - Когда?

- Две вахты назад, сэр. Я как раз драил рынду, когда вы выскочили из каюты с криком: \"Я вижу истину!\" Схватили крюк, привязали его на веревку и стали шарить в волнах океана и сильно ругались.

- Не может быть, - сказал Суер. - Я ругался?

- Сильно ругались, сэр! \"Никак не подцепляется, зараза!\" - вот вы что говорили. А я еще вас спросил, что вы подцепляете, а вы и сказали: \"Да истину эту, ети ее мать!\" Так и сказали, сэр!

Сэр Суер-Выер мрачно прошелся по палубе.

- Все по вахтам! - приказал он.

Грознее тучи ходил капитан, и я не знаю, чем бы кончилось дело с этим крюком, если б впередсмотрящий Ящиков не крикнул вдруг:

- Земля!

Глава LVII. Название и форма

Две крутобедрых скалы выросли вдруг перед нами из кромешных пучин.

Валунный перешеек объединял их в одно целое, но волны, набегая, то и дело разъединяли их. То соединят, то разъединят, то соединят, то разъединят...

- Какой-то остров соединений и разъединений, - хмыкнул Хренов. - Все это напоминает мне простую коно...

- Хватит, Хренов, - резко прервал капитан. - Никого не интересует, что это вам напоминает. А если потомкам будет любопытно, что именно мичман Хренов называет \"простой коно...\", пусть сами догадываются.

Пристать к этому острову, состоящему из двух скал, было невозможно. Разбиваясь о каменные подошвы, волны рокотали как-то особенно, и казалось, что они толкуют о чем-то, бормочут и разговаривают.

Наш корабельный священник Фалл Фаллыч, которого матросы по простоте душевной называли чаще Пал Палычем, умиленно вслушивался в смысл гортанной морской речи.

- Вот-вот запоют, родимые, - шептал он, - ангельские песни... Капитан, вы столько понаоткрывали островов, а я все в кают-часовне, из кают-часовни в кель-каюту, разрешите и мне открыть вот этот остров и дать ему название.

- Вообще-то, батюшка, - сказал капитан, - ваше возникновение несколько неожиданно. Мы даже и не подозревали, что вы на борту. Но раз уж вы возникли - открывайте, мы не возражаем. Но назвать остров пока трудно. Мы не знаем, кто на нем живет и что вообще здесь происходит.

- Это не важно! - сказал Фалл Фаллыч. - Я по наитию!

- Валяйте, батя, - сказал капитан.

- Это очень просто, - сказал Фалл Фаллыч. - Назовем его ОСТРОВ РАЗГОВОРА ДВУХ РАВНОАПОСТОЛЬНЫХ БРАТЬЕВ С НЕБОМ.

- Шикарно, - сказал\' капитан. - Тонко и умно, но не длинновато ли? И где вы видите равноапостольных братьев?

- Да вот они, две эти вечные скалы. Они и объясняются с Небом посредством бурления вод, рокота пенных волн, пения звонкой гальки.

- И вы уверены, что они разговаривают с Небом? А может, между собой?

Фалл Палыч прислушался, вытянув шею к равноапостольным скалам.

- Они толкуют о любви и вере, - сказал он, - о страсти и грехе. В их речах звучит очень много философских размышлений. Да, они говорят между собой, но Небо их слышит!

- Назовите просто: ОСТРОВ РАЗГОВОР.

- А насчет равноапостольных братьев?

- Опустите, батюшка, от греха, да и не поймешь, кто тут из них Кирилл, кто Мефодий.

- Разговор, - сморщил носик Пал Фаллыч. - Фю, фю... Диалог! Вот слово! Где мой жезл?

Длиннющий жезл с вострым наконечником и набалдашником, украшенный золотом и каменьями - слава Богу, не крюк! - быстро нашелся и с поклоном был подан служителю культа.

Надо сказать, что к этому торжественному моменту на палубе собралась вся команда. Все с интересом ожидали, как наш поп станет нарекать и открывать остров.

