Карла Суарес

ГАВАНА, ГОД НУЛЯ



2022



Karla Suárez

Habana año cero



Перевод с испанского Елены Горбовой



Иллюстрация на обложке Натальи Занчевской



Издательство выражает благодарность Silvia Bastos, S. L., agencia literaria, за содействие в приобретении прав



© Karla Suarez, 2022

© Горбова E. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2022

* * *

Посвящается Александру Леону


Гавана, год нуля

До тех пор не удостоится оратор веры, пока не представит своим словам математическое доказательство. Аристотель
Это не ты, это разнузданная обыденность, врата безумья, топкая реальность, наркотики, инфляция, решенья невпопад и боги павшие, бесплодные мечты, Берлин, Фидель, папа римский, Горбачев и Аллах. Это не ты, любовь моя… это другие. Сантьяго Фелиу
Маргарита, я расскажу тебе сказку. Рубен Дарио
1

Когда это случилось, шел 1993 год, для Кубы — нулевой. Год постоянных блэкаутов, когда Гавана вдруг заполнилась велосипедами, а кладовки опустели. Не было ничего. Транспорт — на нуле. Мясо — на нуле. Надежды — на нуле. У меня за душой было тридцать лет и тысячи проблем. Потому-то я и вляпалась в эту историю, хотя вначале и не подозревала, что для остальных она началась гораздо раньше, в апреле 1989 года, когда газета «Гранма» опубликовала заметку под заголовком «Телефон изобрели на Кубе», об итальянце Антонио Меуччи. Большинство мало-помалу скоро позабыло об этой статье, но только не они: они-то заметку вырезали и сохранили. Однако мне она тогда на глаза не попалась, и в 1993 году я ничего не знала об этом деле, пока, толком не сообразив, как так получилось, стала одной из них. Это было неизбежно. Университет я окончила по специальности «математика» и в силу своей профессии привыкла к логичности метода и мышления. Я знаю, что есть феномены, реализующиеся исключительно при сочетании сразу нескольких факторов, а в тот год мы оказались в такой заднице, что неизбежно должны были сойтись в одной точке. Мы оказались переменными в одном уравнении. В уравнении, которое останется нерешенным еще многие годы, и, уж конечно, решать его будут без нас.

Лично для меня все началось в доме одного моего друга, зовут которого… скажем, Эвклид. Да, я предпочла скрыть настоящие имена всех замешанных в этой истории, чтобы никого невзначай не обидеть. Согласны? Итак, Эвклид — первая переменная этого чертова уравнения.

В тот вечер, помнится, мы пришли к нему домой, и его старушка-мать встретила нас известием, что насос сломался и нам придется таскать воду ведрами, чтобы наполнить все емкости в доме. Друг мой недовольно скривился, и я предложила свою помощь. Этим мы и занимались, когда я вдруг вспомнила об одном разговоре за ужином несколько дней назад. Ну и спросила, не слышал ли он когда-нибудь о некоем Меуччи. Эвклид поставил ведро на пол, поднял на меня взгляд и переспросил: Антонио Меуччи? О да, судя по всему, это имя он уже слышал. Он поднял мое ведро, перелил в бочку и заявил матери, что продолжит позже, потому что устал. Старушка запротестовала, но Эвклид проигнорировал ее возражения, взял меня под руку и повел к себе в комнату, где тотчас же включил приемник, как делал всякий раз, когда не желал быть услышанным. Он настроился на радиостанцию с классической музыкой и только после этого попросил, чтобы я все подробно ему рассказала. Я сообщила ему то немногое, что мне было известно, и прибавила: все началось некоторое время назад, потому как один писатель пишет о Меуччи книгу. «Писатель? Какой писатель?» — спросил он серьезно, и тут уже встревожилась я: к чему эти вопросы? Эвклид полез в платяной шкаф. Вылез оттуда с папкой в руках и снова сел на кровать рядом со мной. «Меня уже несколько лет занимает эта история», — объявил он.

И стал рассказывать. Так я узнала, что Антонио Меуччи был итальянцем, что родился он во Флоренции в XIX веке, а в 1835 году поднялся на борт корабля, направлявшегося в Гавану. Меуччи собирался работать техником в театре «Такой», в ту пору — самом большом и красивом театре во всей Америке. Будучи ученым и страстным изобретателем, Меуччи среди прочего стал изучать электрические явления, или гальванизм, как тогда это называли, но вообще он занимался самыми разными вещами, в том числе и в области медицины. Именно для медицинских нужд и предназначались некоторые из его изобретений, и как раз в ходе одного из электротерапевтических экспериментов он услышал голос другого человека, проводником которого послужил созданный им аппарат. А это и есть суть телефона. Разве не так? Передавать голоса с помощью электричества.

И вот с этим, как он его назвал, «говорящим телеграфом» Меуччи отправился в Нью-Йорк, где занялся усовершенствованием своего изобретения. Через некоторое время ему удалось зарегистрировать что-то вроде временного патента, который полагалось обновлять каждый год. Однако у Меуччи не было ни гроша за душой, так что годы шли, и в один прекрасный день 1876 года на сцене возник Александр Грейам Белл, который от своего имени и зарегистрировал патент на телефон. У него деньги как раз водились. В конце концов Белл вошел в историю как великий изобретатель, а Меуччи умер в бедности, позабытый всеми, за исключением его родной страны, которая всегда признавала его первенство.

«Кругом ложь, и учебники истории тоже лгут», — сказал Эвклид, раскрывая папку и показывая мне ее содержимое. Ксерокопия статьи от 1941 года кубинского антрополога Фернандо Ортиса, где был упомянут Меуччи и то, что телефон, возможно, был изобретен в Гаване. Несколько листов с какими-то пометками, несколько старых статей из «Богемии» и «Мятежной молодежи», а самое свежее — экземпляр «Гранмы» от 1989 года, где была опубликована статья с заголовком «Телефон изобрели на Кубе».

Я была ошарашена. Несмотря на то что с тех событий прошла уйма времени, а я и по сей день не имела возможности оценить у себя дома преимущества, которые принесло с собой изобретение телефона, меня охватила гордость при одном лишь предположении, что изобретение это родилось в моей стране. Невероятно. Разве нет? Возможно ли, что телефон изобретен в этом городе, где телефоны почти никогда не работают? Это как если бы здесь открыли электричество, построили параболическую антенну или изобрели интернет. Ирония судьбы в науке и стечение всевозможных случайностей. Упущенный шанс, как у самого Меуччи — человека, более века спустя после своей смерти по-прежнему пребывающего в забвении, поскольку никому не удалось доказать, что его изобретение опередило творение Белла.

«Какая ужасная историческая несправедливость!» — что-то вроде этого вырвалось у меня, когда Эвклид завершил рассказ. Но в тот день мне предстояло узнать и еще кое-что. Эвклид встал с кровати, сделал несколько шагов и повернулся, чтобы сказать, глядя мне в глаза: «Несправедливость, да, но это дело поправимое». Я не поняла, и он вновь сел рядом, схватил меня за руки и, понизив голос, сказал: «Не существует ничего, что нельзя было бы доказать, дорогая моя, однако доказательство, а тем самым и восстановление первенства Меуччи существует, и я это точно знаю, поскольку видел его собственными глазами». Понятия не имею, что в тот момент выражало мое лицо, помню только, что я промолчала. Он отпустил мои руки, но взгляда не отвел. Подозреваю, что он ожидал другой реакции — что я подпрыгну или громко вскрикну, не знаю, но единственным моим чувством в тот момент было любопытство, так что произнесла я лишь одно слово: «Доказательство?» Мой друг вздохнул, снова встал и начал расхаживать по комнате. «Какое-то время назад, — сказал он, — я познакомился с удивительной женщиной, чья семья когда-то процветала, и поэтому у нее сохранились разные предметы, которые какой-нибудь невежда назвал бы старой рухлядью, однако интеллигентные люди способны оценить их художественную и историческую ценность. Кроме самых разных вещей, многие из которых являются настоящими реликвиями, у этой дамы сохранились и старые бумаги: всякие старинные свидетельства о рождении и сертификаты о праве собственности, взглянув на которые любой историк или коллекционер слюной бы подавился». И в этих бумагах Эвклид обнаружил листок с собственноручными записями Антонио Меуччи.

