НОЧНОЙ УДАР
Подошел ноябрь. Иней накрыл землю, посеребрил колеса пушек, каски бойцов, груды железного хлама и осколков…
Гитлер назначил время «последнего, сокрушающего удара». В бой брошены все резервы, Солдаты получают добавочный паек, спирт, фрукты из Франции и Болгарии. В плотную цепь выстраиваются танки, самоходки, пушки…
В это время я попал в 138-ю дивизию полковника Людникова. В непрерывном бою фашистам удалось прорвать оборону дивизии. Гитлеровцы вышли к Волге еще на одном участке, отрезав остатки дивизии от главных сил армии. Расположение дивизии простреливалось огнем всех видов оружия. Измученные нечеловеческим напряжением боев солдаты валились с ног.
14 ноября в журнале боевых действий Людников записал:
«Дивизия полностью израсходовала все средства. В течение пяти суток напряженные бои ведутся в основном боеприпасами, захваченными у противника… Посылки, сбрасываемые с самолетов, частично попадают в воду, а иногда и в расположение противника…»
К вечеру этого дня у артиллеристов не осталось ни одного снаряда, ни одной мины, а противник в это время готовил очередную атаку.
Командующий артиллерией подполковник Тычинский переспрашивает по телефону: может быть, где-нибудь еще остались боеприпасы? Потом он кладет трубку и вдруг с силой срывает свою видавшую виды фуражку и швыряет на пол.
— Снарядов нет. На всех батареях «нуль»!
Обычно для самообороны на батареях оставляют по нескольку снарядов — «нулей».
Людников распоряжается:
— Фашисты вот-вот пойдут в атаку. Стреляйте «нулями»!
Выхожу из землянки к бойцам. Волга рядом. По воде идет шуга. С того берега помощи ждать нечего. Командование армии, правда, отдало приказ подвозить боеприпасы на лодках, но фашисты подтянули к берегу малокалиберные пушки и расстреляли почти всю нашу лодочную «флотилию».
Подлетает «ПО-2».
Летчик выключает мотор и кричит:
— Можно сбрасывать?
— Давай!
Из самолета летят два мешка. Бойцы бросаются к ним. Фашисты немедленно открывают огонь, но нашим удается втянуть мешки в окоп. Развязывают. Погнутые, но уцелевшие банки консервов, винтовочные и автоматные патроны. И на этом спасибо!
— Маловато, — в сердцах произносит пожилой солдат с перевязанной шеей, большими висячими усами и глубоко запавшими от усталости глазами.
— Слушай, Матыш, может, попробовать? — неожиданно спрашивает его другой солдат.
— Чего?
— Ты видел у них пулемет? Давай стянем?
Усатый молчит. Потом спрашивает, обернувшись к командиру:
— А как вы думаете, товарищ лейтенант?
У командира взвода такая же замызганная шинель, как и у остальных. Я даже принял его за солдата, не заметив красных матерчатых «кубарей» на петлицах.
— Хорошо бы, — произносит лейтенант. — Фашисты не ожидают.
— Была не была! — Усатый заплевывает окурок. — Идем!
Оба солдата, вооружившись финками, перемахивают через бруствер.
Они не возвращаются целый час, хотя до гитлеровского пулемета было шагов сто.
Вдруг слышим шепот:
— Братцы, помогите!
Лейтенант с тремя бойцами поползли на выручку.
— Вот и вся недолга!
Усатый спрыгнул в окоп.
Другой солдат сбросил на дно окопа коробки с пулеметными лентами, а лейтенант приволок тяжелый пулемет.
— И как я не догадался раньше! — покачал головой усач. — Между прочим, я ход нашел и еще кое-что заприметил.
Он многозначительно оглядел товарищей. Посыпались вопросы:
— Кухню? Пушку? Аэроплан?
— Чудак, какой же тут аэроплан будет! Вон у того домика стоит вездеход. Для нас он даже необходим.
О вездеходе доложили командиру батальона. Начали прикидывать, как его вытащить. Решили попросить в дивизии тягач и длинный трос. Ночью разведчики зацепят вездеход тросом, а тягач его подтянет в наше расположение.
Вечером я в сопровождении политрука перебрался на другой участок людниковской дивизии, так и не узнав, удалось ли ребятам вытащить вездеход. Думаю, что удалось!
