Тася
Прачечная досталась комбинату от немецкого госпиталя. Полуподвал хорошо приспособлен для работы. В нише две машины: барабанная для стирки и центрифуга для отжима. Цинковый желоб под кранами для полоскания белья. Посередке — чугунная дровяная печь, два чана. В них Тася сперва замачивает в хлорном растворе, после вываривает серые от грязи и пота бязевые простыни, казенные рубахи и кальсоны.
После выхода Приказа 1949 года «О мероприятиях по улучшению физического состояния и трудового использования заключенных, содержащихся в ИТЛ и ИТК МВД» по всем колониям прошло распоряжение за каждым зэка закрепить спальное место с комплектом постельных принадлежностей. Следовало также улучшить работу бань, прачечных, сушилок, парикмахерских и прочих санитарных учреждений.
Во исполнение приказа завхоз лагпункта майор Цыбин и сам Корецкий, начальник ИТЛ № 1, уделяют внимание общей гигиене, снижают показатели болезней и смертности. Бывает, Цыбин самолично проверяет стопки стираного белья, хвалит Таисию, придерживая за локоть, шарит глазом за вырезом халата.
Вот уж не думала Тася, что жизнь ее накрепко повяжет тюрьма, или, как в бумагах именуют, «Специализированный исправительно-трудовой лагерь». В эстонский город Нарва она прибыла осенью сорок шестого года, вместе мужем. Свадьбу сыграли в родной деревне Петухово Томской области. Игнат Котёмкин — смелый, ладный парень, наполовину украинец, явился в село завидным женихом. Он навещал родню, Таисия только кончила семилетку — с опозданием из-за войны. Июньский воздух звенел комарами и счастьем — война завершилась победой, впереди огромная и радостная жизнь.
Уже на месте Тася узнала, что муж обманул ее. Что служит он не при военной части, как говорил, а надзирателем в батальоне при Главном Управлении лагерей промышленного строительства. Охраняет заключенных — уголовных, политических, совершивших должностные и хозяйственные преступления. Сопровождает на работы пленных немцев, эстонцев, ингерманландцев и даже нескольких румын. Вся эта многотысячная рабочая сила брошена на восстановление разрушенного бомбами города, на строительство новых корпусов для заводов и фабрик в окрестностях Нарвы.
Привычную к труду Тасю муж определил в хозчасть. Работала кухаркой, уборщицей, прачкой, санитаркой при госпитале.
Многое было в диковинку. Две крепости, русская и немецкая, стоят по разные берега реки, старые дороги на хутора вымощены круглым булыжником, амбары выкрашены в красный цвет. Дети молчаливые, а женщины будто выедают тебя недобрыми белесыми глазами.
Зэков Тася поначалу боялась, после стала жалеть, а потом привыкла.
С мужем жили недружно. По трезвости Игнат был покладист, спор на работу, но от местной самогонки терял человечье обличье, как оборотень на полную луну. Обиды копились, Тася терпела ради детей, но однажды пьяный муж, возвратившись со смены, сильно прибил ее и окатил помоями из ведра. Тут в женщине проснулась гордость, она решилась уйти окончательно. Не хотела, чтоб дети росли и смотрели на ее унижение. Лучше уж пусть никакого не будет мужа, чем так.
Поддержал ее в этом решении главный врач госпиталя Лев Аронович Циммерман. Устроил ей место на Хутор-7, в подразделение лагеря при секретном военном Комбинате, под крыло к всесильному директору Гакову. Тут намечались перспективы новой жизни, строился красивый город, семейных переселяли из бараков в отдельные комнаты. Тасе с детьми обещали жилье вне очереди, к лету.
Директор Гаков тоже вошел в ее положение, выслушал, поверил, помог добиться развода с Котёмкиным. В благодарность за помощь Тася старается, работает на совесть.
За день успевает перемыть полы в администрации, принять-пересчитать грязное, отгрузить стираное по накладным. Отбелить, отстирать, отгладить и личное белье, которое несут прачкам жены руководства. Берет и сверхурочную работу — если надо заменить кухарку в столовой, перемыть окна, хлоркой дезинфицировать отхожие места.
Тася привыкла, что ей приказывают, дают поручения, выписывают наряды. Даже в прачечной ей командует сменщица тетя Зина, которую вохровцы зовут Квашней, а зэки — бабой Квасей. Тетя Зина прибыла в ИТЛ еще в сорок пятом году вместе с малочисленным женским контингентом. Отбыла остаток срока, освободившись, устроилась тут же на Комбинате — ехать ей было некуда.
На вопрос, где ее родные, то ли в шутку, то ли всерьез Зина отвечает, мол, сгинули еще в Русско-японскую войну. Но любит помечтать о том, как помирать поедет на родную Вологодчину. Приговаривает со вздохом:
— Советская родина — она, девкя, няобъятная, как моя жопя. А мы в ней копошимся, что черви малые, по завещанию дедушки Ленина.
Числится за тетей Зиной койка в бараке, но живет она постоянно в прачечной. У нее тут обустроен уголок с периной на сундуке, с ватным одеялом. Смеется: «Ляжу не могу — одна в пологу, нет дружка — потереть брюшка. Было времячко, ела жопя семячко, а теперь и в рот не дают».
Тетя Зина женщина разговорчивая, но при этом скрытная как партизан. Тася слыхала от нее множество срамных и страшных сказок, лагерных баек. А из прибауток ее и пословиц можно составлять энциклопедию. Но за полгода работы в одной прачечной Тася так и не узнала, по какой статье сидела Зинаида, за что попала в лагерь, была ли замужем, имеет ли детей. Конечно, можно спросить Игната, он бы заглянул в архив, но Таисии такой поступок поперек сердца. Не хочет Зина открывать свою судьбу, значит, имеет на то причины.
Не разгадала Таисия и еще одну тайну — где прачка добывает спирт.
Тетя Зина всегда навеселе, но сильно пьяной Тася не видала ее ни разу. Свою норму Зинаида знает, и по части выпивки, и в работе. Бывает, Тася задержится в администрации — то собрание, после которого надо замыть полы, то перестановка мебели — бежит, думает про тюки нестираного белья. А Зинаида уж рассортировала, раскидала по вываркам и кипятильным бакам. Тасе только достать да выполоскать.
Прачка знает о человеческих слабостях не меньше, чем врач или духовник. Образование у Зины — три класса церковно-приходской, но, когда гладит белье для начальства, читает, будто по книге.
— Гляди, у Бутко-то яки подштанники добры, с начесом. А у Нинки панталоны — срамотища, хучь в каберне выступай.
— В кабаре, тетя Зина! — смеется, поправляет Тася.
— Да все едино, проститутка. Честная девкя этакую стыдобу на зад не напялит, — Зинаида расправляет, разглядывает батистовые панталончики. — Кружева-то богатые! Вот бы тебе воротничок. А курица эта на свой огузок пялит. Для полюбовника старается.
— Какой же любовник, тетя Зина, она ведь не замужем? — спрашивает Тася, не в силах сдержать любопытства.
