Станислав Семенович Гагарин
Черный занавес
В этот солнечный день на берегах озера Ультигун, что раскинулось подле города металлургов Рубежанска, отдыхали тысячи людей. Ничто не омрачало их покой. Купальный сезон был в разгаре. Повсюду обнаженные тела мужчин и женщин, ошалевших от воды и солнца детей. Одни лежали, прикрыв лицо, другие играли в бадминтон, волейбол, многие неторопливо закусывали, расположившись группами.
На вышку для прыжков поднялась молодая женщина. Помедлив, она грациозно изогнулась, прыгнула в воду, быстро вынырнула, легко и непринужденно поплыла к середине озера.
На берегу каждый говорил о своем: о пользе загара, мороженом, пиве, карточной игре, отдыхе на Черноморском побережье. И вдруг закричали тревожным голосом:
– Утону-у-ула!
Кто-то пробежал, бросил на ходу:
– Говорят, баба молодая!..
Вокруг заговорили:
– Молодая…
– Жалко…
ВЫЛЕТЕТЬ НОЧНЫМ РЕЙСОМ
Он любил собирать грибы. Знал повадки и уловки разных представителей грибного племени, знаком был с их привычками, умел раздобывать и самого царя грибов – белый гриб, а уж готовил из своей добычи такие кушанья, что все только ахали и записывали подробности технологии. Происходил Андрей Иванович Гуков из той самой Рязани, в которой «грибы с глазами». После войны служил на побережье Баренцева моря, здесь и остался… А в Заполярье какие грибы! В тундре да в распадках, занятых тайгой, их, конечно, на жареху наберется. Только чем-то местные грибы Гукову не нравились. Правда, в отпуск или в другие свободные дни Андрей Иванович и соблазненные им сослуживцы спускались пониже, на юг, в соседнюю Карелию, и отводили грибную душу – тут даже рыжики росли, каких не бывает на Рязанщине вовсе. Но вылазки эти были не часты.
А вот когда вслед за начальником управления Щербаковым уехал Андрей Иванович на работу в Москву, тут он вполне развернулся. Все Подмосковье по этой части изучил и в соседние области, особенно, конечно, в Рязанскую, заглядывал. Вскоре кто-то из молодых и языкастых сотрудников не замедлил пустить по отделам шутку: «Кайая разница между агентом 007 и грибом боровиком? Ответ: когда против них работает Гуков – никакой, оба окажутся в корзине».
Июль в Подмосковье выдался переменный. День – дожди, два дня – солнце… Самые грибные условия. На последние дни месяца приходились суббота с воскресеньем, в пятницу Гуков закрыл среднее по трудности дело, горящего ничего не предполагалось, и мысленно он ехал уже на автобусе Москва – Касимов, ехал в озерную Мещеру. Он знал там заповедное место, где по его расчетам должны были появиться белые грибы. Но человек предполагает, а бог, то бишь начальство, располагает…
Время подходило к рубежу, означавшему конец недели. «Уик-энд», – усмехнулся Гуков и принялся собирать бумаги со стола. Аккуратно разложил их по папкам, спрятал в сейф, одновременно достав оттуда клубок суровых ниток и оплывшую палочку сургуча. Он приготовил эти принадлежности для опечатывания сейфа – на столе уже не было ни одной бумажки – и привычным жестом выдвинул один за другим ящики, проверил, не осталось ли там какого-либо документа.
Июльское солнце жарило вовсю. Андрей Иванович закрыл верхнюю часть окна и опустил штору. Он готовился опечатать сейф и зажег уже спичку, как в динамике селекторной связи зашелестело и Щербаков спросил:
– Ты не ушел, Андрей Иванович?
Ничего особенного в таком вопросе не было, но сердце у Гукова екнуло.
– Собираюсь, – упавшим голосом ответил Андрей Иванович.
– Тогда загляни ко мне, – сказал Василий Кузьмич.
В коридорах было оживленно, пробила, как говорится, пушка, наступали дни отдыха, и сотрудники, с удовольствием разговаривая на неслужебные темы, спешили к выходу. Не все, конечно, спешили… Были и такие, кто останется здесь до поздней ночи, а кому и завтра, и в воскресенье предстоит работа. И какая работа! Но в целом и здесь, как в обычном советском учреждении, люди работают до шести и два дня в неделю отдыхают. Если удастся, конечно…
«Вот мне, кажется, не удалось, – подумал Гуков, приближаясь к кабинету Щербакова. – Ведь не в попутчики же до Спас-Клепиков собирается он проситься ко мне…»
В приемной Василия Кузьмича на Гукова недовольно глянул молодой офицер – адъютант Щербакова.
– Ждет, – сказал он.
Андрей Иванович кивнул.
– И я вас буду ждать, – добавил адъютант.
«Все ясно, – подумал Гуков. – А ты еще надеялся, чудак!..»
Адъютант тоскливо взглянул на большие часы в углу.
– Через два часа самолет уходит со Внукова, – доверительно сказал он Гукову. – Ребята будут ждать. Пропал наш поход!
– А меня грибы теперь не дождутся, – ответил Андрей Иванович и потянул на себя тяжелую дверь.
Василий Кузьмич сидел за столом и торопливо писал в настольном блокноте. Услыхав звук открываемой двери, он приподнял седую голову, молча показал взглядом – садись, мол, – потянулся и выключил вентилятор. Стало тихо. Из-за окон едва доносился уличный шум летней Москвы, но шум приходил сюда слабый, какой-то нереальный, призрачный.
Гуков сел, приготовился слушать.
– Где бродишь-то? – проговорил Щербаков ворчливым тоном.
Но Андрей Иванович понимал, что шеф напускает на себя эдакую строгость… Так всегда бывало перед ответственным заданием. Он знал Василия Кузьмича давно, и теперь, уловив знакомые нотки в голосе Щербакова, Гуков окончательно распростился с мыслью о поездке в рязанские леса.
