помочь движению, и необязательно выходить на марши.

Она знает, что их участники должны быть сыты,

чтобы работала голова,

им нужно безопасное место, чтобы собираться.

Она, как и ее белая хозяйка, внимательно следит за событиями и ждет, когда борьба закончится. Именно для этого мисс Белл старается, чтобы стаканы у гостей были полны, нарезает кукурузный хлеб, раскладывает по тарелкам картофельный салат, стоит на кухне, прикидывая, как бы нарезать лимонный пирог, чтобы хватило всем.



А утром, перед тем как достать из шкафа свою униформу, она молится:

– Господи, дай мне и моим соратникам новый день!



Аминь!



Как слушать № 2

В магазинах

люди смотрят на нас враждебно,

потому что мы темнокожие.



Салон красоты

Субботний вечер пахнет свежим печеньем и жжеными волосами. После ужина бабушка превратила кухню в настоящий салон красоты. Все как на самом деле, на столе щипцы, помада для волос «Дикси Пич», щетка из конского волоса, шпилька для распутывания, в кресле одна клиентка.

– Сначала Джеки, – говорит сестра.

Нам только что помыли головы, надели на нас светлые хлопковые ночные рубашки, поверх набросили

полотенца, на которых в беспорядке рассыпаны

наши мокрые кудри.

Сестра открывает книгу на нужной странице и с миской арахиса на коленях устраивается на стуле, придвинутом вплотную к дровяной печке.

Буквы в книжках такие мелкие, и, чтобы разобрать слова, я прищуриваюсь. «Ханс Бринкер, или Серебряные коньки».

«Дом на Пуховой опушке». «Швейцарская семья Робинзонов».

Книги толстые, с растрепанными страницами, побывали

во многих руках, их перечитали все наши соседи.

Сестра обращается с книгами очень бережно,

делает закладки, отрывая от бумажного пакета

коричневые полоски,

и всегда вытирает руки,

прежде чем приподнять твердую обложку.

– Почитай мне, – прошу я, а расческа в это время так больно дергает мне волосы, что слезы подступают к глазам. И пока бабушка нагревает на огне щипцы, чтобы распрямить мои спутанные кудри, голос сестры плывет по кухне, и для меня исчезают запахи волос, масла и огня, я забываю обо всем и сижу на стуле смирно, будто ласковая рука на плече удерживает меня.

Мне хочется серебряные коньки, как у Ханса,

и на необитаемый остров тоже хочется.

Я никогда не видела океана, но легко могу его представить —

синяя вода набегает на красноватую землю.

Сестра все читает, а мне кажется, будто я смотрю телевизор с приглушенным звуком, но сижу близко-близко. Так близко, что черно-белые картинки на экране кажутся зернистыми. Они возникают передо мной и впечатываются в память. Глубоко. Навсегда. Навечно.



– Давным-давно одним ясным декабрьским утром… – Мягкий чистый голос моей сестры открывает мне целый мир.

Я тянусь к ней, чтобы лучше слышать.



– Сиди смирно! – строго говорит бабушка.

И я сижу смирно, стараюсь не замечать боль,

хотя болит уже не только голова, но и все тело.

Мысли мои далеко,

они не здесь, совсем в другом месте.



Семейные имена

– Джеймс, Джозеф, Эндрю, Женева, Энни Мэй, Уильям, Люсинда, Дэвид, Талмадж. Всего у мамы родилось тринадцать детей, – говорит бабушка.

У нас в головах все перемешалось: столько братьев и сестер просто невозможно запомнить.

– Трое умерли совсем крошками, – добавляет она, но в голове все равно не проясняется.



C Папочкиной стороны у нас родственники по имени Левония, Монтегью, Йеллус, Вэли Мэй, Вёрди и Элора. Каждый раз, когда он называет имена своих братьев и сестер, мы умираем со смеху.

Как и над его – Гуннар.

– Ну и имена! Это ведь навсегда, мучайся всю жизнь. Неужели нельзя было назвать Боб или Джо? Или Джон или Майкл? Да хотя бы Хоуп – вполне нормальное имя, – недоумевает Хоуп.

– Вот уж нет, Хоуп не нормальное, – возражает сестра. – Оно совсем не для мальчика. Думаю, тебя просто неправильно записали, а хотели-то назвать Вёрди.

– Хоуп – значит «надежда», а я и есть надежда нашей семьи, – отвечает брат. – Совсем как дедушка Хоуп.

– Хоуп – по макушке хлоп, – дразнит его сестра.

– Хватит спорить! – вмешивается дедушка. – Как-нибудь свожу вас в мэрию. Вот там и увидите,

как почетно носить имя Талмадж и Вэли Мэй.



Американская мечта

– Даже когда дочки были совсем маленькие, мы ходили туда, – рассказывает бабушка. – Уже тогда были марши протеста, они начались не вчера. Как и полиция с ее злыми собаками, от которых душа в пятки уходит. Только однажды я отпустила девочек на марш.