— Девкя, ты по себе-то не меряй! Ты целкой замуж шла, а эта — сверленая дыра. А кто у ней полюбовник — то ведаю, да не скажу.
Тася опускает глаза. Думает про Воронцова. На Комбинате давно поговаривают, что у начальника Отдела подсобного производства шашни с дочкой главного инженера. Что, мол, поженятся они к лету, когда достроят Дворец культуры. Там и сыграют большую богатую свадьбу. Что ж, пара будет красивая. Жених высокий, худощавый, темно-русый, светлоглазый. У невесты фигура, ямочки на щеках. Платье по моде сошьют, не пожалеют денег. А ему костюм — говорят, скоро откроется в городе ателье.
Зинаида смеется, показывая два клыка на верхней десне да коренные в нижней — прочие зубы давно потеряны.
— Не обмирай, девкя, не про твоего анженера речь. Он-то, нябось, век холостым проходит.
Стоит подумать про Алексея, как щеки Таси заливаются румянцем. Уж и не помнит, когда в первый раз его увидала, а кажется, будто с детства знаком. Скромной повадкой, вежливой речью похож он на бывшего их школьного учителя Трофимова. Только тот был сивоусый пожилой мужчина лет сорока, а Воронцову всего-то двадцать шесть, хотя и выглядит постарше.
Как-то приснилось Тасе, что сосед ее наполовину человек, а нижней частью — конь, как видела на картинке в старом журнале «Нива». С тех пор подмечает его сходство с породистым жеребцом чалой масти. Или с наездником, будто из буденновской песни:
И боец молодой
Вдруг поник головой
Комсомольское сердце пробито.
Помнит Таисия свое положение — поломойка, прачка, не девушка — баба с прицепом. Легкая фигурка ее раздалась после беременностей, живот и груди стали тяжелые, словно налитые молоком и плодородием. А инженер человек образованный, хоть и простой в обхождении, а видно, что гордый. Порода в нем не крестьянская и не рабочая, другая. От этого в душе надрыв и беспокойство.
Помнит всё это Тася, да разве же сердцу прикажешь? За время, что живут они по соседству, Алексей стал ей ближе всякого родного человека. Бывает, заслышит его кашель за стенкой, и тепло разливается под сердцем. Или глядит на его руки с длинными белыми пальцами — хочется ей стать на коленки и целовать эти руки. А засмотрится на губы, обветренные и сухие — хочется прижаться к ним своими губами, напоить влажным поцелуем.
Бывает, мнится Тасе, что она сидит в саду на скамеечке в больших атласных юбках, точно леди Гамильтон в трофейной ленте, которую по праздникам привозила к ним в деревню кинопередвижка. А Воронцов подходит к ней в костюме молодого адмирала, рукой проводит по темно-русым волосам, и ямочка у него на подбородке в точности как у того артиста.
Нельзя сказать, что влюблена Таисия всерьез, но зреет, готовится к новой любви после обиды на Игната. Только так ей надо полюбить, чтобы чувствовать ответ. Чтобы взял сокол ясный ее лицо в ладони, прошептал с нежностью:
— Любушка ты моя! Зачем же так долго не видал я моего счастья, когда было оно здесь рядом, об руку.
И шелестит она большой атласной юбкой, и глаза делает кверху, удивленно, как та заграничная артистка, и после поцелуя замирает трепетно, склонив к мужчине голову с длинными гладкими локонами, расчесанными на пробор.
Так мечтает Таисия. А между тем не оставляет разговора. Подсела к Зинаиде Прокофьевне, толкнула плечом.
— А полюбовник у Ниночки-то, он из наших, заводских? Или с лагеря? Или со стороны? Хоть знак подайте, тетя Зина. Ведь все равно дознаюсь.
— Табе что за печаль? Одни пересуды пустые.
Квашня набирает в рот воды, щедро опрыскивает рубаху, распятую на гладильном столе.
— Эх, мне б на двадцать годков помолодее, сидел бы у меня твой анжинер как муха на клею. Да что анжинер, самого бы директора Гакова присушила. Секрет я знаю верный, как мужика при себе закрепить.
Таисия несет макитру с вываренными простынями, опрокидывает в каменный желоб. Лицо и грудь обдает мыльным паром. Хочется еще говорить про инженера, расспрашивать напарницу.
— Какой такой секрет? Уж откройте мне, Зинаида Прокофьевна.
— Вот как соберешься рога-то своему крупному скоту наставить, так и открою. А без причины нечего языком молотить.
Тетя Зина сложила ровной стопкой отглаженное белье Бутко и Ниночки. Взялась за простыни. Плюнула на утюг. И вдруг изрекла, вздыхая:
— Зря ты, девкя, берегешь ее, пязду-то. Чай, не горшок, не разобьется. А грех — он ведь пока ноги вверх. А как опустил — Господь и простил.
Гаков
Арсений Яковлевич Гаков, директор Комбината № 7, по прибытии в Москву, прямо с поезда, направился в министерство, к Авраамию Завенягину, руководителю строительных управлений Наркомата внутренних дел. Вызван вроде бы для согласования текущих вопросов. Но, чувствовал, есть другое, скрытая надобность или опасность.
Авраамий — имя патриархальное, русское. Отец генерала был машинистом паровоза, мамаша из крестьян. Видно, потому, достигнув положения, Завенягин не зачванился, сохранял в общении простоту. И в этот раз принял Гакова сердечно. В кабинете выслушал короткий доклад, подписал запросы снабженцев, а затем вдруг предложил проехаться по Москве. Гаков понял — есть разговор особый, не для министерских кабинетов.
На шустрой «Победе» отправились к Ленинским горам, где вырастало новое здание Московского университета. Снизу вверх Гаков смотрел на огромную, пронзающую небо пирамиду «города науки», сердце его переполняла гордость. Точно в детстве, когда мальчишкой впервые попал в Исаакиевский собор и обмер от увиденной красоты.
Только в прежние времена дворцы и храмы строили, чтоб возвеличить бога, царя. А в этих сталинских махинах, словно короной венчающих Москву, заключено величие первого в мире народного государства. И владеть этой красотой не аристократам-богатеям, а растущему поколению светлых, радостных, свежих людей.
Прогуливались вдоль ограды, задирая головы на двухсотметровую башню, обставленную строительными лесами. Глядели с холма на белокаменную, в дымке, Москву.
Завенягин похож отдаленно на Ворошилова и на комика Чарли Чаплина, такие же носит усы. Только голова бритая, и ничего смешного нет в его нервной повадке. Говорит негромко, отводит в сторону глаза.
— …назрели перемены. Разногласия по всем вопросам. Совет министров тормозит инициативы — Молотов, Булганин, Маленков. В аппарате ЦК забирает силу Хрущев, секретарь Московского обкома. Да мы-то с тобой знаем, кто в последние годы тянул всю работу по индустриализации. Теперь вот «Направление-15», ядерный щит.
Гаков слушал, молчал. Да, видно, здоровье Сталина внушает опасения, раз пошли такие разговоры за пределами ближнего круга.