«РОЛИК» ДАЕТ ПРИКУРИТЬ
Война в городе приняла позиционный характер. Ожесточенные схватки разыгрывались уже не за улицу или квартал, а за отдельные дома, этажи в них и даже комнаты. И в этих боях проявлялось не только мужество, но и хитрость, солдатская смекалка.
В дивизии Людникова, на стыке с соседом, существовал героический гарнизон под условным наименованием «Ролик».
В «гарнизоне» было всего четыре бойца — Кузьминский, Ветошкин, Клосовой и Харазия. Они расположились в нишах глубокого оврага, выходящего к Волге. Над ними, в блиндажах на краю этого же оврага, сидели фашисты.
Гарнизон «Ролика» обстреливал скаты оврага и берег реки, причиняя немцам много хлопот. Гитлеровцы пытались забросать гарнизон гранатами, минами, но стоило им только показаться на краю оврага, как наши солдаты открывали по ним огонь.
Попытались фашисты применить хитрость: они спускали на веревке «подвесную мину» — ящики взрывчатки, но наши выстрелами перебивали веревки. Взрывчатка, не причиняя вреда, падала на дно оврага.
Где и как добывали солдаты продовольствие и боеприпасы, не знаю, но факт остается фактом: четверо из гарнизона «Ролика» полтора месяца держали эту удивительную оборону.
НАЧАЛЬНИК ГАРНИЗОНА
Не так давно я вновь побывал в Волгограде. На одном из скромных памятников прочитал надпись:
«Здесь проходил передний край обороны Краснознаменной 138-й дивизии полковника Людникова. 1942 г.».
Эта надпись напомнила мне еще один эпизод из героической борьбы за город.
Снимая уличные бои, я перебирался от развалин одного дома к другому. Бывало так, что в нижнем этаже сидели фашисты, а верхними этажами владели наши, иногда бывало и наоборот. Порою отдельный дом оборонял целый батальон, а гарнизон другого не превышал пяти-шести человек.
Как-то раз я попал в угловой дом. Под ногами хрустит битое стекло, гремит какое-то железо. Рискуя вызвать на себя огонь фашистов, если дом в их руках, негромко окликаю: «Ау!» Молчание. Голос мой гулко разносится по мрачным обгоревшим сводам. По сорванной взрывной волной лестнице пробираюсь на второй этаж. Снова подаю голос, уже погромче. Снова молчание. И вдруг откуда-то с третьего этажа меня окликает голос:
— Тебе чего?
— В гости пришел. Кинооператор.
Сверху падает толстая веревка.
— Цепляйся и держись!
С помощью веревки попадаю на третий этаж. Передо мною — гладко выбритый человек в шапке-ушанке, в шинели поверх ватной телогрейки, в валенках.
— Документы! — коротко и строго требует солдат.
Показываю свое удостоверение и, пока он изучает его, бегло осматриваю помещение, куда я попал. В углу — комод, на нем кусок зеркала, бритва, чашечка с помазком. Рядом — канистра с водой. Кровать с грязной периной. Около домашних тапочек стоит примус. На газете — горка трофейных концентратов, кирпич шоколада, фляжка. Комната угловая. Два окна выходят на одну сторону улицы и одно — на другую. На подоконниках — ручной пулемет, два автомата, один наш, другой трофейный, трехлинейка с оптическим прицелом, коробки и диски с патронами. Хозяйство!
— А вы кто такой? — спрашиваю я, когда солдат вернул мне удостоверение.
— Начальник гарнизона, сержант Щеткин.
— А где же остальные?
— За Волгой на излечении.
— Так вы один?
— Один.
Сержант устроился в комнате прочно и надолго. Это я оценил на следующий день. Из окон его «крепости» хорошо просматривались сразу две улицы, и «натура» для моих съемок была великолепная. Отсюда хорошо было видно фашистов, пробирающихся по ходам сообщения, их кухни и несколько минометов в середине разрушенного дома напротив.
— Мне бы еще пушку достать. Очень необходима, — не то всерьез, не то в шутку сказал сержант, поглядывая на эти минометы. — Конечно, винтовкой я их тревожу, но только днем. По ночам же, стреляя наугад, может, и наношу урон, но небольшой.
— А они на вас не нападают!