– Где, говорю, пропадал? – спрашивал меж тем Василий Кузьмич. – Уже битый час тебя вызываю!
– Сдавал дело в секретариате, потом в НТО забегал, к экспертам, – ответил Андрей Иванович.
– Это хорошо, – сказал Щербаков, и непонятно было, что именно хорошо, но Гуков не обратил на эту нелогичность внимания: он знал, что сейчас начнется серьезный разговор. – Ты Королева помнишь? – спросил Василий Кузьмич. – Вадима Николаевича?
– А как же! Конечно помню. Он начальником горотдела в Рубежанске.
– Это хорошо, что не забываешь старых сослуживцев. Никогда не надо забывать тех, с кем когда-то делил хлеб-соль. А при случае и на помощь надо прийти. А как же иначе?! Иначе нельзя…
Щербаков включил вентилятор, в кабинете было душновато, вентилятор зажужжал, Василий Кузьмич поморщился и щелкнул выключателем.
«Сдал старик, – подумал о нем Гуков, хотя сам был лишь на восемь лет моложе. – В лес бы вытянуть его на недельку!.. Что там с Королевым приключилось? Неспроста ведь он затеял разговор о нем».
– Почему именно ты? – неожиданно сказал Щербаков, порою он любил начинать разговор с конца, не объясняя сразу, что и как и почему. – Во-первых, Королева знаешь давно, вместе работали, и неплохо работали, должен я тебе сказать. Во-вторых, дело связано с комбинатом «Рубежанскникель», а ты у нас известный спец по редким металлам. Помнишь как в Никельграде с тобой брали Белозубова?
– Очень вам тогда к лицу была форма старшины милиции, – ввернул Гуков, и это было его маленькой местью за испорченный конец недели. – Будто всю жизнь носили…
Щербаков усмехнулся.
– Намек принят к сведению, – сказал он. – А дело в Рубежанске приключилось такое. В воскресный день в пригородном озере Ультигун утонула молодая гражданка. Звали ее Ириной Вагай, работала она режиссером народного театра при Дворце культуры «Рубежанскникедя». Выпускница Московского института культуры. Да… Поначалу все сочли это заурядным несчастным случаем. А потом… Потом дело повернулось так, что Королев оказался в сложной обстановке. Он ждет теперь твоей помощи. Прочти-ка вот эти бумаги. – Щербаков протянул Андрею Ивановичу тонкую кожаную папку.
– Он сам просил, чтоб именно я?..
– Сам не сам… – проворчал Василий Кузьмин. – Какое это имеет значение? Намекнул, конечно. Большие вы мастера по части намеков. Ты читай, читай! Веселая, я тебе скажу, история.
Пока Гуков читал, Василий Кузьмич поднялся из-за стола, подошел к окну, отодвинул штору и посмотрел вниз, на большую площадь, по которой потоками шли автомобили; площадь обтекали люди, а на них смотрел высокий человек в длинной шинели, Феликс Эдмундович Дзержинский…
– История, скорее, печальная, – сказал, закрывая папку, Андрей Иванович. – Когда ехать?
– Сегодня ночью. В приемной получишь у моего парня, я его специально задержал, проездные документы и прочее, билет уже заказан. Вылететь надо ночным рейсом.
– Хорошо, – сказал Гуков. – Заеду только домой, соберу вещички.
– Зое Васильевне от меня поклон. Небось за грибами собрались?
– Собрались.
Шекли Роберт
– Ты б меня когда-нибудь прихватил.
– Это можно.
Зачем
– Я почему тебя ночью отправляю! – сказал Щербаков. – Завтра ведь суббота. Пока летишь, то да се, и в Рубежанске с Москвой во времени разница – словом, будешь в семь утра по местному времени. Королев тебя встретит. Отдохнешь с дороги, поговоришь с товарищами, войдешь в курс дела на месте – оно ведь там все не так видится, как из Москвы. Осмотришься – и на пляж, Не забудь прихватить плавки с собой… Там и начнешь присматриваться. На друзей и знакомых Ирины Вагай тебя выведут люди Королева. Вот тебе и воскресный отдых. Говорят, красивое озеро Ультигун. Заодно позагораешь, изучая место, где произошел так называемый несчастный случай. И пусть попробуют упрекнуть меня, что я не забочусь о здоровье своих работников! – Щербаков встал. Улыбка исчезла с его лица, он протянул Гукову руку: – Поезжай, помоги Королеву, разберитесь вместе в этом деле. В том краю нам совсем ни к чему такие неожиданности. Впрочем, они везде, эти неожиданности, не нужны. На том стоим. Иди. Там мой парень тебя заждался. Поход у него срывается… Он, ты понимаешь, на байдарке сквозь пороги проходит… Так я до понедельника сам не свой. Все звонка жду… Понавыдумывали себе разное хобби на мою седую голову! Попутного ветра тебе, Андрей.
Роберт Шекли
Самолет улетал ночью. В аэропорт Гуков приехал рано – ему не хотелось допоздна задерживать водителя служебной машины. Андрей Иванович часа два сидел с книгой в удобном кресле зала ожидания среди улетающих в разные концы страны отпускников – их можно было узнать по ящикам и сеткам с фруктами, – скучающих командированных с портфелями, многоголосого гомона пассажиров, равнодушных объявлений о начале посадки и регистрации билетов и рыкающих раскатов выруливающих на старт лайнеров.
Книга в руках Андрея Ивановича была интересной, сборник детективов Жоржа Сименона. Писатель этот нравился Гукову тем, что не увлекался исключительно разгадкой преступления, как это делала, например, Агата Кристи, большая мастерица сплетать замысловатое детективное кружево. Сименона больше интересовало не как было совершено преступление, а почему оно совершилось, какие силы заставили человека нарушить законы, каковы психологические предпосылки преступления. Последнее всегда занимало Андрея Ивановича. Он постоянно следил за работами юристов-теоретиков в этой области, были у Гукова и свои соображения на этот счет, но дальше выступлений на занятиях в системе профессиональной переподготовки, на курсах и совещаниях он не пошел – времени не хватало. На его работе совмещать практику с серьезными научными исследованиями трудно.