— Говорю, чтобы ты знал, — Завенягин склонился ближе. — Скоро Лаврентий Павлович будет нуждаться в особой поддержке соратников. Подумай, готов ли ты встать рядом. Сможешь ли, если надо, выступить с нами единым флангом?
Поворот крутой, Авраамий один не взял бы на себя такую смелость. Значит, это сам Берия прощупывает почву среди окружения. Слухи давно шелестят вокруг Кремля — Сталину семьдесят четыре года, возраст немалый. Гаков в свои сорок девять все застарелые болячки чувствует в теле, что говорить о той нагрузке, которую несет генералиссимус.
Берия почти ровесник Гакова, ему пятьдесят три. Арсений не раз видел наркома на заседаниях в Совмине. Что мог сказать о нем? Сдержанный, проницательный, ироничный. Грамотный специалист, сам механик и техник, работал когда-то в нефтяной компании Нобиля. Умеет досконально вникнуть в дело, найти нестандартные решения.
Конечно, как организатор Лаврентий Павлович незаменим, вклад его в Победу гигантский. С начала войны он контролировал огромный массив работ по производству вооружения, ему подчинялись Наркоматы угольной промышленности, путей сообщения, все оборонные заводы.
К нынешнему времени член ЦК партии, фактически второе лицо государства, Берия сосредоточил в своих руках управления черной и цветной металлургии, нефтяной, химической, бумажно-целлюлозной, электротехнической промышленности. А ведь на нем и ответственность за внешнюю и внутреннюю безопасность страны, управление разведками, борьба со шпионами и диверсантами. А этот фронт едва ли не важней военного.
Что думал Гаков о Берии в глубине души? Знал, какой страх внушает одно это имя. Помнил липкое рукопожатие, застывший взгляд из-под очков. Понимал, что обстоятельства жизни и борьбы сделали этого человека безжалостным, едва ли не чудовищем.
Такому встать во главе государства? Тяжело принять эту мысль.
Два противоречивых мира существовали в сознании Арсения Гакова, почти не соединяясь между собой. Простой и ясный мир труда, справедливости, всеобщего счастья. Солнцем этой вселенной был рабочий человек, гимном — хор миллионов голосов, славящих родину, партию, великую силу народа. Для них, бесстрашных героев, развевался флагами Первомай, хор пионеров приветствовал День Конституции, гремел салют в честь годовщины Октября. Для них росли московские высотки и прорезали степи километры железных дорог.
Одновременно с этим существовал другой мир — призрачный, страшный.
Там человек мог исчезнуть бесследно, переместиться в темноту мгновенного забвения. Знавшие его продолжали жить как ни в чем не бывало, не задавая вопросов — зачем на соседней двери появилась пломба с печатью? Почему за столом сослуживца сидит незнакомый человек?
В этом мире боялись ночи, отсвета автомобильных фар, шуршания шин по асфальту, шагов на лестнице. Словно чума, ползучий страх этот заставлял людей отрекаться от родных и близких, бежать из столиц в глухие углы, наушничать, доносить.
В мире тьмы махали лопатами, валили лес, тянули «железку» по мерзлым болотам сотни тысяч советских граждан, изможденных голодом, изнуренных непосильным трудом, словно древнеегипетские рабы. Их кости ложились в фундамент пятилеток, но ни благодарности, ни даже благосклонного упоминания это незримое воинство не заслуживало. Не люди — «вредители», «враги», «шпионы», «предатели», «саботажники». Даже на Комбинате Гакова, где условия труда и содержания считались почти курортными, было свое кладбище заключенных — заросшие могилы без оград и памятников, без имен и званий.
Нет, Гаков признавал необходимость жестокости. Война продолжалась не только на внешних, но и на внутренних рубежах. Вот и теперь в газетах пишут о шпионских заговорах, о врачах-вредителях, подкупленных иностранной разведкой. Сомневаться в правдивости обвинений Гаков себе не позволял. Но порой мысль о сумеречном мире, осознание его огромности и бесчеловечного устройства вышибала ледяной пот.
И теперь Арсений ощутил, как рубашка под пиджаком прилипает к телу, когда увидел, что по разбитой дороге к воротам строительного объекта подъезжают несколько машин с государственными номерами и спецпропусками на лобовом стекле.
Застряли в колее, остановились. Вышли люди — кто в штатском, кто в форме МВД, и среди них Берия в черном пальто, в фетровой шляпе с мягкими покатыми полями.
Завенягин глянул затравленно, трусцой побежал к машинам начальства. Пошел и Арсений. Сообразил, что встреча эта не случайна.
Приветствия, рукопожатия. Комиссия Спецстроя, многие лица были знакомы.
Вот кряжистый, с шишковатым, бритым «под Котовского» черепом, Борис Львович Ванников. Гаков знал, что перед войной Ванников, дважды Герой Социалистического Труда, был арестован по обвинению в шпионской деятельности. Ни в чем не сознался, никого не обвинил. И это, возможно, спасло ему жизнь — в июле сорок первого Бориса освободили, вернули к должностным обязанностям, как заподозренного «по недоразумению».
Тут и Василий Махнев, начальник Спецкомитета, с кустистыми бровями на бледном, одутловатом лице, и третий заместитель наркома Иван Серов, элегантный, похожий на английского киноактера.
Берия увидел Арсения, приветливо махнул рукой.
— А ну-ка, товарищ Гаков, идемте с нами!
Вместе направились вдоль ограждения к воротам. Щеки Лаврентия, будто каучуковые мячи, подрагивали в такт шагов. Высокому Гакову пришлось неудобно сгибать шею, чтобы расслышать торопливое бормотание.
— …засели в лесах, имеют поддержку заграницы. Британия, ФРГ, США… Шпионская сеть… Да, есть там силы, которые еще надеются повернуть ход исторических событий!.. сочувствующие из местных жителей… укрывают, кормят, снабжают патронами.
Очки сверкнули, нарком ожидал ответа.
— Не понял, Лаврентий Павлович?
— Что вы не поняли? Лесные братья. У вас, по всей советской Прибалтике.
Гаков непроизвольно втянул живот.
— Знаю об этом тяжелом наследии. Но в нашем районе Эстонской ССР бандитов давно не наблюдается.
— Это вы так думаете, а факты говорят обратное. Нельзя нам что? А то. Беспечность и ротозейство, как говорит в своих статьях товарищ Сталин. Газеты-то вы читаете?
Тон будто бы дружеский, доверительный, но взглядом цапал, будто клювом. Постарел, обрюзг лицом и, видимо, душой. И пахло от него по-стариковски — мертвечиной.
— Газеты читаю, Лаврентий Павлович. И по текущим вопросам в курсе событий — я депутат…
Завенягин шагал в стороне, клетчатым платком вытирал бритый затылок и шею под воротничком мундира.