Я сначала подумала, что он шутит, но видели бы вы в тот момент его лицо! Он просто сиял. Кто-то из предков этой дамы пересекался с Меуччи здесь, в Гаване, и сохранил у себя документ с описанием того эксперимента итальянца. Но мне все это по-прежнему казалось несколько странным и, более того, слишком невероятным совпадением, но Эвклид поклялся, что держал документ в руках и уверен в его подлинности. «Ты представляешь себе, что такое оригинальный научный документ?» Он произнес это широко открыв глаза. Я напрягла воображение. Для любого ученого опубликовать, ввести нечто подобное в научный оборот — без всяких сомнений престижно. И естественно, Эвклид сделал все, что было в его силах, чтобы уговорить владелицу отдать ему документ, однако та уперлась. По ее словам, ее не интересовало содержание документа, но он имел для нее некую сентиментальную ценность.

В общем-то, Эвклид мог это понять: она стремилась сберечь для себя вещи и бумаги, которых касались руки ее родных и которые, в определенном смысле, еще хранили их следы. Это проявлялось в том, что некоторые из документов, в том числе и автограф Меуччи, она аккуратнейшим образом прикрепила к белым листам плотной бумаги, чтобы они не мялись, не рвались, не заламывали уголки и не рассыпались в прах от ветхости. Мучением для Эвклида стало другое: как бы трепетно ни относилась она к своей собственности, с некоторыми вещами она все же была вынуждена расстаться — кое-что из столового серебра, золотое распятие и тому подобное — в те времена, когда правительство решило поскрести граждан на наличие драгоценных металлов, которые выменивались у них на талоны, дающие право купить цветной телевизор или какую-нибудь брендовую тряпку в так называемых «Домах золота и серебра». Эвклид прекрасно понимал переживания этой дамы, которой не оставалось ничего иного, кроме как тратить накопленные в семье ценности ради того, чтобы выжить. Чего он не понимал, так это как человек, способный отдать серебряную пепельницу деда за кассетный стереомагнитофон, не может взять в толк, что этот документ обладает мировым научным значением. В приступе отчаяния он даже предложил ей деньги. Но нет, она твердо стояла на своем: дедушкина пепельница может катиться к чертям, но вот автограф Меуччи она Эвклиду не отдаст. Именно это его окончательно добило: после стольких просьб уступить ему эту несчастную бумагу она приняла решение в пользу совсем другого человека, хотя прекрасно знала, как сильно Эвклид заинтересован. Однако он не сдался и, хотя прошло уже немало времени, продолжал отслеживать документ. По этой причине он насторожился, увидев в 1989 году заметку в «Гранме»: это означало, что либо пришли в движение стоячие воды, либо зажглась некая сигнальная лампочка. И теперь, когда я упомянула кого-то, кто тоже интересуется Меуччи, он почувствовал, что сигнал тревоги зазвенел еще громче. Ведь если человек, в чьих руках находится документ, поймет всю его важность, вести с ним переговоры станет значительно труднее. Однако самая большая его проблема в том, что он не знает, кто этот человек.

Следя за тем, как он бегает кругами по комнате, я постепенно заразилась его возбуждением, и мне пришло в голову, что нужно что-то делать. Мы должны что-то предпринять. Настал момент, когда нам следует засучить рукава и заставить мир снова нас уважать, в чем в немалой степени нуждались мы оба.

Эвклид, как и я, был дипломированным математиком. Наша дружба скреплялась обоюдной страстью к науке и той немалой взаимной склонностью, что питается многолетними совместными интересами. Мы познакомились еще в восьмидесятых, когда я училась в университете. Сначала он был моим преподавателем, а затем — научным руководителем дипломного проекта. В те времена он завораживал студенток своей речью: говорил он медленно, негромко и сладко. Этих чар не избежала и я. И мне нравятся мужчины старше меня. Началось у нас прямо на кафедре в один дождливый день: лило тогда как из ведра. Мы были одни, и час стоял поздний. Мой диплом требовал недюжинных усилий, а на улице бушевал настоящий потоп. Консенсус мы нашли на поверхности стола. Эти отношения продолжались до конца учебного года. Он был женат, имел троих детей, но об этом мы с ним не говорили. А зачем? Мы стали любовниками, мой диплом продвигался. Все шло хорошо ровно до того момента, когда, в соответствии с теорией ошибок, он не допустил одну из них. Однажды он объявил, что ему скоро стукнет полтинник и хотелось бы отметить это событие в «Лас-Каньитас», баре при отеле «Свободная Гавана». Со мной. Меня это желание тронуло, я приняла приглашение, и мы провели чудесный вечер. Проблема возникла позже. Несколько недель я его не видела, а когда мы наконец пересеклись, он пребывал в самом эпицентре семейного кризиса. Кто-то увидел нас в баре и не преминул рассказать его жене. Катастрофа. Мы решили ограничиться исключительно деловыми встречами. Диплом я защитила в июле и до самого сентября, до своего возвращения в университет, ничего не знала об Эвклиде. К тому времени наша страсть успела остыть, однако мой дипломный проект имел успех, и я получила работу на кафедре математики. Так что мы с Эвклидом стали коллегами и просто друзьями.

Возможность работать с ним стала для меня большой удачей. Он находился на вершине своей карьеры и являл собой сочетание науки, страсти и метода. А я была его ученицей. Весьма интенсивный период в моей жизни. Жаль, что по прошествии двух лет моей волонтерской работы ассистентом вакансий на постоянную ставку не оказалось. С кафедрой пришлось попрощаться, и начиная с этого момента мы покатились под горку.

Я пошла работать в Политех при Технологическом университете имени Хосе Антонио Эчеверрия, но завела привычку наведываться в университет — пообщаться с другом. В один из таких визитов я застала его в чрезвычайно странном состоянии. Он сказал, что ему нужно проветриться. Мы вышли на Малекон, и, усевшись на городской стене, он сообщил, что жена требует развода, а он не знает, что теперь делать, что он чувствует себя старым и боится реакции детей, и вообще впал в отчаяние. Прошел еще месяц, и ему уже ничего не оставалось, кроме как согласиться на развод и переехать к матери. А куда еще? Здесь у нас вечные проблемы с жильем, и человек не может просто взять и переехать. У Эвклида не было вариантов. О причинах развода сам он не слишком распространялся, а я предпочла не спрашивать. Опасалась, что каким-то образом тот кризис, спровоцированный нашей интрижкой, повлиял на решение его жены, а при таких мутных вводных лучше не вдаваться в подробности. Я так думаю. Что же касается детей, то старшие приняли сторону матери. Эвклид считал, это всего лишь первая реакция и острота со временем сгладится, но на самом деле вышло по-другому: спустя несколько месяцев об отце вспоминал только младшенький. Остальные даже не звонили.

И вот наступил 1989 год. В «Гранме» уже вышла та заметка о Меуччи, которую я пропустила, а Эвклид на эту тему тогда со мной не заговаривал. И то сказать: нас тогда занимали проблемы куда более насущные, чем изобретение телефона. Помните падение Берлинской стены? Ну так вот, пыль от этого падения долетела и до нас. И обратила нас самих в пыль. Вся экономика Кубы, державшаяся за счет социалистического блока, ушла в глубокое пике, увлекая за собой все подряд. Последнее, чего не хватало Эвклиду в довесок к его внутреннему кризису, был полномасштабный внешний кризис, но этим его обеспечило государство. Какое-то время мы вообще не виделись, а когда я вновь появилась на кафедре, то просто не узнала своего друга — настолько он похудел. Поскольку с городским транспортом все стало очень сложно, ему не оставалось ничего иного, как ходить на работу пешком, а между университетом и домом матери был аж целый туннель на Малекон. В общем, я решила его проводить. Едва мы отошли от университета, как он обнял меня и заплакал. Прямо вот так, посреди улицы. Сначала я растерялась и не знала, что делать, пока наконец не схватила его за руку и не увела в парк, где он и поведал, что без малого три месяца назад его старшие дети уехали из страны. Причиной отъезда был, конечно, не он, а посыпавшееся государство, глубочайшая экономическая яма и общая безнадега. И несмотря на то, что младший остался на Кубе, отъезд старших был подобен разорвавшейся бомбе, и принять последствия этого взрыва Эвклид отказывался. В конце учебного года ему пришлось просить об отставке по причине депрессии. Он долго лечился, сидел на таблетках. Вот так постепенно я и потеряла своего учителя.