— Не без того. Но трудно им меня достать. Артиллерию или авиацию не применишь, боятся на своих ссыпать снаряды и бомбы, ну, а пехоте мой орешек не по зубам.
После сытного завтрака с трофейными галетами и кофе, сваренного на примусе, мы сели у окна. Я поставил телеоптику.
— Они вон оттуда обычно появляются, — объяснил Щеткин, — сначала перли не хоронясь, а сейчас спесь поубавилась. Осторожничают.
Вскоре я заметил трех гитлеровцев. Сержант схватил винтовку.
— Подождите, — шепчу я, — дайте мне их сначала снять!
В визире телеобъектива хорошо видно, как робко солдаты пробираются вдоль стены, глядя куда-то вперед.
— Разведка, — шепнул сержант. — Что-то замышляют!
На гитлеровцах короткие серые шинели, каски, обтянутые маскировочным чехлом, сбоку висят круглые коробки противогазов.
Отсняв метров пять пленки, я опустил аппарат:
— Все!
— Ну-ка посторонись! — Сержант положил на подоконник винтовку и прильнул к оптическому прицелу. Сухо и коротко прозвучал выстрел. Передний фашист, взмахнув руками, рухнул на груду кирпича. Остальные два быстро присели, не понимая, откуда стреляют. Из подвала затрещал пулемет. Вторым выстрелом сержант уложил еще одного гитлеровца. Последний оставшийся в живых вскочил и длинными прыжками добежал до подвала — скрылся.
— А в том доме, — кивнул я на развалины напротив, — тоже враг?
— Да!
Сержанту Щеткину я был обязан многими удачными кадрами, которые позднее вошли в фильм о великой битве на Волге.
САМОУБИЙСТВО УБИЙЦ
Ночь. На утлой одинокой лодке переправляюсь с левобережья в город. В лодке нас двое: солдат на веслах и я. Темно и относительно тихо. Внезапно над рекой, берега которой уже обросли льдом, вспыхивают и повисают две осветительные ракеты. Лодка становится видимой целью. Фашисты незамедлительно открывают по ней огонь. В холодную воду с шипением врезаются осколки мин и пули. Мы с солдатом опускаемся на дно лодки. Удовлетворенные фашисты, думая, что с нами покончено, прекращают огонь.
Нос лодки упирается в ледяной припай. Выпрыгиваю из лодки и что есть силы бегу к берегу. Снова взлетает ракета. С разбега бросаюсь на лед. Стучит автоматическая пушка.
На берегу встречаю офицера из штаба генерала Родимцева. Берег завален ящиками с продовольствием, коробками с боеприпасами, бочками с горючим. Все это, насколько возможно, замаскировано. Отрадно, что связь с левым берегом, несмотря ни на что, действует.
В темноте проходим километра два. Изредка бьют вражеские минометы. Штаб размещается в большом железобетонном водостоке. Отсюда идет управление полками, дивизионами, сюда стекаются все сводки, сюда поступают распоряжения свыше… В общем здесь оперативный штаб соединения.
По каким-то малозаметным признакам чувствую, что готовится наступление, Из штаба иду на передовую. Добираюсь до нее, когда уже наступил рассвет. И сразу же — неожиданный эпизод.
Зенитчики повредили фашистский пикирующий бомбардировщик «Ю-87». Летчики пытались дотянуть до своих, но это им не удалось, мотор отказал, и машина плюхнулась на песчаную косу неподалеку от Волги. Я схватил кинокамеру и бросился к самолету. За мной, громко стуча сапогами по мерзлой земле, кинулось еще несколько солдат.
На наших глазах летчики выскочили из кабины и нырнули в небольшую балку. Такого оборота дела я не предвидел. А вдруг они начнут отстреливаться? Все же бегу, думаю — чему быть, тому не миновать. Слышу два выстрела.
Осторожно заглядываю в балку. На дне две распростертые на земле фигуры. Рядом — парабеллум. Все ясно! Оба летчика молодые, лет по девятнадцать-двадцать, в добротных куртках, хороших ботинках. Волосы белые как солома. Лица и руки загорели до черноты.
— На каком пляже могли они так загореть? — удивленно спрашивает один из бойцов.