Зачем?
Объявили регистрацию билетов на Рубежанск. Гуков спрягал Симеяона в объемистый портфель, с которым ездил в командировки, и не торопясь, чтоб не томиться в очереди, пошел к стойке с весами для багажа. В самолет посадили всех быстро, без случающихся порой досадных аэрофлотовских неожиданностей. Место у Андрея Ивановича было у окна, но вид ночной Москвы его не волновал. Он вдоволь на этот вид насмотрелся, прилетая и улетая по своим особо важным делам, которыми занимался уже много лет, и Гуков вернулся к Сименону – спать в самолете он мог, лишь изрядно утомившись.
Я и пытаться не стану описывать вам эту боль. Скажу только, что и под наркозом она была нестерпимой, а я терпел разве потому, что у меня другого выхода не было. После она утихла, и я открыл глаза и взглянул в глаза браминов, стоявших надо мной. Их было трое, и одеты они были в обычные белые хирургические халаты и белые маски из марли.
Его сосед, молчаливый мужчина неопределенного возраста, скользнул глазами по обложке и с интересом глянул на Гукова.
– Сумели достать? – спросил он. – Я вот не смог… Одна надежда на друзей в рубежанском книготорге.
Эта дрянь для наркоза у меня только что из ушей не текла, так меня ею напичкали, и память работала какими-то урывками.
– Вы из Рубежанска? – спросил Гуков. Он никогда не избегал дорожных знакомств. Порою такой вот попутчик может дать тебе довольно приличную информацию для первоначальной ориентировки в незнакомом городе.
– Да, – ответил сосед, – из Рубежанска. Две недели уж не был… Спешу домой.
- Сколько же это я был мертвый? - спросил я.
Гуков ждал, что попутчик разговорится, но тот откинул вдруг спинку кресла, зашаркал ногами, устраивая их поудобнее, повернул голову набок и закрыл глаза.
- Около десяти часов, - ответил один из браминов.
Андрей Иванович улыбнулся и развернул книгу.
- Как я умер?
Читал он еще час с небольшим, потом попытался улечься в кресле, беспокойно дремал, порой забывался, и возвращение к действительности сопровождалось неприятным, тягостным чувством.
Самолет начал снижаться, и Гуков снова включился в размеренный, неброский образ жизни комиссара Мегрэ.
- А вы не помните? - спросил самый длинный брамин.
Сосед спал и после того, как перестали реветь турбины. Андрею Ивановичу пришлось даже тронуть его за плечо, и тогда тот принялся снимать с полки пакеты и авоську с апельсинами.
- Нет еще.
Выходил Андрей Иванович одним из первых. О вещах ему тревожиться необходимости не было, да и ни о чем другом, кроме, разумеется, самого дела, беспокоиться не приходилось – ведь у трапа его ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, начальник рубежанского горотдела КГБ, давний сослуживец Гукова, Вадим Николаевич Королев.
- Ну что ж, - сказал длинный, - вы со своим взводом находились в траншее 2645Б- 4. На рассвете вся ваша рота поднялась в атаку с задачей захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5.
ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ НАХОДКА
- И что? - спросил я.
– Ты разве не знаком с обстоятельствами этого «несчастного случая»? Я отослал подробное изложение сути дела Щербакову.
- Вы остановили собой несколько автоматных пуль. Нового типа - с разрывными головками. Вспоминаете? Одна угодила вам в грудь и еще три в - ноги. Когда санитары вас подобрали, выбыли мертвы.
– Читал я «подробное изложение сути дела», читал, Вадим… Но ты ведь сам знаешь, что бумага – это одно, а живой человек – другое, даже если разговор идет об одном и том же. Так что ты уж, будь добр, расскажи мне обо всем по порядку.
- А траншею эту самую мы заняли? - спросил я.
Королев, встретив Андрея Ивановича в аэропорту, тотчас отвез его в гостиницу, отказавшись отвечать на какие-либо вопросы, пока тот не отдохнет с дороги. Гуков не спорил. Он понимал, что уставшей после самолета головой много не насоображаешь. Но в десять часов по местному времени он был уже на ногах и звонил Королеву о своей готовности приступить к делу. Вадим Николаевич предложил встретиться в номере у Гукова, и сейчас они сидели за столом, открыв одну из бутылок холодного пива, принесенного Королевым. День обещал быть жарким.
- Нет. На этот раз нет.
– Понимаешь, – начал рассказывать начальник горотдела, – поначалу никому и в голову не приходило, что здесь тонко организованное убийство. Рядовой несчастный случай. Утонула молодая женщина, красивая – пожалуй, первая красавица Рубежанска, – жалко, конечно, но что делать! Летом на воде бывает такое, хотя и спасатели дежурят.
– Как все это происходило? – спросил Гуков. – Были крики о помощи, попытки спасти, свидетели случившегося?.. Словом, как можно подробнее, Вадим.
- Ясно. - По мере того как наркоз проходил, память быстро возвращалась. Я припомнил парней из моего взвода. Старушка 2645Б-4 была мне домом больше года, и для траншеи она была довольно уютной. Противник все пытался нас оттуда выбить, и наша утренняя атака по-настоящему была контратакой. Я вспомнил, как автоматные пули разрывали мне тело и то чудесное облегчение, которое я испытал, когда все кончилось. Припомнил я и еще кое-что...
Королев помрачнел, насупился, хмыкнул.
– Подробности, – повторил он ворчливо, – подробности… Я и сам бы хотел получить их, Андрей. Не было никаких криков о помощи, никто не бросался спасать Ирину Вагай. А свидетели… Свидетель был только один. Парень со спасательной станции, некий Тимофей Старцев, рубежанский, так сказать, олимпиец, мастер спорта по гребле. С его помощью и обнаружили труп Вагай.