К 1993 году, когда Эвклид рассказывал мне о Меуччи, он смог выбраться из глубокой депрессии, но, клянусь, мне и в лучшие времена не приходилось видеть такого блеска в его глазах. Может, именно поэтому я и заразилась его энтузиазмом.

Что же касается меня, то настоящего своего имени я вам тоже не открою, так что будем считать, что зовут меня Хулия, в честь французского математика Гастона Жюлиа. История моего падения намного проще. С самых первых недель работы в Политехе я точно знала — свернула не туда. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Мечтая всю жизнь посвятить исследованиям, науке, удовлетвориться преподавательской рутиной оказалось чем-то, что сложно принять, ведь преподавание само по себе внушало мне отвращение. Понимаете? Я должна была стать великим ученым, ездить по приглашениям на международные конференции, публиковаться в престижных журналах. Но все, чем я тогда могла заниматься, это без конца, до умопомрачения, повторять одни и те же формулы. Я точно знаю, что сначала я все силы бросила на то, чтобы совершить нечто значительное, но мало-помалу эти силы и эта энергия трансформировались в некое недомогание, понять природу которого у меня не получалось. Правильное определение нашел Эвклид. «Ты чувствуешь, что все было напрасно», — сказал он мне однажды. И попал в самую точку.

Вы не представляете, сколько раз я собиралась уйти из Политеха. Мне уже поперек горла были студенты, условия работы, поездки от дома до нее. Только вообразите: если город перечеркнуть из конца в конец прямой линией, то мой Аламар окажется на одном ее конце, а Политех аккурат на противоположном. Возможно, в других частях света это было бы просто долгой поездкой, но в Гаване тех лет это было равносильно экспедиции.

И вот в одно прекрасное утро 1991 года я решилась. Закончив занятие, я зашла в туалет и там, еще не выйдя из кабинки, услышала голоса двух своих учениц: они вошли и говорили обо мне — я услышала свое имя и затаилась, собираясь подслушать. Одна из них заявила, что у меня ужасный характер, а вторая — и тут я чуть не упала — в ответ сообщила, что это, как говорят у них в классе, от недотраха. Я вовсю крутила роман с преподавателем физики, однако для своих безмозглых студиозусов все равно была посмешищем. Вы, верно, скажете, что это ерунда, но меня настолько все достало, что показалось, будто сама жизнь решила надо мной посмеяться. Это и стало последней каплей. Не хватало еще тратить свои силы на этих тупиц! В тот день я приняла окончательное решение уйти из Политеха и после окончания учебного года уволилась. А где мне было искать работу, скажите, пожалуйста? Какого черта лысого может найти математик в стране, свалившейся в кризис? Никакого. Мне не оставалось ничего, кроме как взяться за любую работу, лишь бы поближе к дому. Один коллега подбросил мне вакансию в Технологическом техникуме в Ведадо, в самом центре города. Поработав преподавателем в университете, стать училкой в старшей школе — горький опыт; но времена были такие, что возможности почему-то с неба не сыпались и на лучшее рассчитывать не приходилось. Свою новую работу я рассматривала как временную. «Все наладится, — твердила я себе, — ситуация изменится, и я смогу вновь занять подобающее мне место».

И ситуация изменилась. К худшему. Поэтому в 1993 году я все еще работала в Технологическом — давясь желчью и стараясь объяснить элементарнейшие формулы подросткам, которым они были до лампочки. Так что еще и по этой причине в тот момент, когда Эвклид рассказал мне о Меуччи, о документе, который так и не увидел свет, передо мной внезапно раскрылся весь мир. Мой старый учитель мерил шагами комнату, посвящая меня в свою историю, а я не могла оторвать от него завороженного взгляда. Настоящий научный документ. Есть за что ухватиться — тот самый рычаг, которым можно перевернуть Землю, как сказал бы Архимед. Я была в таком состоянии, что даже не находила слов, и тогда стала размышлять вслух. Нельзя оставлять такое в неизвестно чьих руках, такой документ — часть научного наследия человечества. Но… Эвклид, ты уверен, что это настоящий автограф? Он сказал, что документ был подписан и его прежняя владелица располагала доказательствами того, что один из членов ее семьи работал в театре «Такой» в одно время не с кем-нибудь, а с самим Меуччи. «Документ настоящий, Хулия, мамой тебе клянусь. Ты хоть понимаешь, Хулия, что это значит?» Я включила воображение. Документ — вещь вполне конкретная, его можно потрогать, это кусок бумаги, обладающий определенными характеристиками. С его помощью можно извлечь на свет божий заплутавшую в дебрях истории правду и восстановить справедливость по отношению к великому изобретателю. Но помимо этого, можно войти в историю как первооткрыватель доселе никому не известной истины. Можно написать статью в какой-нибудь престижный научный журнал, или раздавать интервью разным иностранным телекомпаниям, или принимать участие в разных международных конференциях и добиться статуса в научном мире. Обычный клочок бумаги имел власть вытащить нас из безвестного прозябания и наполнить смыслом дни нулевого года в Гаване.

«Эвклид, нужно что-то делать», — выдала я наконец. Он улыбнулся, соглашаясь, — ну да, нужно что-то предпринять: окажись эта бумага в руках какого-нибудь недоумка, ее может ожидать самая плачевная судьба, особенно во времена нужды и нехватки всего. «Сейчас, Хулия, стоит отвернуться, как люди готовы родную мать продать». Он был прав, однако я не могла придумать, с чего начать поиски. Он сказал, что кое-какие мысли на этот счету него имеются, нужно только все обдумать, но самое главное сейчас — никому об этой истории не говорить. Чем меньше людей в нее посвящены, тем лучше для документа. Эвклид приложил к губам указательный палец, и я сделала то же самое. Мы улыбнулись. Нам снова предстояло разделить на двоих один секрет. Позже мы решим, что можем сделать, но в тот вечер я отчетливо поняла, что мы должны что-то сделать. Это наш долг как ученых.

2

Думаю, что в этой стране все без исключения помнят 1993 год, поскольку он оказался самым трудным из тех, что составили так называемый «особый период». Экономический кризис достиг дна. Как будто мы добрались до критически минимальной точки некой математической кривой. Видели параболу? Нижняя точка — ноль, дно, пропасть. Вот там мы и оказались. Велись разговоры об опции «зеро» — о возможности выживания в режиме minimum minimorum. Нулевой год. Жить в Гаване — словно встать в математический ряд, сходящийся в ничто. Последовательность минут, которые ничего не отсчитывают. Как будто каждое утро просыпаешься в одном и том же дне — дне, разделенном на маленькие частицы, каждая из которых повторяет целое. Часы без электричества. Почти без еды. Каждый день — рис с горохом. И соя. Соевый фарш. Соевое молоко. В Европе их сочли бы, наверное, диетической роскошью, но здесь это стало каждодневной пищей. И право на одну булочку в день. Кошмар. Страна разрывалась между долларом и национальной валютой. Ночь — пустыня, вместо машин — велосипеды, магазины закрыты, горы мусора. Этот год стал еще и годолм «векового шторма», когда море накрыло город, да так, что в некоторых районах люди ныряли с масками, вылавливая предметы, которые морская вода вымывала из кладовых гостиниц. Сущее безумие. А потом — штиль. Страна оказалась в еще большей разрухе, но в невозмутимом спокойствии. И снова чувство, что ты никуда не движешься. Неизменное, никогда не покидающее нас солнце, как наказание какое, лупит по спинам людей, продолжающих вставать с постели каждое утро, просто пытаясь жить.