Подходим к кабине самолета. Перед приборной доской приклеена большая фотография Гитлера. Рядом — несколько порнографических открыток. Под сиденьем находим толстую книгу. На хорошем переплете эмблема люфтваффе — парящий орел, вцепившийся когтями в тяжелую свастику. Книга начинается портретами Геринга и Рихтгофена. Текст вперемежку с фотографиями. Воздушные бои, бомбардировки Сицилии, Югославии, пленение английских солдат, высадка парашютистов на острове Крит, полеты над Грецией, Болгарией, парады.
— Издалека пожаловали, видишь, где грелись! — промолвил солдат.
Значит, гитлеровцы сняли авиацию даже со Средиземного моря, где воевали наши союзники.
Когда я вернулся в штаб, мне передали приказание начальника нашей киногруппы немедленно выехать в совхоз «Донской».
Почему в «Донской»? Может быть, там началось наступление?
БУДНИ
23 ноября 1942 года наши части, прорывавшиеся с берегов Волги и Дона, соединились в районе Калача. Операция по окружению группировки Паулюса была успешно завершена. В «котле» оказались 22 вражеские дивизии.
Паулюс просил у Гитлера разрешение сделать попытку прорваться к Ростову, но Гитлер приказал держаться за Волгу, каких бы жертв это ни стоило.
В районе станций Котельниково и Тормосино фашисты сосредоточили крупную группировку, получившую название «Дон». Ею командовал один из лучших гитлеровских генералов — фельдмаршал Манштейн. Фашисты намеревались прорвать кольцо окружения, но в ожесточенных боях потеряли много войск, а остатки откатились к Ростову.
В середине декабря, после того как гуманное предложение нашего командования о прекращении бесцельного сопротивления окруженных было отклонено, советские войска приступили к ликвидации фашистской группировки.
Белое от облаков небо сливается на горизонте с бесконечным, тоже белым, степным пространством. Кое-где чернеют одинокая печная труба, чудом сохранившийся остов небольшого домика да изуродованные, без вершин, стволы тополей. Это в сводках называется населенным пунктом, и за них бьются с особым ожесточением.
Тишина… Напряженная, жуткая. Кажется, через мгновение, не дождавшись приказа, не выдержав ожидания, вся масса собранных войск стихийно ринется вперед.
Глухо донесся до нас звук первого залпа. Это начала «концерт» тяжелая артиллерия с левого берега Волги. По ее сигналу вступили в бой и остальные калибры. К глухим и резким ударам орудий присоединили свой голос и «катюши» — гвардейские минометы… Забили полковые и батальонные минометы… В стороне вражеских укреплений поднялась к небу гигантская черная стена земли и дыма.
Бой начался. Началась и наша работа. Снимаю залпы «катюш», выстрелы тяжелых гаубиц и пушек, панораму боя…
Но вот артиллерия переносит свой огонь в глубь фашистских позиций. В бой устремляются наши танки, пехота.
Вскакиваю в танк Люк открыт, и мне отлично видно все поле боя. Танк сильно качает, он мчится на большой скорости. Мощный мотор то взвывает от перенапряжения, то опять ровно грохочет Снимать очень трудно. Пытаюсь фиксировать отдельные интересные моменты, но танк выделывает самые невероятные пируэты, прыжки.
Недалеко впереди — уцелевший от артподготовки дзот. Из маленькой черной щели амбразуры яростно строчит по нашей пехоте пулемет.
Водитель слегка поворачивает и ведет прямо на дзот. Я пригибаю голову, а командир предусмотрительно закрывает люк. Ошалевший от злости фашист бьет прямо по танку. Пули звенят по броне… Наша машина тяжело наваливается на крышу дзота, несколько раз поворачивается на месте, круша настил из бревен, потом, напряженно урча, выбирается из образовавшейся ямы. Путь для пехоты открыт!
В то время как часть армий пробивала оборону снаружи, другие части методически дом за домом освобождали город от фашистов…
Юрий ТАРСКИЙ
MAT «ЧЕРНОМУ КОРОЛЮ»
Юрий Семенович Тарский — участник Великой Отечественной войны, моряк-подводник. Его перу принадлежит несколько книг о боевых делах советских моряков.
Рисунки Д. ДОМОГАЦКОГО
В проходной порта стоял тот же, что и утром, охранник.