Я поднялся и сел.
– Безнадежный труп?
- Эй, ну-ка минуточку! - сказал я.
– Пытались делать искусственное дыхание по разным системам на берегу, но безрезультатно. А Старцев дал на допросе такое объяснение: «Объезжал я границу безопасной зоны и увидел человека, плывущего к середине озера. Ну, конечно, погреб за нарушителем, чтоб вернуть его в зону. Когда оставалось метров пятьдесят – на глаз прикинул, – повернулся к пловцу и увидел, что впереди никого нет. Бросил весла, стал смотреть вокруг – может быть, нырнул пловец… Подождал минуты две, никто не показался на поверхности. Усомнился было: не почудилось ли? Потом погреб к берегу, поднял на спасательной станции тревогу, а место обозначил: выбросил из лодки спасательный круг…»
- В чем дело?
– Таинственная история, – заметил Андрей Иванович.
- Мне казалось, что верхней границей возвращения человека к жизни было восемь часов...
– Тайн здесь хоть отбавляй, – махнул рукою Королев. – Надо отдать должное спасателям: работать они умеют. Двое ребят в аквалангах примчались на указанное Старцевым место в моторке и в считанные минуты на дне озера – глубина там не более четырех метров – нашли Ирину Вагай, точнее, труп этой женщины.
– Старцев умеет работать с аквалангом?
- Мы с тех пор усовершенствовали наше искусство, - сказал мне один из браминов. - Мы его постоянно совершенствуем. Теперь мы можем оживлять мертвецов уже после двенадцати часов после смерти, словом, пока не произошло серьезных нарушений работы мозга.
– Умеет. Но аппарат ему не доверили. По словам начальника спасательной станции, уж очень он был взволнован, потрясен случившимся. А когда выяснилось, что утопленница – Ирина Вагай, Старцев едва в обморок не упал, дурно ему стало. Ведь они были близко знакомы. Тимофей Старцев считался одним из поклонников Вагай, был, как говорили раньше, ее ухажером.
- Молодчаги какие, - сказал я. Теперь память ко мне окончательно вернулась, и я уразумел, что произошло. Только вот вы сделали серьезную ошибку, что меня оживили.
– Ты сказал, «одним из поклонников». Их было достаточно?
- Какого черта, рядовой? - спросил меня один из них голосом, который бывает только у офицеров.
– Более чем достаточно. Правда, по нашим сведениям, вряд ли кто из них мог похвастаться реальным успехом. Вагай умела держать мужчин на расстоянии.
– Но мы отклонились, – заметил Гуков.
- Посмотрите на мои нашивки, - сказал я.
– Да, – сказал Вадим Николаевич. – Так вот. Доставили утопленницу на берег, вызвали «скорую», а до приезда пытались что-либо сделать сами. Тщетно. Врач «скорой помощи» определил наступление смерти от удушья, судебно-медицинский эксперт подтвердил заключение после обязательного вскрытия. Дело бы так и прошло, да повернул все другой случай. Дай мне свою московскую сигарету, Андрей.
Он посмотрел. Его лоб - а это было все, что мне было видно, - наморщился.
– Бросил я, – виновато улыбнулся Гуков и развел руками.
- Это в самом деле необычно, - сказал он.
– Ладно, – сказал Королев. – А я вот слабак. – Он достал пачку сигарет «Дорожные» и закурил. – Родителей у Вагай не оказалось, – продолжал рассказ Королев. – Воспитывалась она у тетки, проживающей в городе Лида, в Белоруссии. Тетку известили о случившемся телеграммой, а пока суд да дело, вскрыли квартиру погибшей, чтобы в последний путь было во что обрядить, да и вещички ее следовало описать на всякий случай, до передачи родственнице. Тогда-то все и началось. Работник милиции обнаружил конверт с подписанным нашим адресом. Это насторожило. Стали разбирать бумаги на столе. Ничего стоящего не нашли. Догадались заглянуть в ведро для мусора и там разыскали три смятых листка. Все три были началом заявления опять-таки к нам. Но дальше слов: «Я хочу сообщить…» – заявительница не пошла. Не решилась Ирина Вагай писать дальше. Тут уж осмотр превратился в тщательный обыск, который дал главное: копии секретной документации из закрытой лаборатории комбината «Рубежанскникель».
- Необычно! - передразнил я его.
– Режиссер интересуется проблемами производства никеля, – заметил Гуков. – Странное любопытство. Прямо скажем, странное…
- Понимаете, - заявляет он мне, - вы были в траншее, полным-полнехонькой мертвецами. Нам сообщили, что все они по первому разу. Нам было приказано оживить всех.
– Гм, – сказал Вадим Николаевич, – более чем странное. Такие странности бьют по шее твоего покорного слугу в первую очередь. Словом, приняли мы этот «несчастный случай» к производству. Повторная судебно-медицинская экспертиза заявила, что Ирину Вагай утопили.
- А на нашивки вы сперва не посмотрели?
Гуков молчал. Ему было непривычно видеть старого товарища таким раздраженным, осунувшимся, беспокойным. Видимо, Вадим Николаевич с трудом привыкал к самостоятельной работе. Он один нес ответственность за все происходящее на его участке, а это иное дело по сравнению с тем, когда работаешь в аппарате и спрашивают с тебя лишь за те дела, которые ведешь сам.
«Хорошо, что Василий Кузьмич послал сюда именно меня, – подумал Гуков. – С незнакомым Вадиму было бы трудней».
- У нас было слишком много работы. Времени не было. Я и в самом деле сожалею, дружище. Если бы только я знал...
– Я хотел бы взглянуть на оба заключения и побеседовать с экспертами-медиками, – сказал Андрей Иванович.