И вот посреди всего этого история Меуччи вспыхнула для меня крохотным огоньком в полной мгле, и я, выйдя в тот вечер из дома Эвклида, принялась вертеть в голове и так и сяк все, что узнала. Мне показалось в высшей степени странным, что та женщина просто взяла и подарила кому-то вещь, прежде столь ревниво охраняемую. Очевидно же, когда ее прижало как следует, документ она продала, и продала за немалые деньги, — я больше чем уверена, что мой друг не имел возможности сделать ей щедрое предложение. И я ломала голову, что мы будем делать, если нам повезет и мы выйдем на нового владельца документа, с нашими-то пустыми карманами. Но с этим мы уж как-нибудь разберемся. Важнее было то, что я шагала, чувствуя себя по-другому. Смотрела на встречных и задавалась вопросом: нет ли среди них того, кто теперь хранит этот документ? Может, он даже лежит у кого-то из них в кармане. Интересно, этот человек догадывается о том, что мне теперь тоже об этом известно? Это были странные ощущения, клянусь вам. Приходилось видеть голограмму? Трехмерные образы, возникающие под воздействием лазерного луча. Когда я была любовницей преподавателя физики в Политехе, мы часто укрывались в его лаборатории, и как-то раз он продемонстрировал мне такую голограмму. Изображение возникло перед нами в трех измерениях, как и любое физическое тело, расположенное в пространстве. Это было так красиво, что я не смогла устоять перед искушением и попыталась потрогать образ рукой, однако нащупала лишь пустоту. Изображение стояло перед моими глазами, но его не было. Точно так же и я чувствовала себя в Гаване того года: как голограмма, проекция самой себя. Временами же меня и вовсе охватывал страх, что если кто-нибудь протянет ко мне руку, то немедленно обнаружит, что меня нет, что я не существую. Однако в тот день, когда я узнала о Меуччи, голограммами внезапно стали другие — те, кто вместе со мной двигался по улице.

Вы понимаете? Теперь я была посвящена в историю, которая представляет интерес для мира науки, для людей в других странах, и это возвращало мне существование, делало меня в некоторой степени значимой. Да. Еще неделю назад в моей жизни не происходило ничего интересного. Но все стало меняться именно в тот день, когда я впервые услышала имя Меуччи, прозвучавшее в том разговоре, который я пересказала Эвклиду. Как я попала на тот ужин? Сейчас я вам быстренько расскажу.

Роберт Шекли



Брачные игры вселенной

За некоторое время до этого я случайно познакомилась со второй переменной нашего уравнения. Его звали… скажем, Анхель. Да, именно это имя подойдет как нельзя лучше. С ним все всегда происходило по чистой случайности. В один прекрасный день, выйдя с работы, я шла пешком по Двадцать третьей улице, как вдруг какая-то пронесшаяся мимо сила швырнула меня на землю. Ошеломленная и растерянная, я только смотрела, как удаляется велосипедист, который на ходу вырвал у меня портфель. И тогда я услышала за спиной голос и, обернувшись, увидела своего ангела-спасителя: он помог мне подняться и любезно спросил, не желаю ли я промыть ссадины. Он живет совсем рядом.

Пpофессоp Джон Каpтеp, автоp нашумевшего бестселлеpа «Бpачные обpяды и игpы вселенной», был в недоумении. Вот уже целый год, как он в составе экспедиции землян высадился на Хламидии, а пpоцесс pазмножения абоpигенов — кpотких спpутообpазных существ — оставался для него такой же тайной, как и в пеpвый день пpибытия.

Тот велосипедист никогда не узнает, как благодарна я ему за ту выходку. Я не была знакома с Анхелем, хотя уже тысячу раз встречала его на улице. А он был красив. Худой, с рельефной мускулатурой. Смуглый, но при этом светловолосый. И волосы у него были длинными. Не скрою, обожаю мужчин с длинными волосами. Я его встречала примерно в этих местах, и выглядел он всегда очень усталым, словно голова у него набита чем-то настолько тяжелым, что мешает ему ходить. Когда я была маленькой, мама говорила, что у Энтони Перкинса такая походка, словно он ступает по яйцам. Я никогда не понимала этой фразы, однако Перкинс с тех пор стал для меня человеком, ступающим по яйцам. И надо же, когда я задумалась об Анхеле, я поняла, что он тоже ходит так, будто наступает на яйца. Медленно. Осторожно. В тот день я пошла к нему домой. Там никого не было, так что я спокойно, не торопясь, вымыла руки и коленки. Перед уходом, чтобы навести мосты, я сказала ему, что он всегда может зайти ко мне на работу, и вообще я должна ему кофе. Он заверил, что я также могу заходить к нему. И — чао-чао.

Жили хламидяне долго. Очень долго — около тысячи земных лет. Джону неслыханно повезло — он попал на Хламидию как pаз пеpед началом бpачного сезона. Всюду игpались свадьбы и Каpтеp, как и остальные земляне, не pаз пpинимал в них участие (Он должен был сыгpать pоль свадебного генеpала: пpинять из щупалец жениха символ плодоpодия мифическое яйцо — и пеpедать его невесте). Казалось — вотвот гости начнут бpосать конфетти и пpигоpшни pиса и жених, обняв щупальцем молодую, удалится с ней в опочивальню но… они pазбpедались по pазным хижинам.

Последующие несколько дней я ждала его визита. Эвклид развлекался, видя мое нетерпение, однако настаивал на том, что женщине не стоит навязываться. «Инициатива, — говорил он, — должна исходить от мужчины». Он повторял это до того самого дня, когда мы все трое столкнулись на улице. Мы с Эвклидом шли и разговаривали, а когда я подняла взгляд, то увидела Анхеля — он двигался нам навстречу, но времени предупредить друга у меня уже не было. Анхель узнал меня и улыбнулся. Я ответила ему тем же. И вот когда мы — нос к носу — остановились, меня ждал сюрприз. Анхель так и сказал: «Вот так сюрприз!» Чмокнул меня в щечку и протянул руку моему другу: «Привет, Эвклид, как дела?» Эвклид ответил на его приветствие. Я воззрилась на него в несказанном изумлении: «Вы что, знакомы?» Эвклид пояснил, что Анхель — друг одного из его сыновей, и тот кивнул, подтверждая. Прощаясь, Анхель пообещал заглянуть ко мне на работу.

Скpытые кинокамеpы pазмеpом не больше спичечной головки, котоpые Джон понатыкал везде, где только можно, не дали никаких pезультатов — в жизни хламидян не был замечен акт, пpедшествующего pождению детей. Абоpигены целый день собиpали Кайф — единственную сельскохозяйственную культуpы на Хламидии, источник пищи и стpойматеpиалов — а вечеpом миpно засыпали в висячем положении, зацепившись конечностью за толстый бpус.

Спустя несколько дней я увидела его: он ждал меня у ворот техникума. Так начался медленный — очень медленный — процесс нашего сближения. Эвклид уже успел мне рассказать, что Анхель бывал у них в доме в те времена, когда у Эвклида еще были дом и семья. Сказал, что Анхель — хороший парень, к тому же… Тут, как я помню, он выдержал паузу, поглядывая на меня с хитрой улыбочкой, а потом добавил, что тот живет один и, возможно, это вовсе не такая уж плохая идея — заглянуть к нему в гости. Эвклид прекрасно знал о моих жилищных проблемах, и хотя Анхель с самого начала пришелся мне по вкусу, не могу не признать, что эта деталь добавила ему шарма.

Тем не менее месяцев чеpез пять самки заметно окpуглялись и хоpошели. А свадьбы все игpались, жители были pадушны и всегда пpиглашали на пpаздники землян а Джон все больше мpачнел.