— Эй, парень, ты случайно не купил «Данцигер рундшау»? — спросил он.
Седой развел руками.
— Нет. А что?
— Раз нет, так и болтать не о чем.
Седой показал ему пропуск, сказал что-то насчет дождя, вот уже неделю заливающего Данциг, и прошел в порт.
На душе отлегло. «Ерунда! Почудилось!» — подумал он.
И тут же снова увидел его, долговязого человека со свекольными щечками. Подняв воротник пальто, расставив ноги циркулем, долговязый стоял, прислонившись к трансформаторной будке. Глаза его скользнули в сторону.
Седой заставил себя идти спокойно. Прошел сотню шагов и нагнулся поправить шнурок. Долговязый маячил сзади. Он был один.
Седой, не убыстряя шагов, направился в западный угол гавани, где грузились пароходы, — там всегда было оживленно.
Шпик попался ловкий — вцепился, как клещ. Они долго мотались по всему порту. Уже в сумерки, вдоволь попетляв между пакгаузов, не чувствуя ног от усталости, Седой решил, что оторвался от гестаповской ищейки, и пробрался в южную часть гавани, к своей барже.
Здесь, на корабельном кладбище, было тихо. Ветер тоненько посвистывал в оборванных снастях судов, поставленных на вечный прикол. Разбитый причал, загроможденный пустыми бочками, ящиками и ржавыми цепями, уже скрывался в темноте.
Пробравшись на баржу по ветхой скрипучей сходне, Седой долго стоял в тени надстройки — прислушивался к шумам. Светящиеся стрелки часов показывали без четверти восемь. С тревогой подумалось: «Успеть бы перейти на новое место…»
Раздался шорох вдали, у черной громады пакгауза. И снова — тишина. Только слышно, как гулкими тяжкими ударами колотится сердце. «Почудилось?» И в тот же миг опять услышал шорох. «Значит, не ушел!..»
Он замер, пристально вглядываясь в чернильную темень. Уши уловили едва слышный шелест быстрых шагов.
За многие дни пребывания на чужой земле Седой не имел ни одного спокойного часа. Все его существование тут было подчинено ожиданию внезапной опасности. Даже когда все шло хорошо, он был начеку. Он засыпал и просыпался, ожидая удара из-за угла. Потому и сейчас тревога не застала его врасплох.
«Брать меня в одиночку он побоялся, — решил Седой. — Пять минут ему добираться до ближайшего телефона. Еще три — займет разговор. Сборы и дорога отнимут у них минут двадцать… Время еще есть. Живей за рацией — и прочь отсюда!» — приказал он себе.
И не тронулся с места. Знал: времени уже нет — связь с центром через десять минут…
Он судорожно глотнул холодный воздух, стер с лица липкую морось. Решения приходили одно за другим. Все не то!.. И вдруг озарило. Осторожно ступая, Седой пересек палубу и спустился по трапу.
В крошечной каютке баржевого было холодно и сыро. Пахло плесенью и мышиным пометом. За разбитым иллюминатором плескалось море и однотонно шелестел дождь. Где-то поблизости хрипло вскрикнул буксир.
Седой сдвинул сваленные у переборки ящики и открыл лаз в трюм. Потом достал рацию. Запустив руку поглубже, выудил три гранаты-«лимонки». Одну положил на стол, а две связал проволокой за выдергивающиеся кольца взрывателей и растянул между дверной ручкой и ножкой стола. Попробовал ладонью проволоку, усмехнулся: «Уж это их задержит».
Закончив шифровать, Седой чиркнул колесиком зажигалки и поднес донесение Пятого к чадящему огоньку. Утром на встрече Пятый сказал: «Из-за этого ты здесь. Передай, чего бы это тебе ни стоило». Он был очень взволнован, Пятый. Взволнован и счастлив — это было видно по глазам.
Пламя добралось до конца бумаги, опалило пальцы, но Седой не почувствовал боли. Взглянул на часы — выход на связь через три минуты. «Все хорошо», — сказал он себе и устало смежил веки.
И тут же воспоминания обступили его. Он повторял в уме цифры шифровки, а сквозь эти цифры проступало голубое, звонкое от мороза родное небо и засыпанные снегом ели…
Седой включил рацию.