- Хватит. К черту! - отрезал я. - Хочу видеть Генерал-инспектора.
– Сделаем, – кивнул Королев. – Ну что еще? Мы выяснили круг знакомых Ирины Вагай. Конечно, у нее было много знакомых на комбинате. С ее приходом во Дворец культуры по-настоящему заработал народный театр. Спектакли Вагай высоко оценили в Каменогореке, областном центре. Она – талантливый режиссер и быстро сумела пленить наш Рубежанск. Были разговоры о поездке в Москву. Смерть Ирины Вагай искренне огорчила рубежанцев. Да… Мы установили ее связи с работниками закрытой лаборатории. Хорошо была знакома Ирина с заместителем завлаба инженером Муратовым. Тимофей Старцев ревниво утверждал, что к Муратову Ирина была более благосклонна, нежели к нему. Муратова не было в Рубежанске в день убийства. Он прилетел в одном самолете с тобой.
- Неужели вы в самом деле думаете, что...
– Уж не сидел ли я рядом с ним?
– Точно. Мы ведем его от самой Москвы.
- Думаю, - сказал я. - Я не такой, чтобы за закон зубами держаться, но на этот раз меня в самом деле обидели. Имею право повидать Генерал-инспектора.
– Значит, и меня «вели» тоже? – Гунов рассмеялся. – Лихо! А что, есть против Муратова нечто серьезное?
Они зашептались, а я тем временем осмотрел себя. Брамины эти здорово надо мной потрудились. Хотя, конечно, не так хорошо, как это делалось в первые годы войны.
– Одни, так сказать, гипотетические предпосылки. Он имеет доступ к секретным материалам и был близок с погибшей. Это все.
- Так вот, насчет Генерал-инспектора, - сказал один из них.
– А Старцев?
– За ним тоже ничего. Держим под наблюдением. Парень крепко переживал смерть Вагай. Может быть, притворялся… Раза два напился. Старцева даже от показательных соревнований отстранили. Сейчас будто успокоился.
- Тут есть некоторые трудности. Понимаете...
– Попытки связаться с Вагай, письма, телеграммы в ее адрес?
Нечего и говорить, что Генерал-инспектора я не увидел. Они отвели меня к здоровенному жирнюге сержанту с этакой добряцкой рожей, немолодому.
– Пока ничего. За исключением одного. Труп ее отправили в морг для вскрытия, а квартиру опечатывать пришли утром. Пригласили в понятые дворничиху. Она и рассказала работникам милиции, что около двух часов ночи к ней прибежала соседка, просила унять подвыпившего мужа. Это из квартиры этажом выше. Дворничиха поднялась в квартиру, утихомирила буяна, выпила с благодарной женой стакан чаю с вареньем на кухне и отправилась домой. На площадке, где находилась квартира Вагай, увидела молодого человека, который склонился у двери. Был он, сказала дворничиха, как будто пьян. Кепка, надвинутая на лоб, очки и черная бородка. «Вроде не рубежанский», – сказала она. На вопрос, что ему здесь надо, парень пробормотал неразборчивое в ответ и спустился, пошатываясь, вниз. Как ни странно, но дворничиха ничего еще не знала о смерти Ирины Вагай.
- Ну, ну, дружище, - говорит мне этот добряк сержантище. - Я слышал, что ты шум поднимаешь насчет оживления?
– Думаешь, пришли за документами? – спросил Гуков.
- Правильно слышали, - ответил я ему. - Согласно \"Актам о войне\" даже рядовой солдат имеет свои права. По крайней мере меня так учили.
– Допускаю. А почему бы и нет? Мы пригласили дворничиху в милицию, устроили так, чтоб она видела тех, кто связан был с Ириной Вагай. Женщина ни в ком не опознала ночного «гостя».
- Само собой, имеет, - говорит этот добряк.
– Борода – примета довольно условная, – сказал Андрей Иванович. – Хотя такие случаи бывали в нашей практике. Помнишь Никельград?
– Ну как же! – отозвался Королев. – Тогда нам подставили мнимого убийцу, но улик хватало.
- Я свой долг выполнил, - заявил я ему. - Семнадцать лет в армии, восемь лет на передовой. Три раза был убитым, три раза меня оживляли. Приказ такой, что после трех раз официально можно требовать, чтобы тебя оставили в мертвых. У меня так все и было, и на моих нашивках так обозначено. Но меня не оставили в мертвых. Проклятые коновалы снова меня оживили, а это нечестно. Я хочу остаться мертвым.
– Ладно… Начнем все сначала, поищем кончик, который надо потянуть, чтоб клубок размотался. Не размотается – с другого конца потянем. Главное – спокойствие, Вадим! Пусть враги волнуются, им все равно труднее, нежели нам.
– Разве что этим утешимся… Ты на пляж пойдешь?
- В живых оставаться куда лучше, - говорит сержант. Когда остаешься в живых, то всегда есть возможность, что тебя уволят из армии на гражданку. Не то, чтобы это случалось сплошь и рядом, потому как людей на фронте не хватает. Но шанс-то все-таки есть.
– Думаю пойти, поглядеть натуру.
- Хочу остаться в мертвых, - твердо заявил я. - После третьего раза по \"Актам о войне\" это моя привилегия.
– Нам вместе появляться не стоит. Враги, конечно, знают меня в лицо. Буду в отделе. Вернешься – позвони мне.
Гуков хотел ответить, что это ему подходит, но не успел – зазвонил телефон.
- Но наши враги превосходят нас в людской силе, - говорит старший сержант. - Все эти миллионы и миллионы их солдат! Нам нужно было иметь больше боеспособных мужчин.
Андрей Иванович поднял трубку и передал Королеву.
- Мне это все известно. Послушайте, сержант. Я хочу, чтобы мы победили. Я очень этого хочу. Я был хорошим солдатом, но меня уже три раза убивали, и...
– Спрашивают тебя, твои, должно быть, парни.