— Поступила информация, товарищ дорогой депутат Гаков, что отряд лесных бандитов готовит диверсию на вашем Комбинате. Перехвачена радиограмма. Поблизости, а может, и у вас под носом, может быть, в соседнем кабинете сидит английский диверсант. Кто? Вот и надо оглянуться, посмотреть вокруг. И рот не разевать…
Гаков одеревенел всем телом. Понимал, что должен ответить, но в голове было пусто, только в ухе звенело, будто залетел комар. Берия снова бормотал:
— …занимаются вопросом. Но не приставишь к каждому майора с пистолетом. Ха-ха! Потому и требуется особая бдительность от вас…
Нарком остановился, ожидая ответа. Не помня себя, Гаков вытянулся в струну, по-армейски отрапортовал:
— Слушаюсь, Лаврентий Павлович. Усилим бдительность. Найдем фашистских недобитков, слово коммуниста!
Тот помолчал, разглядывая, впиваясь иголками глаз из-под круглых очков.
— Главное — не допустить внештатных ситуаций. Стране необходим ваш груз.
Берия кивнул, прощаясь, и вслед за ним вся процессия двинулась внутрь стройплощадки по ухабистой дороге. Им навстречу спешила делегация — начальник строительства, бригадиры.
— Примем меры, — отрапортовал Арсений вслед удаляющейся шляпе.
— Вот такие наши дела, — Завенягин моргнул как-то в сторону, будто хотел зажмуриться и не открывать больше глаз.
Попрощались неловко, скомканно. Политическую тему больше не затрагивали. В просьбах Гакова — как обычно, нужды по снабжению, нехватка кадров, обеспечение продуктами и промтоварами, — Авраамий обещал дальнейшее содействие.
Вечером Арсений поехал к родной сестре, которую разыскал после детского дома в тридцать пятом году. Он получил пакет из спецмагазина на улице Грановского, успел зайти в ГУМ, купил подарки. Сестре Алевтине — духи «Красный мак», жене — ботиночки «румынки» с меховой оторочкой. Ребятам конфеты, игрушки.
Внизу лестницы, на выходе из магазина, спекулянтка дернула его за рукав, показала край картонной обертки — немецкие чулки со швом из тонкого телесного капрона. Нарисованы на упаковке стройные женские ноги, и перед глазами Гакова замелькали из-под юбки округлые икры и выше — изгиб округлых бедер, плечи, груди, темные соски виднеются сквозь полотно бюстгальтера. Торопливое, украденное счастье, с неотступным чувством вины, но от этого будто слаще, постыднее…
Гаков воровато сунул старухе купюру, чулки спрятал во внутренний карман плаща.
Сестра Алевтина собирала на стол. Хлопотала радостно, делилась новостями. Пришел из школы племянник Павлушка. За те полгода, что не виделись, парень вытянулся, возмужал, почти сравнялся ростом с Гаковым. Слегка потемнели светлые мальчишеские волосы, серьезно смотрели глаза, чуть приподнятые к вискам — дымчатые, зеленоватые, как у матери.
На спор подтягивались на турнике — железную трубу заделал в дверной косяк еще отец племянника, офицер-танкист, погибший на фронте. Впервые Павка вышел из состязания с чистой победой. Мать хвалила сдержанно, но видно было — гордится и учебными, и спортивными успехами сына. Показывала модель полярного самолета, которую парень собрал в кружке ДОСААФ.
Играли в шахматы, и тут уж Гаков разгромил пацана без всякой пощады. Спорт есть спорт.
За ужином смотрел, как румяный оголец уплетает картошку, думал: «Для вас, беззаботных светляков, строим мы дворцы и города, прокладываем лавы в толще земли, укрощаем энергию атома. Сомневаемся, но берем на себя ответственность за судьбы человеческие, не даем пощады врагам. Скажете ли спасибо? Поймете, простите ли своих грешных отцов?»
Договорились, что Павлик с матерью приедут на комбинат в начале марта. Сестра давно хотела взглянуть на любимое детище Гакова, а тут и заводу потребовалось провести единый перерасчет технических заданий для новых мощностей. Проектный институт, в котором работала Галина, принимал участие в разработке.
Гаков думал и о будущем мальчишки. Павка любит технику, есть в нем смекалка. И поступать собрался в Политехнический, на машиностроение. Пускай прикинет на себя заводскую жизнь, осознает ответственность. А толковые инженеры стране пригодятся всегда: строить коммунизм надо по науке.
Потом уже, когда сидел в вагоне и перебирал в памяти события дня, во всех подробностях припомнил разговор с наркомом. Выходит, не случайно привез его Завенягин на Ленинские горы, и встреча с Берией была намеренной, и тема — главной… На Комбинате — диверсант? Шпион? Тревожно было от мысли, которую теперь не выкинуть из головы.
Любовно придуманный им, расчерченный вместе с ленинградскими архитекторами, уже вырастающий на месте гнилых бараков город-сказка вокруг секретного завода вдруг оказался под прицелом затаившегося врага. И враг этот не в нью-йоркском небоскребе шелестит зелеными долларами, не отдает приказы из чужого штаба. Он рядом. Целится из лесной чащи дулом обреза. Ходит по Комбинату, обедает в заводской столовой.
Худо то, что теперь, после газетных передовиц, выслеживают шпионов поголовно все — от пенсионерок до детсадовцев. Чуть не каждый день получает Гаков доносы, анонимные письма — на мужей, на жен, на соседей и сотрудников. Кое-что отправляет сразу в корзину, а где-то надо реагировать, подшивать к личным делам, выносить на местком. И как среди этой обманной трухи, бытового сведения счетов да просто фантазий ненормальных людей искать настоящего, обученного, замаскированного разведчика?
При этом нельзя терять доверие к людям — иначе как работать для них? А вот посоветоваться с начальником отдела милиции Лозовым будет не лишним. Если и правда в районе орудуют национальные банды, этим должно заняться республиканское МВД.
Размышляя так, Гаков нащупал пакет в кармане плаща. Да, чулки! И снова вспомнились полноватые ноги, кружева, дурманящий запах женщины, которой предназначался подарок. Здесь отдушина, в этой любви Гаков чувствовал себя помолодевшим, счастливым, несмотря на опасность разоблачения и вороватое чувство вины.
Скоро увидит ее, обнимет. Расскажет, что с ним было в Москве. Она умеет слушать любовно, сопереживая, даже когда не понимает всех сложностей его жизни. Женский ум проявляется в чувствах. Беден и сиротлив мужчина без женской любви.
Поезд тронулся, в купе зашли попутчики. Арсений Яковлевич выпил стакан чая, вытянулся на полке. И вскоре, как всегда в поезде, быстро и крепко заснул.
Эльзе
Бункер в лесу построен по немецким чертежам, но руками местных хуторян, оттого внутри по-крестьянски домовито. Комната просторная, как в хате, пол и стены обмазаны глиной, утрамбованы соломой. Вместо крыши дощатый настил, по углам его держат подпорки-столбы. По двум стенам — нары из тесаных сосновых горбылей, на них матрасы, набитые сеном. Есть стол и лавка. Отдушина и труба от каменного очага выходят под лапы могучей раскидистой ели — Kuusk. Чтобы случайный прохожий не увидел на снегу проталин от теплого воздуха, не догадался, что под его ногами, прямо под землей, находится людское обиталище. Хотя и с этой предосторожностью очаг топится только по ночам в холодное время.