Половина шифровки была уже передана, когда рядом на причале взвизгнули тормоза автомашины. «Успеть бы!» — думал Седой, косясь на дверь.
Он не прервал передачу, услышав над головой топот и крики:
— Эрих! Франц! Курт! Он здесь! Больше ему неоткуда куковать!.. Сюда, герр штурмфюрер!..
Не снимая пальцев с ключа, Седой придвинул к себе гранату и вытянул из кармана пистолет. Отстучав последнюю группу цифр, выдернул антенну, подскочил к борту и опустил рацию в иллюминатор.
Глухо плеснула вода. Наверху загалдели. Лязгнула палубная дверь, и застучали, заскрипели под тяжелыми шагами ступени трапа. Седой положил гранату в карман, просунулся в узкий люк и опустил за собой тяжелую дверцу…
Не таился — знал: наверху не услышат, — он бежал по черному, гулкому, как колодец, трюму. Под ногами хлюпала мазутная жижа.
Вот и узкий трап с металлическими скобами вместо ступеней. Над ним — дверь, вход в носовой тамбур. За дверью должен ходить часовой — не может быть, чтобы они его не поставили. «Хорошо, если он один», — с надеждой подумал Седой.
Тут за спиной оглушительно громыхнул взрыв. В тот же миг Седой толкнул от себя дверь и решительно впрыгнул в тамбур.
Тамбур был пуст. В стороне кормы слышны были крики, брань, топот множества ног. Протрещала автоматная очередь.
Седой был уже у борта, когда в спину ударил вопль:
— Хальт!.. Хальт!..
Не останавливаясь, он швырнул через плечо гранату и бросился за борт.
Вынырнул далеко от баржи, когда не стало дыхания и в виски молотками застучала кровь. Тут же нырнул снова. Под водой освободился от тянувшего на дно бушлата. Сразу стало легче плыть. Трескотня выстрелов и крики с берега оборвались. Потом вдали зататакал катерный мотор. Приблизился, заурчал почти над головой. И вдруг стал удаляться. Прожектора не включил — затемнение; это они теперь соблюдают точно.
Вдали, почти на уровне воды, зажегся синий огонек. «Фонарь на вышке карантинного мола», — определил Седой. Огонек притягивал к себе, заставляя забыть о холоде и усталости.
Сильно загребая руками, Седой плыл к синей мерцающей звездочке. За нею были жизнь, товарищи, борьба. Про себя он повторял:
«Грюнштрассе, семь… Во дворе… Грюнштрассе…»
Там его ждал Пятый…
*
На поверхности слякоть, дождь, злой зимний ветер, а тут, на КП, под толщей камня и бетона, тепло и по-своему уютно. Верхний свет выключен, и кабинет освещает лишь настольная лампа под зеленым абажуром. Ничего лишнего: стол, несколько стульев; за стеклянными дверцами шкафа золотые корешки лоций и справочников; на стенах карты, круглые морские часы, барометр. Единственное украшение — модель крейсера: им когда-то командовал хозяин кабинета.
Адмирал снял очки, потер пальцем покрасневшую переносицу и поднял глаза на Соколова:
— Докладывайте, капитан первого ранга, — сказал он глуховатым голосом и положил очки на голубой бланк радиограммы.
— Пятый и Седой доносят, что фашисты готовят эвакуацию из Данцига учебных заведений подводного плавания, — начал Соколов. — На войсковой транспорт «Вильгельм» грузится оборудование, вооружение.
— «Вильгельм»? — наморщил лоб адмирал.
— Да. Это бывший лайнер в двадцать четыре тысячи тонн водоизмещения. До войны курсировал на линии Гамбург — Йокогама.
Адмирал наклонил голову.
— Продолжайте.
— «Вильгельм» сейчас — это как гнездо скорпионов, которые потом расползутся и будут жалить.
Скосив глаза на бланк радиограммы, командующий спросил:
— Кто они — Пятый и Седой?
— Пятый — немец, коммунист. Прошел Моабит, Дахау. Воевал в Испании. По профессии метеоролог. Седой — капитан-лейтенант Петров. Послан на связь с Пятым весной этого года. Они здорово сработались. Отважные и верные люди.
— Хорошо. Дальше, — попросил адмирал.