– Да, – сказал в трубку Королев. – Так… Понятно… Так… Понял…
- Вся беда в том, - говорит сержант, - что противник тоже оживляет своих убитых. Борьба за живую силу на передовой именно сейчас вступает в решающую фазу. Следующие несколько месяцев покажут, кому будет принадлежать победа. Так почему же не забыть о том, что случилось? Обещаю, что когда вас убьют в следующий раз, вас оставят в покое.
Гуков с тревогой смотрел на вытянувшееся лицо Вадима, его глаза, которые сузились, стали жесткими, свинцового цвета.
- Хочу повидать Генерал-инспектора, - сказал я.
– Хорошо. Сейчас буду.
- Ладно, дружище, - говорит мне этот добряк, старина сержант не очень дружеским тоном. - Пройдите в комнату триста три.
Королев отнял от уха трубку, странно посмотрел на нее, осторожно опустил на рычаг, со всхлипом, судорожно вздохнул.
– Ну, товарищ из Центра, – тихо сказал он, – на пляж мы поедем вместе. Только что убит Тимофей Старцев.
Я пошел в триста третью, которая оказалась приемной, и стал ждать. Мне было вроде немного не по себе из-за того, что я поднял всю эту шумиху. В конце концов страна воевала. Но уж больно меня рассердили. Солдат имеет права, даже во время войны. Эти проклятые брамины...
«И НА ПЛЯЖЕ УБИВАЮТ»
Забавно, как прилепилось к ним это прозвище. Они просто доктора, а не какие-нибудь там индуисты, или настоящие брамины, или еще что. Их прозвали так после одной газетной статейки, года два назад она появилась, когда все это было еще в новинку. Парень, который накатал эту самую статью, расписал там, как доктора теперь могут оживлять убитых и те снова годятся в бой. Этот парень процитировал по этому поводу поэму Эмерсона. Поэма эта называлась \"Брама\", стало быть, наших докторов стали звать браминами.
Его убили ударом ножа в сердце.
По первоначалу оживление было не такой уж плохой штукой. Хоть сперва и больно, а все равно - до чего ж хорошо остаться в живых! Но в конце концов наступает такой момент, когда уже невмоготу умирать и воскресать, умирать и воскресать.
– Точный удар, – сказал судебно-медицинский эксперт, осмотрев тело Тимофея Старцева. – Профессионально сработано, чисто.
– Вы меня утешили, Иван Пантелеевич, – буркнул Королев.
Лезут всякие мысли, вроде того, что сколько же смертей ты должен отдать своей стране и не лучше, не спокойней ли некоторое время побыть в мертвых.
– Смерть наступила примерно два часа назад. Дело тут ясное, по моей, разумеется, части. Ну а подробности сообщу позднее, когда позволите забрать труп для исследования. Вопросы ставите обычные: другие травмы, яды, алкоголь?
Начальство это поняло. От многократного оживления страдал дух армии. Поэтому пределом установили три оживления. После третьего раза ты мог выбирать - либо остаться в мертвых, либо воскреснуть и уйти на гражданку.
– Пока да. – Королев повернулся к Гукову: – Думаю, что можно увезти труп.
– Конечно. Только…
А меня обманули. Меня в четвертый раз оживили. Я патриот не хуже любого другого, но этого я потерпеть не могу.
– Я уже распорядился. Вывезут незаметно. Об этом никто не знает, кроме наших, начальника спасательной станции и одного старика. – Он подозвал молодого сотрудника: – Действуйте, Мелешин, действуйте так, как я вам сказал. Где эти люди? Начальника станции вы предупредили?
– Конечно. И он, и этот старик на турбазе, рядом, Вадим Николаевич. Находятся в отдельных комнатах, ребята из угрозыска присматривают за ними.
В конце концов меня допустили к адъютанту Генерал-инспектора. Это был полковник, худощавый, седой, и я сразу понял, что он из породы тех, с которыми прав не покажешь. Его уже поставили в известность о моем деле, поэтому он сразу взял быка за рога.
Труп Старцева аккуратно завернули и вынесли к машине, которую подогнали к сараю, где хранился спасательный инвентарь и где произошло убийство. До этого сарай был тщательно обследован оперативной группой, но только ни орудия убийства, ни каких-либо следов, могущих навести на преступника, обнаружено пока не было.
Гуков и Королев остались вдвоем.
– Что скажешь, Андрей Иванович? – спросил Вадим Николаевич.
- Рядовой, - заявляет он, - я сожалею о случившемся, но сейчас отданы новые приказы. Противник увеличил число оживлений своих солдат, а мы не должны уступать ему. Установлен порядок - шесть оживлений перед отставкой.
Гуков развел руками, медленно огляделся вокруг.
– Что тут сказать, – проговорил он после минутной паузы. – Оказывается, и на пляже убивают.
– Выходит, так, – угрюмо буркнул Королев. – А вот и начальник спасательной станции.
- Но ведь этот приказ отдали, когда я был мертвый.
К ним подходил невысокий полный мужчина с выпуклой грудью и задорным хохолком на голове. Он был взволнован, беспокойно теребил в руках светлую летнюю шляпу.
– Весьма огорчен, весьма… Такое событие! – Начальник спасательной станции надел шляпу, потом спохватился, виновато улыбнулся и сдернул ее с головы: – Готов к вашим вопросам. Хотя все это мне… Да… Словом… Весьма неприятно!
- Приказ имеет обратную силу, - говорит он. - Вам предстоит пережить еще две смерти. До свидания, рядовой, желаю удачи.
– Скажите, пожалуйста, кто сообщил вам о смерти Старцева? – спросил Гуков.