Два выхода из бункера. Один — на особый случай, по земляным ступеням наверх из жилой комнаты. Он, как и крыша землянки, накрыт досками и уложен сверху пластами дерна. Другой — из подземного хода, который тянется на двадцать метров от землянки. Лаз наружу завален хворостом и прелыми листьями, спрятан под бревенчатым мостиком через ручей — Oja.
Второй год в бункере живут люди. Суровые и могучие, как деревья в чаще леса. Чужаки зовут их «бандитами», но настоящее имя им — партизаны, защитники. Еще их называют со времен войны Omakaitse, самооборона.
Духи леса — ель, ручей, большой камень Suur Kivi и сама мать-земля Maa хранят, оберегают лесных богатырей. От родной земли берут герои могучую силу и несокрушимое мужество.
Эльзе знает: по всей земле эстов, ливов и латышей, в глухих лесах и болотах, на дальних хуторах, в шалашах и землянках скрываются тысячи смелых парней, непримиримых врагов нынешней власти. Есть у них тайные схроны — оружие и припасы оставили для партизан немцы. Гранаты, взрывчатка, сотни тысяч винтовок лежат под землей, ожидая часа восстания. Партизаны держат связь друг с другом и с главным штабом через жен, невест, младших сестер и братьев — таких же, как Эльзе, подростков и детей, преданных делу освобождения.
Шести лет от роду Эльзе Сепп приняла присягу Naisko dukaitse — это женская защита дома. Вместе с матерью помогала отрядам Омакайтсе, добровольным эстонским дружинам. Отец и старший брат Эйнар записались в Омакайтсе в июле сорок первого. Участвовали в облавах — искали по лесам парашютистов, советских диверсантов, несли охрану в лагерях, служили в эстонских батальонах. Младшие братья-близнецы тоже вступили в отряд, когда подросли.
И сейчас Эльзе носит в лес продукты — хлеб, творог, сало, kartul. Кормят они лесное воинство, даже когда сами ложатся спать голодными. Не только хлеб — всю свою кровь до капли готова отдать Эльзе своим братьям, maarahvas, народу эстонской земли. Настанет час, и поднимутся герои, чтобы навечно изгнать с родных полей и хуторов красную орду — так поется в партизанской песне.
В школе Эльзе, как и все, учит стихи о советской родине, про счастливое детство, про мудрого Сталина, который ведет земной шар к победе коммунизма. Но в лесу, вместе с братьями, слушает иные речи, дает настоящие, страшные клятвы.
Чужаков она ненавидит. Ордынцы в войлочных шлемах, с красными нашивками на шинелях, пришли на ее землю за год до начала войны. Лучшие дома захватили под казармы и советы. Сгоняли фермеров в колхозы. Раскатывали избы с хуторов, перевозили на телегах, ставили привычным для них порядком — тесно, вдоль улиц, как в русской деревне. Запашную землю и выпасы отбирали в общее пользование. Угоняли скотину, вычищали амбары у зажиточных и работящих крестьян. Власть в поселках давали пьяным, злым на хозяев батракам.
По всем уездам дети завыли от страха и голода. Женщины молча кусали губы. Мужчины брали в руки оружие. Тогда начались аресты. Целые семьи с малыми детьми, с беременными женщинами хватали по ночам и гнали на станцию. Никто не вернулся обратно.
Три года было Эльзе в страшный день четырнадцатого июня сорок первого, но ей кажется, что она и сейчас слышит крики и слезы, жалобы и проклятия. Тысячи людей кричали, махали руками из эшелона, который отправлялся в смертную страну. По-эстонски — Põrgu, по-русски — Сибирь. Семью их матери — деда с бабкой, дядьев и племянников выслали с этим поездом. Больше от них не было вестей.
Когда пришли немцы, отец перевез семью на свой прежний хутор, недалеко от немецкого аэродрома. Новые власти тоже брали с крестьян продовольственный и денежный налог, но тем, кто пошел служить в войска, делали послабления и даже помогали. Как-то привезли мешок муки, выдали наборы кожи для пошива ботинок.
Отец устроился работать на немецкий аэродром. Вскоре и брат Эйнар поступил на военную службу. Он мечтал о самолетах, офицер Люфтваффе обещал ему дать рекомендацию в летное училище.
Эльзе помнила огромные летающие машины, их маслянистый запах и гул, от которого дрожала земля. Помнила немцев в серых мундирах. На сверкающих и грохочущих мотоциклах они объезжали хутора, разыскивая коммунистов и евреев.
В то лето они с братьями Осе и Вайдо ходили пасти лошадей на лесных полянах. Издалека все время слышалась стрельба, иногда долетал запах гари. Вечером отец шепотом рассказывал матери, что немцы в лесу расстреливают жидов и там же в больших кострах сжигают тела.
Когда начались тяжелые бои и артобстрелы, хутор сгорел. Хорошо, что мать заранее спрятала в погребе сундук с вещами, кухонную утварь. Поначалу прятались в лесу, потом жили в соседской бане. Отец и старший брат Эйнар ушли за немцами, не успев попрощаться с семьей, только записку отец передал через служившего вместе с ним истопника. Всего-то и осталось памяти, что пара довоенных фотографий да старые немецкие ботинки, которые Эйнар подарил брату Осе.
Теперь уж близнецы Осе и Вайдо выросли, им по двадцать лет. Днем работают на Комбинате, ночами выхаживают километры по лесам, держат связь между отрядами. Нет у Эльзе никого дороже братьев и матери, которая воспитала их в преданной любви к родной земле.
А в бункере скрываются трое партизан. Взрослые мужчины, храбрые бойцы. Арво и Юрген — двоюродные братья Эльзе, но стали как родные. Вальтер — командир. Название большого отряда, которому принадлежит ячейка — «Орион». Был в древности великан-охотник с этим именем, а теперь так называется созвездие в небе.
Близнецы устроились работать на Комбинат, чтобы кормить семью. А еще для того, чтоб все в колхозе думали, будто забыли они отца и брата, покорилась новой власти. Привел их на предприятие особый человек по прозвищу Õhuke — Худой. Он передает задания «Ориону» и другим отрядам Омакайтсе. У него есть рация, он держит связь с могучими союзниками и настоящим правительством Эстонии, которое укрылось в Англии после войны. Это большая тайна, и даже под страшными пытками Эльзе не выдаст того, что знает о бункере, о планах братьев-партизан. А знает она немало. Недавно Осе проговорился, что отряд получил новое задание — им стал известен день, когда на почту привезут большую сумму денег для выплаты по облигациям.
Худого братья очень боятся, и сама Эльзе старается избегать с ним встреч; уходит, как только заслышит о его появлении. Он не старый, но сморщенный лицом и как будто жжет людей глазами. В секретной немецкой школе разведчиков его научили понимать чужие мысли и управлять волей других людей — так говорит Осе. Вайдо ругает брата за то, что тот выдает Эльзе слишком много секретов. Да, братья знают, что сестра не проболтается, даже под пытками, но Худой не доверяет никому и может причинить ей зло.