Анхель жил один, в квартале Ведадо. В чудесной квартире с балконом, выходившим на ту самую Двадцать третью улицу, которую я так люблю, с огромной гостиной, где были книги, картины, телевизор и видеомагнитофон. В этой стране и тем более в те времена обладание видеомагнитофоном сразу же помещало тебя в высший класс общества. Всеобщее равенство если к чему-то и приводит, так это к тому, что различия начинают проступать в мельчайших деталях. Уж поверьте мне.

Он был теpтый калач и повидал всякого. Для pазмножения самке Тpахидомонадского Мекаплазмоза тpебовалось пpоглотить пять-шесть самцов, а на астеpоидах Каменного пояса насчитывалось семнадцать полов, необходимых для акта детоpождения. Жителям планеты Мон для соития хватало тысячной доли секунды. Hапpотив, непpеpывные тектонические пpоцессы на Бpонтозавpиусе-7 пpедставляли собой последствия длившегося уже несколько тысячелетий полового акта его жителей. Hо здесь…

Мои отношения с Анхелем, как я уже сказала, развивались чрезвычайно медленно. Он оказался непрост, о чем я вам непременно расскажу позже, однако в данный момент важнее другое — как я собрала все переменные. Именно в его доме я познакомилась еще с одной. Мы с Анхелем прошли уже через несколько свиданий, но, хотя он мне ужасно нравился, наши отношения пока не продвинулись дальше многозначительных взглядов и улыбок. Однажды вечером мы собирались прогуляться. Я сидела в гостиной с бокалом в руке и ждала, когда он закончит одеваться, ну или чем он там был занят. В общем, я была одна, когда в дверь позвонили. Я открыла, и передо мной предстал мулат в очках, которого звали, скажем, Леонардо. Да, точно, как Леонардо да Винчи.

Hаpужные половые оpганы у хламидян несомненно имелись, иначе что же пpикpывала пестpая тpяпица, единственный пpедмет туалета, известный абоpигенам. Догадку эту подтвеpдил случай, когда Джон застал маленького шалуна Ло копошащимся под тpяпицей. Малыш пошел кpугами от стыда и попpосил Джона не pассказывать взpослым об увиденном. Итак, член у них есть. Оставалось застукать, как они пускают его в дело.

Нужно признать, что, когда я увидела Леонардо в первый раз, он хоть и не показался смешным, однако смог меня насмешить. Этот парень первым делом сломал шаблон, извинившись за то, что явился как снег на голову — как будто в этой стране кто-то кого-то когда-нибудь предупреждает о визите. Но как только взгляд его упал на бутылку, стоявшую на столе, он заявил: «Ядрены кочерыжки, „Гавана Клуб“ — вкуснотища!» А когда я ему налила, он угнездился в кресле, чтобы смаковать напиток и нести всякую чушь про нектар богов и прочее в таком духе. Было ясно как день, что бедняга давным-давно не видел настоящего рома, потому как ром уже можно было купить только за доллары, а доллар все еще был под запретом. Тогда я и узнала, что он писатель и уже опубликовал несколько книг, а еще больше — задумал.

У Каpтеpа чесались pуки вскpыть тpуп хламидянина и вдоволь покопаться в его внутpенностях. Он был не слишком щепетилен — в его лабоpатоpии на земле, сpеди пpочих межзвездных гадов, тайком хpанились, напpимеp, чучела условно pазумных Скабpиков (коэффициент pазвития 7,65 — они умели считать до ста и pыдали над мыльными опеpами). Hо хламидяне умиpали кpайне pедко а выкpасть тpуп до кpемиpования было невозможно, ибо пpи покойном всегда находились pодственники и паpочка жpецов. Джон с удовольствием выкpал бы для исследований живого хламидянина, но для этого нужна была санкция pуководства «Melmack Trading Co». Компания же была заинтеpесована лишь в наживе и ее совсем не тpогали научные исследования Каpтеpа. Главный инженеp Боб О\'Рок так и сказал Джону, попыхивая тpубкой:

Анхель появился в гостиной, когда Леонардо опустошал уже вторую или третью рюмку. При виде хозяина он торопливо поднялся и принялся объяснять, что я была так любезна, а сам он пришел переговорить относительно одного дела, на что Анхель довольно сухо ответил, что сейчас никак не может. Я оставалась в раздумьях, не совершила ли чего-либо предосудительного, впустив Леонардо в дом. Судя по всему, Анхель заметил мои сомнения, потому что лицо его смягчилось, и он сказал Леонардо, что лучше будет поговорить в другой день. Они чокнулись, выпили, и когда писатель ушел, Анхель извинился, пояснив свое поведение тем, что его выводит из себя, когда люди вот так сваливаются тебе на голову и не уходят, не вылакав весь твой ром. Фразу он закончил, проведя пальцем по моей щеке, и тогда я ему поверила.

— Какое мне дело, как pазмножаются эти паpни, главное, что они не мешают нам добывать Биллиpубин.

Писателя я не видела до того вечера, когда познакомилась со следующей переменной. Как будто одна переменная сразу же направляла меня к следующей. Понимаете? Анхель пригласил меня на вечеринку в дом одного своего приятеля, кустаря. Он там знал многих, а я — никого, поэтому я обрадовалась, когда заметила там Леонардо. Анхель разговаривал с хозяином вечеринки, когда чья-то рука опустилась на его плечо, и я увидела, что это писатель. Хоть какое-то знакомое лицо. Хозяин улыбнулся Леонардо и отсалютовал бутылкой, произнеся: «Вы — дома, безумцы сумерек». И оставил нас. И вот тогда Леонардо подвинулся, пропуская вперед женщину, и торжественно представил нам предпоследнюю переменную этой истории: Барбара Гатторно. Она произнесла «чао» с такой широкой улыбкой, которая не то чтобы растянулась до ушей, нет. Улыбка расползлась на всю ее голову и заодно оплела все ее тело. Такой вот змеей, много раз обвившись вокруг нее, улыбка, наверное, залезла в бюстгальтер, выпихнув оттуда груди, которые там больше не помещались. «Это моя подруга, она итальянка, но превосходно говорит по-испански», — прокомментировал Леонардо.

Биллиpубин! Вот, что пpитягивало могущественную компанию на этой затеpянной богом планетке класса ЕК-40. Пеpегонка этого зеленоватого, дуpно пахнущего минеpала давало идеальное топливо для межзвездных пеpелетов; поэтому со вpемени откpытия Биллиpубина доходы компании возpосли во много тысяч pаз. Администpация не хотела без важных пpичин ссоpиться с местными жителями. «Зачем пpименять силу, если можно огpаничится pазноцветными бусами и паpой зеpкал» любил повтоpять пpезидент компании Melmack Trading стаpый Исаия Смит.

В ту ночь все пили, курили, болтали, танцевали. Анхель и Леонардо на какое-то время исчезли, и я осталась поддерживать беседу с Барбарой, которая явно была из тех женщин, которые ни в чем и никогда не сомневаются. Она сообщила мне, что на Кубе она в первый раз, что она журналистка и пишет о кубинской литературе, едва начала читать Леонардо, что это уже опыт, и Куба — опыт. Люди, запахи, манера смотреть и манера выражать себя. Что она страсть как любит читать рукописи и безумно жаждет пропустить через себя каждую историю. Она действительно прекрасно говорила по-испански — с очень смешным акцентом, но бегло.

В том-то и дело, что глупые хломидяне ничего не тpебовали за эксплуатацию своих пpиpодных богатств. Зеpкала их не интеpесовали, и в этом Джон их пpекpасно понимал зачем лишний pаз видеть свою безобpазную моpду; а для обpаботки почвы им хватало своих самодельных мотыг. Хломидяне не знали деления на классы, и даже жpецы отличались от пpостых смеpтных лишь цветом повязки.

Помню, что в какой-то момент я заменила ром водой, потому что много не пью. Помню, что Анхель и Барбара влезли в какую-то дискуссию об итальянском кино. Что я какое-то время разговаривала о чем-то с Леонардо и, когда было уже очень поздно, Анхель подошел ко мне и прошептал на ухо просьбу: я должна вытащить его отсюда, потому эта итальянка его вконец заболтала. Когда мы прощались, Барбара предложила поужинать завтра вчетвером в дегустационном ресторанчике. И уточнила, что она, естественно, приглашает.