- Слушай меня, о Остров! - сказал Фалл Фаллыч и возложил с борта на берег свой могучий жезл. - Нарекаю тебя: ОСТРОВ ДИАЛОГ. А вы, о Скалы, говорите между собой о вере и страсти, о добропорядочности и о вечном блаженстве, о высокой нра...

- Хорош, - прервал священника капитан. - Хватит, батя, нарекли - и достаточно, и закончим на высокой нра... и пускай потомки думают, что это такое. Название \"Остров диалог\", конечно, никуда не годится, и мне придется из всей вашей речи вычленить действительно сильное название. Итак, этот остров называется - ОСТРОВ ВЫСОКОЙ НРА...

Глава LVIII. Драма жизни

*

Между тем на левой скале что-то заскрипело, открылась дверь из пещеры, и на свет Божий вышел человек в брюках с карманами и в пиджаке без карман.

Он стал потягиваться,

крякать,

зевать,

протирать очи,

икать, чесаться по\' всему телу и в затылке,

хлопать себя по лбу, ковырять в носу,

хвататься за сердце с криком: \"Корвалолу!\", сморкаться,

чихать,

пердеть так, что с гор срывались камни, и выделывать разные прочие номера и коленца.

Мы только надеялись, что он не заблюеть, но он вполне скромно поссал в пролив.

Короче, человек этот не был похож на равноапостольного брата, потому что явно был с похмелья. Даже с борта нашего фрегата чувствовался могучий запах прерванного сном богатырского перегара.

На другой же скале, как раз напротив, открылась другая дверь, и новый из пещеры явился человек. У этого карманов на брюках не было, карманы были на клетчатом жилете, а в

руках он держал рентгеновский снимок, который с интересом разглядывал против солнца.

- Ты ль это предо мною, Гена? - крикнул Похмельный.

Гена не отвечал.

Рентгеновский снимок занимал его внимание чрезмерно. Гена хмыкал и прищуривался, разглядывая его, шептал себе под нос: \"Ой-ей-ей!\", детально изучал какие-то детали и хватался иногда за свои собственные кости. Глянет на снимок, почешет во лбу и хвать за ту самую кость, что увидел на снимке.

- Ты ль это предо мною, Гена?

Гена молчал, нервно трогая берцовую свою кость. Она его чем-то явно не устраивала, то ли величиной, то ли прочностью.

- Ты ль это предо мною, Гена? - яростно уже закричал Похмельный, и только тут Гена оторвался от пленки.

- Да, это я, - ответил он. - Иду с рентгена.

И тут перед нами была разыграна величайшая драма жизни, которую возможно записать только в драматических принципах письма. То есть вот так:

БАСОВ и ГЕНА

(ПЬЕСА)

БАСОВ. - Ты ль это предо мною, Гена?

ГЕНА. - Да, это я. Иду с рентгена.

БАСОВ. - Туберкулез?

ГЕНА. - Да нет, пустяк.

Ходил просвечивать костяк.

Вот погляди на пленку эту.

Что видишь?

БАСОВ. - Признаки скелету!

Ужели этот строй костей

Твоих вместилище страстей?

ГЕНА. - Да, это так!

Зимой и летом

Я этим пользуюсь скелетом.

БАСОВ. - Ну, друг, с такою арматурой

Широкой надо быть натурой!

Пойдем в киосок \"Вина-Воды\",

Ведь протекают наши годы!

ГЕНА. - Да, все течет!

И с каждым летом

ВМЕСТЕ.- Все больше шансов

Стать скелетом!

С этими мрачными словами други - а назвать их можно было только так други! - обнявшись, удалились за каменные кулисы.

Бурные аплодисменты потрясли фрегат, многие плакали, щупали друг другу кости, пробовали на прочность лбы и колени.

Великие артисты много раз выходили на поклон, выскакивали с книксенами в коленах.

Мы просили сыграть спектакль еще парочку раз, и они с наслаждением его повторяли, причем каждый раз играли все лучше и лучше, и на восемнадцатый, по-моему, раз заключительные строчки:

\"Все больше шансов стать скелетом!\" - орали уже в диких конвульсиях, подающих, правда, надежду на скорую встречу с кагором.