– Наш сторож, Пахомов Федор Матвеевич. «Убили, начальник, нашего Тимку…» – сказал он мне. Я мигом на склад. Так и есть. Не дышит наш Тимофей. Позвонил в милицию…
Вот так. Мог бы и знать, что у начальства ничего не добьешься. Они же не испытали всего на своей шкуре. Чаще одного раза их редко убивают, так что им просто невдомек, что испытывает человек после четвертого раза. Словом, я отправился обратно в свою траншею.
– Что он за человек, этот сторож? Расскажите о нем. Пахомов, вы говорите? – переспросил Андрей Иванович.
– Пахомов и есть. Странный человек, но добрый. Дед Пахом – его так называют. Работник отменный, службу знает, сам бывший флотский, только вот… – Начальник станции замялся.
Я шагал не спеша мимо отравленной колючей проволоки и думал изо всех сил. Прошел какую-то дуру, прикрытую зеленым брезентом, на которой по трафарету была выведена надпись: \"Секретное оружие\". Наш сектор прямо напичкан этим секретным оружием.
Но сейчас мне было на это наплевать. Я думал о строфе из поэмы Эмерсона. Он пишет вроде так:
– Ну-ну, говорите! – поощрил его Королев.
Даль забвенья со мною
– Знаете ли, выпивает, – застенчиво улыбаясь и почему-то шепотом произнес начальник станции.
Гуков и Королев обменялись взглядами.
рядом,
– И крепко? – спросил Королев.
Тень все равно
– Не то чтобы… Пьяным его не назовешь, только вот запашок всегда в наличии.
что солнечный свет,
– Ну, ладно. Пойдемте в ваш кабинет, – устало проговорил Вадим Николаевич. – Подпишете там протокол.
Труп Тимофея Старцева обнаружил сторож спасательной станции Федор Матвеевич Пахомов. Опустившийся, неопрятный старик, закоренелый пьяница, ухитрявшийся постоянно находиться в состоянии подпития.
Мне являются
Для тех, кто окружал Пахомова, он оставался старым чудаковатым алкашом или попросту чокнутым дедом, на которого порой находили приступы активной деятельности. Тогда все на спасательной станции ходило ходуном: дед Пахом затевал большой аврал, мокрую приборку. Он с остервенением махал шваброй, мыл с мылом крашеные стены, не забыв подключить к этим работам весь штат станции.
исчезнувшие боги,
Дед Пахом служил в свое время на флоте, и поэтому уснащал речь морскими словечками и был виртуозен по части сочного боцманского мата… А в общем, стариком дед Пахом был безвредным, отходчивым. Главное, мог поправить по утрам молодые разгульные головы, втайне изготовляя особое зелье, именуемое им «бормотушкой». Жаждущие опохмелиться парни относились к старику с душевной симпатией. Но порой сторож станции напускал на себя профессорский вид и начинал говорить так, словно выступал на международном симпозиуме, и приходил в ярость, когда кто-нибудь, еще не предупрежденный заранее, называл его вдруг дедом Пахомом.
– Попрошу не искажать моего имени, молодой человек! – выпаливал громко в лицо незадачливому собеседнику дед Пахом. – Меня зовут Федором Матвеевичем!
А стыд и слава мне
Старика хорошо знали в городе, он был своего рода примечательностью Рубежанска, хотя вряд ли кто мог рассказать историю его жизни, и все судили о ней по тем байкам, которыми он удостаивал слушателей.
все одно.
Гуков был предупрежден по поводу особенностей характера деда Пахома, и Андрей Иванович начал допрос старика с исключительной любезностью. Он вошел в комнату, где ждал допроса Пахомов, вежливо поздоровался, уселся за стол и сказал:
– Меня зовут Андреем Ивановичем. Мне поручено расследование убийство гражданина Старцева, а поскольку вы единственный свидетель, то ваши показания…
Старина Эмерсон это очень здорово подметил, потому что после четвертой смерти все именно так и представляется. Все тебе безразлично, и все кажется более или менее одинаковым. Поймите меня правильно, я не циник. Я просто говорю, что после того как человек умрет четыре раза, его точка зрения на вещи обязательно изменяется.
– Свидетелем убийства я не был, – перебил его Пахомов. – Мною обнаружен труп – и только. Чего не надо – не лепите.
– Совершенно верно, – улыбнулся Гуков, ответив точно в такой же тональности, в какой говорил с ним сторож. – Вы правы, Федор Матвеевич. Я выразился не совсем так, как мне хотелось. Неудачно сформулировал.
В конце концов я добрался до старушки 2645Б-4 и поздоровался со всеми ребятами. Узнал, что на рассвете снова пойдем в атаку. Но все еще размышлял.
– Вам нельзя ошибаться в формулировках, гражданин следователь, – буркнул Пахомов.
– Почему «гражданин», а не «товарищ», Федор Матвеевич? – продолжая улыбаться, спросил Гуков. – Я хочу сказать: работали у «хозяина»? Приходилось бывать в заключении?
Я не дезертир, только, на мой взгляд, четыре смерти этого достаточно. Я решил, что уж в этой-то атаке я приму меры, чтобы остаться мертвым. На этот раз никакой ошибки не будет.
– Нет, – сказал Пахомов. – От «хозяина» и его щедрот бог миловал… Сидеть я не сидел, а слышать приходилось, что именно так вас следует величать.
Мы выступили, когда чуть забрезжило, мимо колючей проволоки, мимо минных заграждений на ничейную землю между нашей траншеей и той, что числилась за номером 2645Б-5. Атака выполнялась силами батальона, и всем нам раздали самонаводящееся оружие.
– Это неверно. Можете называть меня просто Андреем Ивановичем или товарищ Гуков, как вам больше нравится. Да… Вы, конечно, понимаете, Федор Матвеевич, что для нас важны мельчайшие подробности, поэтому, будьте любезны, расскажите, пожалуйста, как все было.
Мы наступали. Вокруг меня стоял гром от разрывов, но меня даже не оцарапало. Я уж начал думать, что на этот раз мы одолеем.