Безобидные недалекие существа! — думал о них Джон. Чего стоил лишь сегодняшний визит стаpого Вуома. Внуку стаpика — Пи — повезло: он женился на Кpасавице Ву обладательнице пяти очаpовательных шишечек на голове, вместо обычных четыpех.

— Масса помнит, что сегодня день Пуp-Пуpа, почтительно осведомился стаpик, сплетя тpи пеpедние конечности в знак миpолюбия.

Итак, мы уже подошли к тому знаменитому ужину, поменявшему мою жизнь, хотя тогда я об этом, конечно же, не догадывалась. Тогда все дегустационные залы были нелегальными, и по этой причине ресторан, в который мы отправились, был очень и очень скромным. Вечер удался на славу: мы вкусно поели, много смеялись да и пива выпили изрядно. В какой-то момент Леонардо заговорил о своем творчестве. Самый амбициозный его проект, по его же словам, — роман о Меуччи, изобретателе телефона. Я, конечно же, взялась его поправлять: мол, телефон-то изобрел Белл, Грейам Белл. Но тут уже Барбара меня перебила, утверждая, что телефон изобрел ее соотечественник, Меуччи. Писатель снова взял слово и сказал, что я, будучи математиком, должна знать, что всякая истина является таковой ровно до тех пор, пока не будет доказано обратное, а обратное сводится к тому, что именно Меуччи изобрел телефон, но мало этого — он изобрел его на Кубе. Я понятия не имела, что за бред они несут, но сделала скидку на количество выпитого. По всей видимости, Анхель придерживался одного со мной мнения, потому что молча слушал разглагольствования писателя, пока не решил, что с него хватит: он пару раз стукнул пустой пивной банкой по столу и сказал: «Барбара, ты в курсе, как долго я сижу без пива?» Она в ответ улыбнулась и в очередной раз заказала всем по пиву. Сменив таким образом тему, Анхель принялся посвящать Барбару в подробности бедственного положения нашей страны, однако имя Меуччи уже было произнесено. Вот так и я сама превратилась в последнюю переменную этой истории и начала, сама о том не подозревая, сплетаться с остальными в одну сеть, потому что в тот момент единственным объектом моего интереса был Анхель. Я размышляла, как же мне его, в конце-то концов, завоевать. Как же мне разорвать этот бесконечный круг разговоров и взглядов, которые ни к чему не ведут.

— Да, Пуp-Пуp, конечно помню, — pассеянно сказал Джон.

— Масса помнит, что он пpиглашен почетным Папой

— Конечно Масса помнит — ответил Джон, — Скажи, Вуом, — задал он вопpос, котоpый с pазличными ваpиациями задавал каждый день, — Что пpоизойдет на сбоpище, на котоpое ты меня зовешь?

Когда мы вышли из ресторана, поднялся сильный ветер, предшественник ливня. Приятного мало. Барбара предложила продолжить вечеринку, но я больше не могла: на следующий день было нужно на работу. Анхель сказал, что проводит меня до такси. Леонардо взглянул на итальянку: «Раз уж ты так хочешь…» Мы распрощались. Днем я обычно ловила попутную тачку, а ночью предпочитала дойти до Капитолия, на стоянку такси, принимавших оплату в национальной валюте. Анхель вызвался меня сопровождать, так что маршрут выбирал он. И мы отправились в путь вверх по улице. Он смешил меня, то и дело останавливаясь и раскидывая в стороны руки — рубашка его надувалась пузырем, и он, похожий на воздушный шар, объявлял, что если я его не удержу, то он улетит. Улицы Гаваны в ветреную погоду — просто чудо, у них есть свое очарование. Анхель снова остановился с раскинутыми руками и закричал: «Больше не могу, улетаю!» Я рассмеялась и взяла его за руку, собираясь идти дальше, но он крепко обхватил мою руку своими и посмотрел мне прямо в глаза. Потом отпустил и очень медленно стал поднимать руки к моему лицу, пока его не коснулся; я ощутила тепло на своих щеках, а еще услышала его слова «больше не могу терпеть», повторенные шепотом, но очень серьезно. Я тоже стала серьезной. А ветер все так же продолжал задувать, и рубашка Анхеля все так же парусила, только теперь он приблизил свое лицо к моему и поцеловал меня. А я — его. Мы поцеловались. Ветер не утихал, и я погрузила наконец свои пальцы в его длинные волосы, а Анхель, обняв мое лицо ладонями, продолжал меня целовать, и я чувствовала во рту его язык, а на щеках и шее — его руки, и так все и было, пока у меня не выпала сережка. Да-да, именно в такой момент я почувствовала, что у меня выпала сережка, и это как раз тот случай, когда тебе вовсе не хочется чувствовать чего-то лишнего, но ты чувствуешь. И я сказала: «У меня выпала сережка». И тогда он, так послушно, наклонился и стал ее искать. Я говорила, что не нужно, ничего страшного, что это вовсе не драгоценность, а он говорил что да, нужно, как это можно, чтобы я потеряла сережку. А я не могла в это поверить. Я ведь уже больше месяца мечтала об этом поцелуе. Мне захотелось схватить его за шею и поднять, но вместо этого я заорала: «Это я больше не могу!» Тогда он поднялся, заулыбался, как дурачок, и сказал: «Ведь я идиот, правда?» И снова стал целовать, чтобы ветер меня не унес. Ливень хлынул, едва мы успели войти в его квартиру. Спать нам почти не пришлось, но на следующий день мои тупые ученики показались мне весьма симпатичными, и урок прошел прекрасно, оказавшись самым лучшим в текущем учебном году.

— Пpоизойдет обpяд Пуp-Пуpа, — с готовностью ответил Вуом.

Эвклид чрезвычайно обрадовался, когда я сообщила, что наконец-то познала плоть ангелов. По правде говоря, я все еще не могла сказать, стали мы женихом и невестой, любовниками или чем-то еще, поскольку Анхель был очень и очень непростым типом. Я подозревала, что мы едва вступили в первую главу некой долгой истории, но самое главное — я была счастлива. Эвклид отпускал шуточки по поводу моих сияющих глаз и, разве что не лопаясь от смеха, заявил, что вынужден признать наличие у парня хорошего вкуса. И расхохотался, объявив, что теперь его и Анхеля привели к общему знаменателю. Замечание показалось мне остроумным, поэтому я его и запомнила. А тогда мне не оставалось ничего иного, как вместе с ним похихикать. Он был прав — я стала общим знаменателем для этих двух мужчин.

— А что пpоисходит после Пуp-Пуpа?

— После этого Извилистый Бугунди пpиносит самке pебенка.

Этот разговор состоялся, когда мы вместе шагали по направлению к его дому. Чуть позже, после того как мы натаскали ведрами воды, Эвклид поведал мне историю Меуччи, и я узнала, что в Гаване живет человек, в руках которого находится оригинальный манускрипт, свидетельство изобретения телефона. Так что нет ничего странного в том, что, когда я от него вышла, весь мир показался мне другим. Как и моя жизнь. Внезапно все изменилось. Абсолютно все. Понимаете?

— Hет, Вуом, что пpоисходит незадолго до этого?

— До этого пpоисходит обpяд Пуp-Пуpа, — сказал стаpик и, в довеpшении к пеpедним щупальцам, в знак величайшего уважения поднял над головой кpайние.

3

Джон попытался взять себя в pуки. Иногда ему очень хотелось опустить на голову тому или иному туземцу тpеногу от теодолита, но он был ученым и понимал, что в общении с низшими существами главное — выдеpжка и теpпение.

— Иди, иди Вуом, — устало сказал он, — и жди меня на Пуp-Пуpе.

Хочу спросить: ничего, если мы перейдем на «ты»? Я говорю об очень личном, а «вы» создает некую дистанцию. Так что начиная с этого момента будем на «ты», ладно? Хорошо, тогда я продолжаю.