На этот раз, по счастью, чужак не появился. Два часа провела Эльзе в подземном бункере с братьями. Говорили о счастье, о свободе любимой родины. Вспоминали сказку о великане Тылле, который пал в сражении с чужаками-захватчиками, превратился в холм. Он обещал подняться и помочь людям, когда на эстонскую землю снова придет большая война.
Вальтер объяснял, что Тылль — это символ народа. Настанет день всеобщего Восстания, вскроются подвалы и схроны по всей эстонской земле, все люди единой силой восстанут против врагов и победят.
Вальтер и сам могучий и добрый, как древний воин с льняными волосами. У него тоже есть рация, по которой он держит связь с далекими странами. Оттуда, из-за моря, когда-нибудь прибудет помощь. Огромные корабли войдут в Силламяйскую бухту, а на палубах кораблей будут стоять все герои, которым пришлось скрываться в чужих землях.
С кораблями прибудут брат Эйнар, отец, их соседи и друзья. И грянет страшный бой, и содрогнутся земля и небо. И будут разбиты полчища ордынцев, и навеки прогонят их братья со своей земли.
Об этом мечтала Эльзе, в сумерках возвращаясь домой по лесу.
До хутора оставалось не больше километра, когда за спиной послышался шорох. Эльзе обернулась, увидела тень на земле. Толстая ладонь зажала рот девочки, ее притиснули к развилке большого дерева.
— Попалась, Красная Шапочка! Знаю, какой ты бабушке носишь пирожки…
Ищенко, шофер заводской развозки, крепко держал Эльзе, обхватив всей лапой нижнюю часть ее лица.
— Тихо, не рыпайся, я сам партизан, — шептал Ищенко прямо в ухо девочки. Потом решил припугнуть: — Бандитов снабжаешь?! А что за это бывает от советской власти, слыхала?!
Эльзе обмерла. От шофера пахло чесночной колбасой. Его толстый живот теснил ее, прижимал к развилке двух стволов старой ивы. Шершавая лапа сунулась за ворот ее пальтишка. Эльзе успела подумать, что от ненависти к братьям-партизанам Ищенко задушит ее прямо здесь. Но толстая рука полезла ниже, отрывая стеклянные пуговки платья, вцепилась в холмик груди. Эльзе вскрикнула от боли.
— Делай что скажу, тогда буду молчать про твоих братцев, — Ищенко стиснул грудь девочки, словно хотел раздавить. Вторая рука его шарила по ее телу, как при обыске, грубо и бессмысленно.
Эльзе сомлела, потеряла сознание. Ищенко ощупывал нежное, худенькое тельце, еще не сформированные грудки, теплый живот. От предвкушения он начал трястись и стучать зубами.
Подстерегая девочку в лесу, Ищенко не загадывал, как будет действовать дальше. Думал только, как захватить ее врасплох, чтобы не успела закричать. А там уговорит ее, заставит подчиниться. Но теперь в его голове вдруг начали стремительно мелькать мысли, словно проносились вагоны скорого поезда, когда едешь в другом составе в обратную сторону.
Весь его прежний опыт подсказывал, что девчонка не сможет быстро оправиться после того, что он сделает с ней. И если она, растерзанная, явится в деревню, жители поднимут шум, начнут разбирательство. Ищенко вспомнил и братьев маленькой красавицы. Ему вдруг показалось, что сквозь ветки сумрачной ели на него смотрит дуло обреза.
Оглянувшись по сторонам, Ищенко поднял Эльзе под мышки и потащил в сторону болота, подальше от тропинки. Он подчинялся животному инстинкту, как умный зверь. Чутье подсказывало, что под завалами бурелома он сможет всласть натешиться девочкой, а после придушит ее и утопит в болоте. Если тело найдут, то решат, что утопла сама.
Эльзе очнулась, когда ей впилась в затылок медная пуговица с обшлага шофера. Она увидела свои ноги, волочащиеся по земле, и почувствовала, как под мышками ее сжимают лапы зверя. Ищенко тащил ее куда-то в лес, и за секунду Эльзе поняла, что смерть ее не будет гордой и доблестной, во имя родины, как ей мечталось.
Она не знала, откуда взялась в ней сила рвануться, вскочить. Не иначе как Maa, мать-земля, подтолкнула ее, а родной ветер дал невидимые крылья. Эльзе помчалась — легче лесного эльфа, стремительней лани, убегающей от охотника. Людоед взревел, разразился грязной бранью. Он бросился вслед за добычей, и земля тряслась под его ногами. Но Эльзе летела вперед, и от ветра на ее щеках высыхали слезы.
Она спаслась. На этот раз она спаслась.
Агент U-235. Паутина
Моя игра затягивает, это сладостная власть. Я просыпаюсь утром, умываюсь, завтракаю, отправляюсь на службу как рядовой советский гражданин, имеющий в кармане пропуск, профсоюзный билет и рецепт порошков от кашля. Сознание мое в это время совершенно изолировано от чувств и мыслей симулякра, который в сумерках опутывает жителей города паутиной порочных связей, зависимостей, страхов.
Расщепление сознания неожиданным образом удвоило мои силы, заставляя на время забыть болезненность и анемию. Это проявляется в многократном усилении половой страсти. Для удовлетворения своих потребностей я использую нескольких женщин и одного мужчину, который является жертвой своих пороков и полезен мне в качестве осведомителя. Приемы гипноза, которым я некогда обучался, просты, но весьма действенны. Я лишь внушаю жертвам животный страх, который подавляет волю к сопротивлению.
В опасных предприятиях необходимо действовать через посредников, незаметно вовлекая в тайную работу людей испуганных и слабых.
Пока мой безупречный доктор Джекил кует военно-промышленную базу социализма, его двойник мистер Хайд вербует доносителей и соглядатаев, бесчестит и шантажирует девиц, готовит ограбление почты.
Центр требует новых сведений, и мне приходится регулярно отсылать шифровки касательно прибытия на Комбинат специалистов, отгрузки продукции, поставки продовольствия. Я описываю настроения местных жителей, отношение к советской власти, примерный процент несогласных. Даю координаты мест дислокации войсковых соединений, исправительных лагерей. Особо ценной информации в моих докладах нет. Самое важное я приберегаю для более выгодной сделки.
В капсуле чистого разума зреет дерзкий и разрушительный план.
Это диверсия, которая тысячекратно поднимет цену моей головы, и милейший полковник Браун (или как там зовут этого сукина сына на самом деле) будет вынужден играть по моим правилам.
Знайте, я не намерен больше сидеть в этой дыре. Мне нужно поле деятельности, достойное моих амбиций и возможностей. Вы еще узнаете меня!
Я продолжаю.