Наконец Басов сказал:

- Мы можем разыграть еще один спектакль, только бабу нужно. У нас в труппе была заслуженная артистка, да теперь играет в театре Советской Армии. Савельева Рая. Не видали? У вас-то на корабле есть хоть какая баба?

- Да есть одна, в одеяле завернутая. Ни за что не согласится.

- Это в артистки-то сходить не согласится?

К удивлению, мадам Френкель действительно выперлась на палубу, в -одеяле женского цвета, в клеточку, усыпаннуюконскими каштанами. Одеяло это элегантно подчеркивало ее многообразную фигуру.

- Перебирайтесь на берег, мадам.

- Да ладно, чего там, я и отсюда сыграю.

- Да ведь надо выучить роль.

-Знаем роль. Я этот спектакль сто раз видела, правда, в постановке Петра Наумовича.

- Как, вы знаете великого Фоменко:

- И не один раз, - с достоинством ответила поднаторевшая на \"Лавре\" мадам.

И они сыграли спектакль. Басов на своей скале, Гена своей, а мадам на палубе нашего фрегата.

Глава LIX. Судьба художника

Начал дело Гена, который, как мы поняли, был великий мим.

Во всем спектакле он не сказал ни слова, ибо изображал великого художника. Это была немая преамбула, чистая пластика, шарм.

Он писал картину, накидываясь на холст, ломая кисти,

скрипя зубами,

тщательно размешивая краску

на палитре, сипел,

хрипел,

смазывал изображенное пятерней,

взъерошивал волосы, глядел на холст в кулак,

поворачивался к картине задом и глядел на нее между ног,

тер картиной землю,

с дикими скачками, гримасничая и кривляясь, выл, когда получался удачный мазок,

рвал на себе волосы от малейшей неудачи,

пытался повеситься на мольберте, но срывался,

много раз плакал,

разрезал холст, но потом все аккуратно заштопал, хохотал от счастья и катался по земле от восторга, снова все затирал и начинал сначала,

закалывался кистью,

грыз палитру,

мочился под мольберт,

отбегал от картины на пять шагов и, зажмурившись,

кидался на нее,

растопырив кисти, как бык рога,

в общем, это был тяжелейший поединок гения и культуры.

Наконец он отошел от картины, опустив голову.

Он победил, он выиграл великий поединок.

С этого момента и началось то, что можно написать в виде

БАСОВ И ЗОЯ

(ПЬЕСА)

БАСОВ. - Под вечер на лугу

Усталый Верещагин

Кисть опустил

И сделал шаг назад.

ЗОЯ. - Кисть опустил

Усталый Верещагин

И сделал шаг назад

Под вечер на лугу.

БАСОВ (раздражаясь,). - Да, шаг назад!

Но, Боже! Сколь

огромный

Обычный шаг назад

Дал миру скок вперед!

ЗОЯ (восторженно).- Обычный шаг назад,

Но, Боже! Сколь

огромный

Тот шаг назад

Дал миру скок вперед!

БАСОВ. - Слова мои, зараза, повторяешь?

Ты вдумайся в значенье этих слов!

ЗОЯ. - Дай мармеладу, Басов!

БАСОВ. - Мармеладу?

ЗОЯ (твердо). - Да, мармеладу!

БАСОВ (гневно). - Мармеладу дать???!!!

ЗОЯ (к публике). - Он мармелад для женщины жалеет!

БАСОВ. - Ты что сказала, стерва? Повтори!

ЗОЯ. - Под вечер на лугу

Усталый Верещагин

Кисть опустил

И сделал шаг назад.

И снова шторм аплодисментов, крики \"браво\" с ударением на оба слога и комментарии:

- А ведь не дал мырмилату (Чугайло).

- А чего она повторяет! Думай сама! (старпом)

- Я бы дал, если б она дала! (Фалл Фаллыч)

- Кисть рано опустил (Суер).