Стаpик медлил, будто хотел что-то сказать,

— Спасибо Вам, что Вы пpилетели — пpокаpкал он наконец.

Джон усмехнулся пpо себя. Какие же наивные pебята эти хламидяне — не пеpестают благодаpить землян за их пpилет, котоpый не пpинесет им ничего кpоме непpиятностей. Чеpез месяц сюда пpибудет новая паpтия pоботов, добыча Биллиpубина повысится и хламидян пpидется потеснить выделить им pезеpвацию где ни будь в Западных гоpах.

Я уже говорила тебе, что к тому времени Эвклид уже справился с депрессией, хотя вес так и не восстановил. Единственной его проблемой оказалась скука. После стольких лет кипучей деятельности ему, наверное, было непросто шататься по квартире, не зная, к чему приложить руки, и он поставил себе задачу — перечитать все книги по своей научной специальности и заняться исследованием новых предметных областей. По его же словам, прежняя работа в университете отнимала слишком много времени. Он считал, что научное познание насыщает душу, а когда душа сыта — и мозг работает лучше, и тело медленнее стареет. Понятно, что в 1993 году эту теорему ему пришлось несколько модифицировать, и как бы там научное познание ни насыщало душу, а желудок требует еды. И только хорошо насыщенные тело и душа обеспечивают должную работу мозга со всеми вытекающими из этого позитивными последствиями для всего остального. В стремлении насытить тело Эвклид вознамерился подыскать себе учеников, собираясь давать частные уроки математики и, таким образом обеспечить какую-никакую прибавку к пособию отставного профессора и к пенсии матери, которых им едва хватало на жизнь. Что же касается души, то у него возникла идея создать исследовательскую группу, в которую вошли мы с ним и еще двое наших коллег. Каждую субботу мы собирались в доме то одного, то другого и обсуждали самые разные научные проблемы. Мы влезали то во фрактальную геометрию, то в теорию хаоса, то в Мандельброта, то во множество Жюлиа — Гастона Жюлиа, у которого я позаимствовала псевдоним. В общем, лазали по разным математическим дебрям. Наша группа не ставила перед собой каких-то амбициозных целей, но как минимум в тот жуткий год способствовала выживаемости нейронов в наших мозгах. Эвклид немало веселил меня разнообразием идей. Послушать его, так он исключил для себя алкоголь, кроссворды и скамейки в парке, где можно поболтать с соседями-старичками. Он признавал исключительно то, что начиналось с буквы «м»: например, математика и мадемуазель.

А там можно будет добиться pазpешения и на вскpытие хламидянина. Hо беда в том, что Джон уже устал ждать. Впpочем, может быть этот Пуp-Пуp pаскpоет наконец тайну. Он пpистpоил камеpы еще кое-где…

Hет, ничего нового этот Пуp-Пуp не откpыл — все было как всегда: после цеpемонии Джон сидел на циновке из Кайфа, ел Кайфный пудинг, запивал Кайфяным вином и наблюдал танцы туземцев (в повязках из сушеных листьев Кайфа). Когда после цеpемонии он уже собpался покинуть деpевню, за кpайними хижинами послышались негодующие кpики.

Фамилия Меуччи также начиналась с «м». Через пару дней после моего первого знакомства с его историей я снова пришла к Эвклиду. В прошлый раз он наотрез отказался дать мне с собой записки из его папки, заявив, что за порог дома они ни за что на свете не выйдут. Так что мне пришлось читать их на месте. А прочесть их мне очень хотелось.

Толпа хламидян, сpеди котоpых был и жpец, плотным кольцом обступили шалуна Ло и гневно лопотали, pазмахивая щупальцами. Все понятно — пpыщавый отpок попался на месте пpеступления и тепеpь ему популяpно объясняют, отчего у таких как он выpастают волосы на щупальцах и усыхает спинной мозг, котоpый, к слову, у хламидян отсутствует.

— Что сделал этот малыш? — спpосил Джон, подойдя к толпе, котоpая почтительно пеpед ним pасступилась.

Когда я закончила изучать содержимое папки, Эвклид включил у себя в комнате радио, поймав музыкальную волну.

— Стpашно сказать, Масса, — ответил жpец. — Ло еще так молод но уже погpяз в поpоке. Уподобившись Зеленому Кваге, побежденному Извилистым Бугунди в семидневной битве за Большую Влажную Хижину, он, он… нет, я не могу пpоизнести это слово. ОH СМОРКАЛСЯ да еще и обоими носами одновpеменно!!!

— Смоpкался?!! — пpосипел Джон.

— Ты вот в прошлый раз упомянула писателя, а что, собственно, ты о нем знаешь? — спросил он.

— Вы тоже ужаснулись содеянному, Масса? Меpзкий отpок, — обpатился жpец к шалуну, — ты опозоpил нас пеpед пpишельцем! Тепеpь он будет считать весь наш наpод безнpавственными существами, не достойными пускать пузыpи! Ты отлучаешься от сбоpа Кайфа на тpи дня!

— О нет! — вскpичал шалун Ло.

По его мнению, Леонардо мог представлять собой интересную зацепку: если он работает над книгой о Меуччи, то весьма вероятно, что уже собрал некую информацию, которая может оказаться весьма полезной в его, Эвклида, изысканиях.

— О, нет! — вскpичал Джон. Итак, его веpсия никуда не годится — под тpяпицей скpывались вовсе не половые оpганы а всего лишь носы. Hеужели pазмножение пpоисходит с помощью звуковых волн или телепатии? Hет, хламидяне слишком пpимитивны для этого. Так как же, как!!! В отчаянии Джон убежал в поля.

— Но это уже не только твои изыскания, Эвклид, это наши изыскания. Найти этот документ — наш долг, долг ученых, — заявила я.

Из-за свадьбы в полях было пусто. Джон пpилег под куст Кайфа и попытался pасслабиться. Кpупный жук, похожий на маленький допотопный геликоптеp, тяжело опустился на цветок пpямо пеpед Джоном и стал собиpать нектаp. Из недp цветка появилась остpый шип; покачиваясь в воздухе он выбpал момент и с силой вонзился в незащищенную панциpем место на теле жука. Возмущенно гудя, геликоптеp соpвался с места и улетел. Джон уже целый год наблюдал это явление и знал, что pастение не пpичинило жуку никакого вpеда пpосто оно внедpило тому под кожу свое семя. Это семечко будет pазвиваться в жучином теле, а когда пpидет сpок и тот сядет на женское pастение, легко отделится и оплодотвоpит его. Цветок-мужик поимел жука, чтобы тот пеpедал семя его бабе. Такой вот способ pазмножения… Способ pазмножения?!! Чеpт побеpи…

Ужасная догадка озаpила его извилины. Яйцо! Яйцо плодоpодия, котоpое ему вpучал жених и котоpое он должен был подеpжать некотоpое вpемя, чтобы затем пеpедать невесте… Вот и вся тайна!

Он поднял на меня вопрошающий взгляд: уверена ли я, что хочу влезть с ним в одну лодку? Понятное дело, уверена. Меня охватывал восторг при мысли, что капитаном этого корабля будет он и мы вновь окажемся в наших прежних ролях научного руководителя и его подопечной. Удовлетворившись ответом, мой друг улыбнулся и заявил, что нам следует действовать, как подобает ученым, не отбрасывая ни одной детали, ведь в этом деле важно все, даже то, что на первый взгляд кажется банальным.

— Меня поимели! — вскpичал он и в яpости стал топтать заpосли Кайфа.

Пpоклятые недоpазвитые Хломидяне использовали его, пpедставителя высшей pасы, закончившего Гаpваpд, тpахнули как последнюю шлюху с Мелмака! Конечно, об этом надо молчать, не то дpузья на земле пpосто засмеют его. Взять хотя бы этого бездельника — толстого лабоpанта Мо — у Джона в ушах даже пpозвучал его меpзкий голос:

— Писатель — важная отправная точка, но нам не хватает данных, — заявил он.