Из документов Центрального разведывательного управления США
ДОНЕСЕНИЕ (24, Уран)
ЦЕНТРАЛЬНОЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ США
ТОЛЬКО ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА
ОТЧЕТ АГЕНТСТВА СЕ
ИНФОРМАЦИОННЫЙ РАПОРТ
6 октября 1949 года
Добыча урана в Эстонии
1. Разработки, которые были начаты в июле 1948 года на нефтяной территории Йохви, привели к обнаружению урановой смоляной руды. По состоянию на 18 августа 1945 года добыча урана осуществлялась в течение примерно 10 месяцев, первые заборы дали показатели 1/24 и 1/26 (радиоактивность содержания урана). Минерал извлекается с глубины 13 метров.
2. Месторождения найдены между Йохви и Кохла-Ярве, недалеко от маленькой деревушки, жители которой были переселены и куда в настоящее время прибыло около 3000 рабочих. Большинство из них русские, но есть и эстонцы, в основном отобранные по призыву Коммунистической партии Эстонии. Участок, где добывается уран, окружен кирпичной стеной высотой около 3,5 метров, которую охраняют часовые, стоящие на расстоянии около 5 метров друг от друга. Материал загружается в герметичные вагоны и по железной дороге отправляется в направлении Ленинграда, под усиленной охраной.
3. В том же регионе, недалеко от Ахтме, есть большая электростанция, которая снабжает мощностями область, но может быть использована и для запуска циклотрона. Это тепловая станция, в которой используется мазут. Строительство станции было начато немцами в 1942 году. В 1945 году советские власти продолжили работы. Первая турбина должна начать работу в октябре 1949 года, а остальные две турбины будут запущены в 1950 году. На этой станции занято около 4000 рабочих, большая часть которых — эстонцы. Только инженеры русские. Никаких мер предосторожности для обеспечения военной безопасности не предпринимается.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ДОНЕСЕНИЕ (37, Промышленность)
ТОЛЬКО ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА
ОТЧЕТ АГЕНТСТВА СЕ
ИНФОРМАЦИОННЫЙ ОТЧЕТ CD NO. 50x1-HUM
ТЕМА: СССР (Эстонская ССР)
Производство сланцевого масла урана в Эстонии
ДАТА: 20 ноября 1951
1. Определенные усилия предпринимаются Советами для увеличения производства сланцевого масла в Киволи (59-23N, 26-57E) и Кохла Ярве (59-2511, 27-15E) в Эстонской ССР. Значительное число советских рабочих было доставлено в эти регионы, и модернизированы методы производства.
2. Весной 1950 года в этой сфере насчитывалось от 8000 до 10 000 работников, задействованных на разных производствах в этой сфере, от добычи сланца до переработки нефти. Растет производство газа, сырой нефти и бензина, строится завод по производству кислот.
3. Большинство продуктов этих заводов и определенное количество необработанных сланцев транспортируется на территорию Советского Союза. Но некоторое количество необработанного сланца было отправлено в Таллин, Эстония. Предположительно этот необработанный сланец является разновидностью, которая используется для производства урана.
4. В Кивиоли и Пуэси (59-23N, 27-04E) идет строительство новых крупных электростанций, мощности которых будут способствовать модернизации методов добычи на заводах сланцевого масла.
5. Начальником завода Кивиоли назначен латышский коммунист Удрас Янсонс.
КЛАССИФИКАЦИЯ NSR MR 1 FBI NAVY
ТОЛЬКО ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА
ДОНЕСЕНИЕ (88, Общественные настроения)
ЦЕНТРАЛЬНОЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ США
ТОЛЬКО ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА
ОТЧЕТ АГЕНТСТВА СЕ
ОТЧЕТ ОБ ИСПОЛНЕНИИ
СССР (Эстонская ССР)
Партизанская деятельность в Эстонии
ДАТА: 13 ДЕКАБРЯ 1951
1. Партизаны все еще действуют в лесах и болотах Эстонии, но информации об их численности нет. К партизанам время от времени присоединяются лица, по тем или иным причинам ищущие убежища от преследования властей.
2. С момента введения коллективизации продовольственная проблема становится все более острой для партизан, поскольку и самим крестьянам не хватает продовольствия. Чтобы получить съестные припасы, партизаны часто нападают на кооперативные магазины и молочные заводы, захватывая наличные деньги, продукты питания и другие предметы первой необходимости — одежду, обувь и так далее. Атаки партизан также производятся на автомобили, перевозящие деньги. Поздней осенью 1948 или 1949 года между Валгой (57-46N, 26-03E) и Вору (57-51N) партизанами был задержан и очищен от всех ценностей почтовый поезд.
3. Партизаны не трогают гражданских лиц за исключением партийных работников и подозреваемых в сотрудничестве с коммунистами, на которых найдена партийная карточка, или же тех, кто имеет разрешение на ношение огнестрельного оружия и обнаружен вооруженным. Таких людей партизаны убивают без дальнейших церемоний. Аналогичное обращение применяется также к лицам, которые способствовали депортациям, доносили на соседей и проявляли активность в сотрудничестве с властями. В разных частях страны нередко случалось, что осведомители НКВД и милиции исчезали, а позже их тела были найдены с примечанием, в котором говорится о «причине смерти».
4. В настоящее время ничего не слышно о личности партизанских лидеров. Однако в 1945–46 гг. поступали сообщения о деятельности отдельных групп, имена которых были известны.
Амба
Директор Гаков вернулся из командировки, приписал к заявке Воронцова «прошу содействовать». Алексей с нетерпением ждал ответа из ИТЛ, пока не узнал от Ниночки, что его запрос с другими бумагами переслали в Москву, в Главпромстрой.
Февраль дотянулся серой простыней до весны, но с началом марта вернулись морозы, заметала дороги метель. Вечерами, лежа в постели, Воронцов развлекал себя тем, что представлял кабинеты и коридоры Главного управления лагерей промышленного строительства, по которым путешествует его заявка. Какие начальственные глаза, какие чуткие пальцы изучают отпечатанную на машинке, помеченную тремя подписями-закорючками бумагу?
Возможно, сам товарищ Берия, «лучший друг советских ученых», рассматривает подписи сквозь заледенелые стекла очков? Или — бери выше — великий вождь, отец народов, раскуривая трубку, задает вопрос, например, товарищу Молотову: «Как вы думаете, Вячеслав Михайлович, зачем этому прорабу Воронцову понадобились подсобные рабочие из числа советских заключенных? Не планирует ли он диверсию на урановом производстве?»
Наедине с собой Воронцов хрипло смеялся, и кашель сотрясал его внутренности.
Соседка постучалась, заглянула в комнату. Алексей из последних сил приподнялся и сел на постели.
— Простите за беспокойство, Тася. Вам, наверное, страшно надоел мой кашель. Мне и самому, признаться, всё это осточертело.
Договорил и задохнулся, с присвистом хватая ртом воздух. Словно мифический титан обхватывал и сжимал его поперек груди.
— Алексей Федорович, я Настёнку за фельдшером пошлю, — то ли спросила, то предупредила Таисия.
— Не нужно, прошу вас! Ничего нового фельдшер не скажет.
Воронцов отвернулся к стене.