- Но все-таки Верещагин сильно писал черепа! Молодец! (Петров-Лодкин)

Пока мы все так комментировали, на сцене разыгрался второй акт.

БАСОВ И ЗОЯ

(ВТОРОЙ АКТ ПЬЕСЫ)

БАСОВ. - Ну, все!

Теперь конец!

Теперь терпеть не буду!

Теперь - я не дурак!

ЗОЯ. - Молчи!

БАСОВ.- Теперь конец!

Теперь я не дурак!

Теперь терпеть не буду!

Был круглым дураком!

ЗОЯ.- Молчи!

БАСОВ. - Терпел всю жизнь!

Теперь я - не дурак!

Терпеть?

Теперь не буду!

Теперь - я не дурак!

Теперь...

ЗОЯ. - Молчи, говно!

Глава LX. Иоанн Грозный убивает своего сына

*

- Мысленно обнимаю вас, друзья, - говорил Суер, растроганно благодаря актеров. - Мысленно посылаю вам море цветов. Меня поражает, как правильно мы назвали остров. Вижу, ясно вижу очень много высокой нра... на ваших берегах. А теперь сыграйте нам последнюю пьесу, и пусть это будет про Ивана Грозного. Нам известно, что эта великая вещь, не испорченная Шекспиром, имеется у вас в репертуаре. Сыграйте же, а мы незаметно отплывем, не прощаясь, по-английски...

ИОАНН ГРОЗНЫЙ УБИВАЕТ СВОЕГО СЫНА

ТРАГЕДИЯ

(Сцена представляет собой интерьер знаменитой картины Ильи Ефимовича Репина. СЫН сидит на ковре, играет. Врывается

ИОАНН ГРОЗНЫЙ. Он быстр в бледном гневе).

СЫН. - Отец! Что с вами?

ИОАНН. - На колени!

СЫН. - За что?

Ну ладно.

Вот.

Стою.

ИОАНН. - Подлец!

СЫН. - К чему такие пени?

ИОАНН. - Ты обесчестил честь мою!

СЫН. - Отец!

Не надо жезла трогать!

Не троньте жезл!

Пускай стоит!

Зачем вам жезл?

Ведь даже ноготь

Десницы царской устрашит!

Как нынче грозны ваши очи.

Слепит сиянье царских глаз.

Оставьте жезл, отец!

ИОАНН. - Короче!

Меня ты предал!

СЫН. - Предал? Аз?

ИОАНН. - Ты продал душу супостату!

Стал отвратительным козлом!

СЫН. - Оставьте жезл!

Прошу вас, тату!

Отец!

Не балуйте жезлом!

ИОАНН. - Ты без ножа меня зарезал!

Засранец!

СЫН. - Батя!

Бросьте жезл!

ИОАНН. - Не брошу!

Понял???

СЫН. - Батя!

Бросьте!

ИОАНН. - Ты строил козни мне назло!

СЫН. - Отец! Неловко!

В доме - гости...

ИОАНН. - Засранец!

СЫН. - Батя!

Брось жезло!..

КРОВЬ

ЗАНАВЕСЬ

Глава LXI. Остров, обозначенный на карте

- Вы знаете, капитан! - воскликнул однажды утром лоцман Кацман. - Мы совсем неподалеку от острова, обозначенного на карте! Всего каких-нибудь десяток морских миль. Может, заглянем, а? А то мы все время открываем острова необозначенные, можно ведь и на обозначенный иногда поглядеть.

- Вообще-то здравая мысль, - согласился сэр Суер-Выер. - А как он называется?

- Что? - спросил Кацман.

- Остров как называется?

- Понимаете, сэр, остров-то на карте виден, а вот название заляпано.

- Чем еще, черт возьми, заляпано?

- Хреновым, скорей всего. Не карта, а лошадь в яблоках.

- Не знаю, - сказал Суер, - стоит ли заглядывать на этот остров. На карте он обозначен, а название - неизвестно.

- Да вы не беспокойтесь насчет названия, сэр, - сказал Кацман. - Мы ведь только на остров глянем - враз догадаемся, как он называется.