– Могу и рассказать, мне это нетрудно, отчего же, раз надо. Я ведь сторожем здесь служу, значит, должен обладать повышенной, так сказать, бдительностью. Как все это было? Сейчас припомню. Так… Ночную вахту сдаю в восемь утра, сдаю дежурному спасателю, он приходит на час раньше других. Сегодня дежурил… должен был дежурить Старцев. Пришел Тимофей за десять минут – я их так приучил, салаг, пораньше, значит, приходить, как на флоте принимают вахту. Ну вот. Принял он у меня плавсредства, моторный сарай и тот, где его… Ну, понимаете… Принять принял, а расписаться в журнале забыл. Вернее, заторопился за пивом – на турбазе, здесь вот, значит, бочку открыли. «Обожди, – говорит, – дед Пахом, голова со вчерашнего трещит, дай мне баллон, я за пивком сгоняю». Ну дал ему трехлитровую банку, а сам решил свою голову прочистить и пошел к себе пропустить баночку «бормотушки».
– Чего-чего? – изумленно переспросил Гуков.
И тут меня зацепило. Разрывной пулей в грудь. Безусловно, смертельно. Обычно, если что-нибудь в тебя такое угодит, ты валишься и лежишь. Но только не я. На этот раз я хотел на все сто быть уверенным, что останусь мертвым. Поэтому я поднялся и, шатаясь, пошел вперед, опираясь на винтовку, как на костыль. Под самым плотным перекрестным огнем, какой только можно себе представить, я прошел еще метров пятнадцать. И меня снова зацепило, да еще как!
– «Бормотушки». Сие питие изготовляется мною в медицинских целях сугубо для личного потребления. Помогает от любой хворобы, и том числе и душевной. И хорошо снимает утреннюю головную боль.
– Это вы про похмелье?
– Про то самое.
Разрывная пуля просверлила мне лоб. В крохотную долю секунды, пока я еще жил, я почувствовал, как у меня вскипел мозг, и понял, что на этот раз - все. Брамины не смогут сладить с серьезным повреждением мозга, а у меня было серьезней некуда.
– Знаете, Федор Матвеевич, на английский язык слово «похмелье» так и переводится: утренняя головная боль.
И я умер.
– В языках я не искушен, начальник.
– Андрей Иванович… – подсказал Гуков. – Мы же договорились…
...Сознание вернулось ко мне, и я увидел браминов в белых халатах и марлевых масках.
– Ах да… Так вот, «бормотушка» оченно при похмелье помогает. Могу и вас попользовать при случае… Андрей Иванович. – Старик с явной насмешкой глянул на Гукова.
– Спасибо, – спокойно сказал Андрей Иванович. – Как-нибудь воспользуюсь вашим любезным предложением. Итак, Старцев отправился за пивом…
- Сколько я был мертвым? - спросил я.
Дед Пахом поскреб пальцами заросшую недельной щетиной щеку, потом сдвинул на глаза засаленную кепку блином, почесал затылок.
- Два часа.
– Никуда он не успел отправиться, бедолага, – горестно вздохнул старик. – Так и умер с тяжелой головой, не опохмелившись. Уж лучше б я ему «бормотушки» налил…
– Значит, за пивом Старцев не ходил?
И тут я вспомнил.
– Нет. А вы разве не видели в сарае стеклянную банку?
- Но ведь меня... в голову!
– Была такая.
Марлевые повязки сморщились, и я понял, что брамины заулыбались.
– Вот ее я ему и дал. Она так и стояла там, пустая, когда увидел его… Не успел он за пивом. Пока я пробу с «бормотушки» снимал, время шло, уже и Лев Григорьевич, наш начальник, должен был подойти, а Тимофея нет, и в журнале он не расписался. Пошел я было на турбазу, а потом решил, что так негоже: и меня на станции не будет, и дежурный пропал. Смотрю, Лев Григорьевич идет. Поздоровались. Где дежурный, спрашивает. Тут, говорю, где-то. Принесите, говорит начальник, вахтенный журнал. Он, начальник, как раз по субботам его смотрит и замечания свои оставляет. Сейчас, говорю, принесу. И тут пришла мне в голову мысль: Тимофей ведь пиво принес, сидит и пьет в сарае для спасательного инвентаря. Пошел я в сарай, открываю дверь – пусто. Потом уже рассмотрел: лежит Тимофей лицом вниз, а баллон пустой в стороне валяется. Ну, думаю, дела, с пива парень упился, принял на старые дрожжи. Признаться, взъярился я на Тимофея, подскочил к нему, за плечо рванул, поворотил к себе, а у него глаза открыты, а видеть – не видит. Да… Перепугался, было дело. Оставил все как есть, сарай сообразил закрыть на замок, а сам ко Льву Григорьевичу. Шуму поднимать не стал, все сделал по субординации, доложил начальству…
- Секретный способ, - говорит мне один из них. - Его разрабатывали почти три года. И наконец нам вместе с инженерами удалось усовершенствовать антидеструктор. Величайшее изобретение!
– Вы правильно поступили, Федор Матвеевич, ни к чему об этом знать всем. Люди к вам на пляж отдыхать идут, незачем омрачать их такими новостями.
– Это точно, – сказал Пахомов. – У нас тут вон девица на прошлой неделе утонула, а теперь вот такое дело.
- Да-а? - протянул я.
– С девицей-то все просто, – отмахнулся Гуков, – там несчастный случай, а здесь – другое. Скажите, вы не видели посторонних на территории станции, Федор Матвеевич?
– Никого не было, – твердо сказал старик. – Я б и не позволил разгуливать посторонним…
- Наконец-то медицинская наука может излечивать серьезные ранения в голову, - говорит мне брамин. - И любые другие ранения. Мы можем теперь оживлять всех, при условии, что можем собрать семьдесят процентов тела, чтобы ввести их в антидеструктор.
– Ну а когда вы принимали свое целебное средство, мог кто-нибудь войти сюда?