Тася вышла, раздумывая, как же быть. По всему, болезнь взялась за соседа всерьез, он уж и говорил, и дышал через силу. Помочь тут мог только доктор Циммерман, но захочет ли тот ехать в рабочий поселок из Нарвы, да еще на ночь глядя? Да и как ему сообщить? Телефон был в комендатуре на заводской проходной, пять километров по лесной дороге.
И вот случай — приехал на лошади бывший муж Игнат. Трезвый, даже не навеселе. Выложил из вещмешка крупу, несколько луковиц, две банки тушенки. За пазухой у него что-то пищало. Подозвал детей, выпростал из-под шинели полуслепых щенков.
— У комвзвода сука ощенилась. Породистая, охотничья спаниель. А кобель — незнамо какая помесь, из охранных собак. Лях знает, как они спроворили, — пояснил ребятишкам, которые бросились гладить и тискать кутят. — Вы поиграйтесь пока, я их после утоплю.
Николаша не придал словам значения, а Настя отпрянула, подняла на отца полные изумления глаза.
— Что ты, папка! Как же ты их таких утопишь?
— Обыкновенно, в болотине, — Игнат равнодушно пожал плечом. — Сложу вон в мешок от крупы да камней набросаю.
Тася заварила овсяного киселя — дети приучились к местному блюду, ели в охотку. Игнат сел вечерить с ними. Расспрашивал Настенку про школу, делал для Николеньки кораблик из газетного листка.
Но тут явился пьяный краснорожий шофер Ищенко, вынул из кармана чекушку самогона.
— Увольняюсь, — сообщил будто бы весело. — Амба, помучился тут с вами.
Таисия удивилась про себя: не были они приятелями с мужем, прежде Ищенко не имел привычки кого-то угощать. Хотела прогнать обоих, но ей пришло в голову, что самогон — разновидность лекарства. Можно сделать компресс инженеру, который все надрывно кашлял за стенкой. Отлила четверть стакана, не слушая возражений.
Ищенко жадно поглядывал на тушенку. Игнат вскрыл банку ножом, отрезал ломоть хлеба.
— Детям сначала дай, — потребовала Тася.
Шофер рассказал, что давно надумал увольняться, ехать в Ярославль к больной матери. Игнат почему-то не верил:
— Нет у тебя никакой матери. Может, еще в Гражданскую померла.
Ищенко возражал равнодушно. Выпив, завел вспоминать свою службу в партизанском отряде, повторяя истории, которые пересказывал по многу раз.
— Взорвали мы, значится, эшелон с немецким боеприпасом. Знаменитая вылазка, в газетах писали про нас, к наградам представили. А командир наш был мужик простой, хоть и партийный. Понимал, как надо хлопцев поощрить. А какие в лесу ордена? Тут случилось в одной деревне полицая повесить. Ну, командир и выдал полицайскую дочку на полное наше удовлетворение, вроде как спецпаек. А нутро зудит, хлопцы все молодые, прискучило мужскую надобность в кулак спускать. Ну, взяли мы ее, голубушку…
Тася не стала слушать. Вышла, захватив стакан со спиртным и чистую тряпицу.
Воронцов лежал в той же позе, повернувшись к стене. Сквозь мокрую от пота ткань рубашки проступали позвонки. Будить его Тася не решилась, только потрогала лоб — горячий. Оставила стакан, прикрыла блюдцем.
Когда вернулась, Игнат изливал с хмельной горячностью то, что, видно, накипело на душе.
— Цацкаемся с ними, школы открываем. Праздники, соревнования. А ведь они же тут все поголовно — пособники! Ты посчитай, в одной Нарве у немцев было семь концлагерей. Семь! — Игнат распялил пятерню, добавил два пальца с другой руки. — Военнопленных наших содержали как скотину… Без кормежки, на голой земле. Люди всю траву сожрали. Двадцать тысяч солдат было в плену! Смертность — девять из десяти. А сколько евреев свезли — из Чехословакии, из Польши. Кто их считал? Словно сорняки выпалывали! Всех — в мобильные душегубки, сам такую видел. Добротно устроена, по-немецки. До сих пор хлоркой воняет.
Ищенко слушал рассеянно, играл с кутенком.
— Амба тебе, крышка! Чайки сожрут, косточки обкусают.
Игнат один, не чокаясь, допил самогон.
— Кто, спрашивается, лагеря эти охранял, обслуживал? Кто расстреливал? Кто закапывал трупы? А? Молчишь?
Он придвинулся ближе к Ищенко, шепотом разглашая служебную тайну, которую, как ему казалось, не было никакого резона хранить.
— Мы как приехали, вскрывали траншеи. Захоронения немецкие, всё по линеечке, по плану. На одном квадрате наши, советские пленные, на другом — гражданский контингент. Старики, старухи, дети. Всё по санитарным нормам, засыпано известью. Копаю… Гляжу, у одной мертвячки коса длинная, гнедая, как у моей Таськи. И девчоночка рядом лежит лет пяти. Вся синяя, голая, только бантик голубенький на голове — будто вчера надетый. Ткань крепкая оказалась. Капрон.
На глазах Игната выступили пьяные слезы, он шарахнул по столу кулаком.
— Я не поп, чтоб такое прощать! Я б их своими руками в эту могилу… Жалости к ним не имею. Мне вон этих кутят жальче, чем фашистских прислужников.
— Жалко, а все одно утопишь, — усмехался Ищенко, поглаживая черного кутенка. С удовольствием повторил: — Амба тебе, крышка.
Дочка подошла и взяла щенка. Она приготовила из холстинки соску, положила жеваного хлеба с тушенкой, обмакнула в толокно. Кутенок присосался к тряпичной титьке.
Тася снова заглянула к соседу. Воронцов метался на постели в жару, волосы налипли на лоб. Хрипел, бормотал тревожно. Тася нагнулась, прислушалась.
— Амба, амба, крышка. Амба, амба…
И еще какие-то незнакомые, будто немецкие слова.
Потрясла его за плечо.
— Алексей Федорович, что вы? Худо совсем?
Он не отвечал. Красивое лицо со впалыми щеками и потемнелыми впадинами вокруг глаз стало восковым, как лики на церковных иконах. Худые руки с длинными пальцами беспокойно скользили по одеялу. «Обирает себя», — Тасе вспомнилась верная народная примета. Сердце зашлось, будто оборвалось в груди.
Вернулась в комнату, кинулась к мужу.
— Игнат, поезжай сейчас в комендатуру, пусть вызовут карету скорую, от доктора Циммермана. Помирает наш сосед!
Котёмкин отмахнулся.
— Анженер твой? Нехай помирает! Туда и дорога.
От нервной тревоги Тася сделалась смелой.
— Знай, Игнат, я твоему начальству доложу! Что ты сидел и водку пил, пока рядом человек… важный специалист кончался!
— Загремишь за саботаж, — лыбился Ищенко. — Лет десять дадут.
Игнат нехотя поднялся и пошел к Воронцову. Встал посреди комнаты, подробно оглядел обстановку.