Бабушка откидывается в своем коричневом кресле, ноги у нее все еще в тазике с английской солью. Она выстукивает какую-то только ей слышную мелодию, закрывает глаза.

– Отпустила их и стала молиться.



– А как сделать, чтобы люди захотели жить дружно? – спрашиваю я.



– Люди должны сами захотеть этого, вот и все.



Мы замолкаем – может быть, каждый думает о тех,

кто хочет. И о тех, кто не хочет.

– У нас у всех одна мечта, – говорит бабушка. – Быть равными в этой стране, которая считается

Страной свободы. – Она тяжело вздыхает и продолжает вспоминать:



– Когда ваша мама была маленькая, она захотела собаку. Но я не разрешила.

И оглянуться не успеешь, как она набросится на тебя, сказала я ей.



И тогда мама принесла домой котят. Мягкие урчащие комочки, они так трогательно мяукали, сидя в пустых коробках, что бабушка полюбила их всей душой. И они остались в доме.



Все это бабушка рассказывает нам,

а мы сидим у ее ног,

и каждая история как фотография, которую мы

разглядываем и видим на ней маму,

участников маршей,

собак и котят – всех вместе,

и нас – здесь и сейчас,

рядом с бабушкой.



Магазин тканей

Иногда по пятницам мы ходим в центр Гринвилла, где находятся магазины одежды, рестораны, мотель и магазин дешевых товаров, но бабушка больше не возьмет нас ни в одно из этих мест.

Даже в дешевый магазин, хотя сейчас туда пускают негров. Бабушка говорит, что хозяева наняли женщину, которая следит за чернокожими покупателями, чтобы они не вздумали украсть что-нибудь. В рестораны мы не ходим, потому что там нас всегда сажают у самой кухни.

Когда мы бываем в центре, мы заходим в магазин

тканей.

Там работает белая женщина. Они с бабушкой знают друг друга

со времен, когда жили в Андерсоне. Она всегда интересуется:

– Как Гуннар, как ваши девочки в Нью-Йорке?

И разворачивает перед бабушкой рулоны материи, чтобы та могла пощупать ткань.

Они говорят о портьерах, о ворсе, обсуждают, как

лучше сделать пояс на детской юбке.

В этом магазине мы не цветные люди

и не негры. Нас не считают ворами и не видят в нас ничего стыдного, что нужно прятать. В этом магазине тканей мы просто люди.



Привидения

В центре Гринвилла везде, кроме туалетов,

надписи «Только для белых» закрасили.

Но не стали тратить на это много краски,

поэтому слова видны до сих пор. То тут, то там

они появляются перед вами,

будто привидения, и по-прежнему не впускают вас.



Люди уезжают

Мы видим, как, надев свой единственный хороший костюм и начистив до блеска ботинки, уезжают из Гринвилла мужчины. Как уезжают женщины в праздничных платьях и белых перчатках, в шляпках и с помадой

на губах.



Мы видим, как они садятся в вечерний автобус, в последний раз мелькают за окном их темные спины, и потом эти люди навсегда исчезают из нашей жизни. Другие укладывают вещи в багажник машины. И целыми семьями растворяются в ночи, помахав рукой на прощание.



Говорят, в Нью-Йорке бриллианты рассыпаны прямо под ногами. Деньги падают с неба. Говорят, цветные там могут хорошо устроиться. Для этого нужно только распрощаться с Гринвиллом. И чтобы кто-то помог пересечь этот

рубеж.



Как реку Иордан.



И тогда попадаешь в рай.



Начало отъезда

Когда мама возвращается из Нью-Йорка, она сообщает о своих планах – мы переедем туда вместе с ней.

Мы пока не были нигде, кроме Гринвилла,

и Нью-Йорк для нас – просто фотографии

из журналов,

которые мама нам показывает.

Еще две она хранит в сумочке – на них наша тетя Кей.

На одной рядом с ней

еще двое.

Мама объясняет, что это Берни и Пичес.

– Мы когда-то дружили еще здесь, в Николтауне.

– Молодежь всегда говорит о друзьях,

когда хочет уехать в Нью-Йорк, – произносит бабушка.



Мама с улыбкой смотрит на нас и продолжает:

– Мы обязательно переедем. Просто сначала мне нужно

кое-что уладить.

– Не представляю, что я буду делать,

когда все вы уедете от меня, —

говорит бабушка печально. – Не представляю, что я буду делать, – повторяет она.

И в ее голосе еще больше печали.



Запахи детства

Мама выходит на крыльцо с чашкой в руках и не спеша пьет кофе. Две ступеньки – и ноги ступают

на росистую траву.

– Таких запахов в Нью-Йорке нет, – говорит она.



Я спускаюсь к ней. Роса холодит мои ноги, под легким ветерком тихонько шелестят листья на деревьях. Мы одни на дворе, я и мама.



Она пьет кофе, подслащенный сгущенкой, на спине болтается косичка, темные пальцы вертят чашку. Стоит попросить, и она поднесет ее к моим губам, даст отхлебнуть сладко-горького напитка.