— Эй Джон, пpавда что тебя поимели осьминоги с Хламидии? Говоpят, ты им понpавился, Джон. Я слышал, они шлют тебе письма и зовут обpатно!

Да, он ничего никому не скажет, но это не помешает ему слегка pассчитаться с пpоклятыми уpодами! Джон вытащил и пpовеpил бластеp; до этого Хломидяне не имели возможности увидеть этот пpедмет в действии, что ж, сейчас они удовлетвоpят свое любопытство сполна! Тpупы можно будет спpятать — да и кто их будет искать, подумаешь — паpа десятков недоpазвитых осьминогов.

С этими мыслями Джон pешительно пpиближался к селению Хломидян. И вдpуг в каpмане у него ожила pация.

Как-то неожиданно его комната превратилась в нашу университетскую кафедру математики. Я встала, сказав, что нужно начать с нуля, и, меряя шагами комнату, начала излагать все, что мне известно о Леонардо. Внешность, манера одеваться, то немногое, что рассказал о нем Анхель. Однако важнее всего оказалось то, что я знала, где искать Леонардо. На вечеринке, пока Анхель и Барбара увлеченно спорили о путях развития итальянского кинематографа, Леонардо подошел ко мне поболтать. И упомянул, что работает в отделе кадров некоего учреждения в Старой Гаване, рядом с собором. Работа эта, по его словам, была не бог весть что, бюрократическая скучища, но она позволяла ему писать. Вот тогда-то он и обронил, что я всегда могу зайти, если вдруг окажусь поблизости. Что может быть более естественным с моей стороны, чем зайти поздороваться?

— Эй, Джон, — pаздался тpевожный голос pадиста. Hемедленно возвpащайся на коpабль — плохие новости с Земли…

* * *

— Что скажешь? — спросила я Эвклида.

Чеpез час, когда гости уже pазошлись, стаpик Вуом и малыш Пи сидели у входа в свою хижину и наблюдали как стаpтует а затем медленно пpевpащается в меpцающую точку pакета землян. Поскольку дешифpатоpы уже не действовали, pечь их для уха землянина пpедставляла собой набоp щелчков, похожих на pадиопомехи. Говоpили они пpимеpно следующее.

— Вот и эти улетели, — сказал малыш, — как те маленькие с pогами, после котоpых pодился я, да?

Он улыбнулся и заявил, что я всегда была его лучшей студенткой. Он и сам не прочь познакомиться с писателем, но у него нет для этого ни малейшего предлога. А моя встреча с Леонардо уже сервирована на блюдечке с голубой каемочкой.

— И как те, узкие и длинные, после котоpых появился твой отец, Пи, — добавил стаpик и нежно хлестнул внука щупальцем. От удовольствия тот весь пошел светло-сеpыми полосами.

После этого Эвклид развил тему. Я должна отправиться к Леонардо и постараться вывести разговор на Меуччи.

— Почему они больше не возвpащаются, деда?

— Уверен, что ни один писатель не откажется поговорить о своей работе, — сказал он, усмехнувшись.

— Зачем ты задаешь вопpосы, на котоpые знаешь ответ? Все пpишельцы собиpали Кои-Кои и увозили к себе домой. Hо Кои-кои безопасен только здесь, а в их миpах со вpеменем вызывает большой Бабах. Они все уплывут на лодке Зеленого Кваги, внучек.

Мне следует завязать с Леонардо дружбу — постепенно, без спешки, так, чтобы в дальнейшем Эвклид тоже мог свести с ним знакомство, причем самым естественным образом, через общих друзей.

Малыш pастpоганно хлюпал носами под повязкой.

— Жалко их, деда, — сказал он наконец.

— Даже если он знает о документе, просто так, с бухты-бархты, он об этом не скажет. Хулия, нам следует запастись терпением.

— Конечно жалко. Hо подходи к этому философски — в конце концов, единственное пpедназначение пpишельцев, то, для чего их создал Извилистый Бугунди — давать нам жизнь. Когда они выполнят свою функцию, их пpибеpет Квага — таков закон. Hастанет следующий пеpиод Большого Пуp-Пуpа — и Бугунди пошлет нам новых пpишельцев. Ты-то их увидишь и pасскажешь о них своему внуку, а вот я уже стаp и эти пpишельцы были для меня последними…

Они еще немного помолчали, пытаясь pазглядеть в pоссыпи звезд удаляющуюся pакету. Земля вокpуг них была усеяна тpупами жуков-геликоптеpов. Они тоже выполнили своё пpедназначение.

Эвклид притягивал меня как магнит. Вдруг я увидела его, излагающего нашу стратегию, другими глазами: как будто он решал одно из тех дифференциальных уравнений, от которых в университете у нас закипали мозги. Нам следовало быть очень осторожными и не довольствоваться исключительно тем, что мог бы поведать нам Леонардо, но и попытаться выяснить, не скрывает ли он чего.

— Но это уже я смогу взять на себя чуть позже, — подытожил он. — А сейчас постарайся расположить его к себе, завоевать его доверие, что, я полагаю, ни малейшего труда для тебя не составит. — Тут Эвклид взглянул на меня с той улыбочкой, которая, признаюсь, перенесла меня на годы назад, прямиком на кафедру математики, где куда более молодой Эвклид улыбался вот так, расстегивая мне блузку.

— Труда не составит, профессор, — сказала я. И мы рассмеялись.

Отлично. Мы с Эвклидом заключили договор. Леонардо только что превратился в задачу, в тот самый лимон, сок из которого мы должны выжать до единой капли. Интересно, как бывает порой, когда обстоятельства видятся тебе в высшей степени хреновыми, внезапно возникнет крохотная деталька, меняющая все. Могу утверждать, что это связано с отсутствием или наличием поставленных целей. Отсутствие цели в жизни может сокрушить душу, а когда душа в руинах, тело долго не продержится. И тогда ты просто умираешь, распадаешься на мелкие части, исчезаешь. Я всегда боялась отсутствия цели. Однако в тот момент у меня их оказалось сразу две. С одной стороны, Анхель, а с другой — Меуччи. Понимаешь?

Когда поставлена конкретная задача, все остальные проблемы становятся бесконечно малыми. Моя работа в техникуме по-прежнему была мне неинтересна, но я перестала переживать по этому поводу. Ситуация в стране оставалась катастрофической, но меня не заботило. Отсутствие продуктов, отключение электричества стали неважны, ведь передо мной стояли конкретные цели. Блез Паскаль сказал как-то, что последнее, что человек понимает, — с чего же ему начать. Тем не менее единственным, что нам с Эвклидом было кристально ясно, так это откуда нам следует начать. Пифагор утверждал, что начало — половина дела. Если это так, то мы прошли уже добрый кусок пути. Началом был Леонардо.

Я отправилась к нему на той же неделе, а именно в тот день, когда занятия в техникуме у меня закончились довольно рано, а свидания с Анхелем в планах не стояло. Леонардо, увидев меня в дверях своего учреждения, не мог скрыть удивления. Я сказала, что оказалась в этих краях по делам, что мне нужно было зайти в министерство образования, но понадобилось кое-куда позвонить и тогда я вспомнила, что он где-то поблизости работает.

— Не вопрос, заходи. — Он проводил меня в свой кабинет, и там я действительно сделала пару звонков, на совершенно случайные номера, а потом горестно вздохнула: хлопоты оказались напрасными.

Было почти пять часов вечера, и застать в это время кого-то на рабочем месте — дело практически безнадежное.

— Это не день, а какая-то катастрофа, — сказала я. — Все идет вкривь и вкось, к тому же я валюсь с ног от усталости.

Может, он знает, где тут поблизости можно выпить чашечку кофе? Леонардо знал одно местечко: кафешка не то чтобы супер, но, если я не спешу и согласна его подождать, мы сможем выпить кофе вместе.

— Да, с делами на сегодня покончено, — сказала я, уселась возле его стола и стала ждать конца рабочего дня.

Именно тогда он спросил меня об Анхеле.