Раннее утро, птицы только что проснулись и гоняются друг за другом, перепрыгивая с клена на сосну и обратно. Так и течет здесь время.

– Зимой клен облетит, будет голым, – произносит мама. – Но сосны, они и тогда останутся зелеными, живыми.

И этот воздух я буду помнить всегда.

Даже когда мы уедем в Нью-Йорк.



– Здесь всегда так пахнет, – говорит мама. – Мокрой травой и соснами.



Так пахнут воспоминания.



Время урожая

Когда в Папочкином саду все поспевает,

мир наполняется разными словами, которые я не могу

произносить без смеха:

вьющаяся фасоль и помидоры, окра и кукуруза, душистый горошек и сахарный горох, салат-латук и сквош.



Кто бы мог подумать,



что в южной земле таится столько разноцветного, и как небрежно мы произносим все эти осенние смешные слова, означающие дары, которые в умелых бабушкиных руках



превращаются



в волшебные яства.



Взрослые разговоры

Теплым осенним вечером, когда неугомонные сверчки затянут свою песню и ласковый ветерок пахнет соснами, к нам приходят тетя Люсинда, мисс Белл или еще кто-нибудь из соседок, чтобы «немножко отдышаться» и «посидеть поболтать», и устраиваются на нашем крыльце, укутав колени лоскутными одеялами.



И тогда мы можем послушать взрослые разговоры.

Хоуп, Делл и я тихонько сидим на ступеньках.

Мы знаем: одно наше слово, и женщины замолчат,

а бабушка пальцем тут же укажет нам на дверь

и мягко произнесет:

– Думаю, детям пора спать, – и мы отправимся в дом. Потому мы не произносим ни звука, сидим, прислонившись к лестнице. Хоуп опустил голову и поставил локти на колени.

Теперь-то уж мы узнаем обо всем, что происходит на нашей улице и в домах, где убираются наши соседки,

о Сестрах в Зале Царства и уехавших родственниках, которых мы редко видим.

Ночью я вспоминаю эти рассказы и шепотом пересказываю все Хоуп и Делл:

– Она одна из тех, кто уехал из Николтауна днем, бабушка говорит, она ничего не боялась.

Пересказываю каждую историю.

Выясняю, в каких местах я что-то не поняла или пропустила,

когда голоса становились тише. Шепчу и шепчу,

пока по тихому дыханию брата и сестры не понимаю,

что они спят.



Потом эти истории оживают у меня в голове снова и снова,

пока реальная жизнь не исчезает

в колыбельных сверчков

и моих снах.



Табак

Лето кончилось, осень приносит глоток прохлады в южной жаре.

Дедушка возвращается домой, на дороге

в темноте

мы видим лишь тусклый огонек его сигареты,

слышим, как он приветствует соседей,

и его покашливание.

Петь громко у меня уже не осталось сил,

и я пою дедушкину песню про себя:



Где свадебный ужин нас ждет на столе?

На дереве том, в глубоком дупле. А-хам-м-м…



Старики говорили, что стоит попробовать щепотку земли на вкус – и сразу можно сказать о табаке все: какие посевы уже поспели, а какие еще

рано убирать.

На каком поле можно сажать, а какое должно отдохнуть годик.

Я еще не знаю,

что иногда земля может

и не выполнить обещание.

Сейчас урожай убран,

табачные поля распаханы под пар.

Дедушка снова кашляет,

а земля ждет того, кто засеет ее, чтобы вернуть



ему все сторицей.



Как слушать № 3

Посреди ночи дедушка

кашляет прямо надо мной.

И сам пугается.



Мама уезжает из Гринвилла

Поздняя осень, пахнет дровами, в центре гостиной поставили пузатую печку, и ее черная труба, как теплая рука, тянется к потолку и исчезает.



Так много лет прошло с тех пор, как мы видели отца в последний раз. Воспоминания моего старшего брата о нем со временем лопаются, как пузыри, и распадаются на крошечные пузырьки, которые с каждым разом все меньше.



– Ты была совсем маленькая, – говорит он мне. – Тебе повезло, что ты не видела, как они ругались и все такое.



– Все будто стерлось из ее памяти, – замечает сестра. – Стерлось. Стерлось. Стерлось.



Но сейчас мама снова уезжает.



И уж это я запомню хорошо.



На полпути к дому № 1

– В Нью-Йорке, – говорит мама, – я подыщу жилье. Вернусь и заберу туда вас.



Она хочет собственный дом,

не как в Нельсонвилле, Колумбусе или Гринвилле, где хозяйка не она.

Ищет свой следующий дом. Наш новый дом.

– Сейчас, – произносит мама, —

мы только на полпути к дому.



И я представляю,

как она стоит на середине дороги, раскинув руки,

указывая одним пальцем на Север, другим на Юг.



Мне хочется спросить ее:

«Мы всегда будем в дороге?

Без конца трястись в автобусе?

И нам всегда нужно будет выбирать между одним домом

и другим?»



Мама прощается с Гринвиллом

Мы ужинаем, принимаем ванну, нас

присыпают тальком, одевают в пижамы,