— Выход «Вильгельма» предположительно сегодня с наступлением сумерек. Порт назначения — Киль. Состав охранения не установлен, но, уверен, будет не малым. Гитлеровцы дали операции шифр «Черный король».
Адмирал поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Заложив руки за спиной, остановился подле карты. Не оборачиваясь, отрывисто спросил:
— Что предлагаете, капитан первого ранга?
Соколов подошел к карте.
— Удар, думаю, нужно нанести возле острова Борнхольм, в районе, где обычно сменяются их корабли охранения. Кстати, и силы наши там есть — две подлодки: Медведева и Попова. Их легко перенацелить на этот квадрат.
Адмирал задумался, покачал головой.
— Но у Борнхольма фашисты могут в любой момент получить авиационную поддержку из Засница, Штральзунда и даже из Ростока. К тому же в месте смены охранения неизбежно резкое повышение бдительности. Нет, атаковать конвой нужно у банки Штольпе. Тут и глубины не велики — маневрирование их кораблей будет затруднено, и удар окажется неожиданным — слишком близко от базы; почти дома — и на тебе!
— Но нашим надводным кораблям туда уже не поспеть, авиации помешает ночь и штормовая погода, а подводных лодок в том районе нет.
— А Мариненко?
— Он далеко. Вряд ли успеет.
— Он успеет. Должен успеть…
*
Радиограмму приняли на лодке в 14.20. На ней стоял шифр ВВО — вне всякой очереди. Спустя десять минут шифровальщик пулей выскочил на мостик и вручил радиограмму командиру. Мариненко пробежал глазами по бланку, буркнул старшему помощнику:
— Остаетесь тут за меня, — и поспешно спустился в центральный пост.
Склонившись над штурманским столом, он долго шагал ножками циркуля по карте, что-то подсчитывал на листке бумаги, затем взял с полки томик лоции и прочитал все, что там было написано о банке Штольпе. Написано было мало, и он, чертыхнувшись, приказал:
— Штурмана ко мне… Живо!
В узком корабельном мирке ни один шаг, ни один жест командира не остается без внимания. Всевидящий «матросский телеграф» сработал без промедления. По отсекам, от уха к уху поползло:
— Приняли ВВО… Командир «колдует» над картой. Послал за штурманом… Не иначе готовится что-то!..
Штурман Михеев проложил к банке Штольпе ломаную линию курса, потом вынул из футляра логарифмическую линейку и принялся за расчеты. Мариненко переминался с ноги на ногу.
— Ну? — спросил он, когда Михеев закончил, наконец, подсчеты и положил карандаш на карту.
— К двадцати двум в точку не успеваем.
— Почему?
— Тут вот мы пойдем напрямую и выиграем минут сорок, зато здесь, в этом лабиринте, потеряем много времени, — и штурман ткнул тупой стороной карандаша в извилистый проход между неровными полями на карте, заштрихованными синими линиями. По обеим сторонам прохода стояли четкие надписи: «Мины» и в скобках — «Границы полей точно не установлены».
— А если пойдем так? — и Мариненко перечеркнул ногтем синюю штриховку.
Штурман прикусил губу.
— Да… Но мины. Тут как суп с клецками…
Мариненко пристально посмотрел на него, сказал:
— В штыковом бою тоже опасно…
Когда вызванные из отсеков офицеры собрались в кают-компании, командир зачитал радиограмму и объяснил свое решение идти напрямик через минное поле. Зорко оглядев всех, спросил:
— Что думаете по этому поводу?
— Раз надо — пойдем, — сказал старпом и погладил ладошкой лысину.
— Конечно, — подтвердил, механик Грачев. Хотел еще что-то добавить, но кашлянул в кулак и сел.
— А мы ему — мат, этому «Черному королю»!.. Матик ему, гаду! — сверкая глазами, сказал минер Петренко.
— Так… — Мариненко пристукнул по столу костяшками пальцев. — Расскажите о боевой задаче личному составу, проверьте готовность оружия — и спать. Всем свободным от вахты спать. Это приказ…
Мариненко проснулся и почти сразу понял: уменьшили скорость хода. Взглянул на часы: спал всего сорок минут, до поворота на курс, пересекающий минное поле, еще около часа.
Он спустил ноги с койки, сел. И тут же его опрокинуло навзничь, припечатало к постели. Палуба резко перекосилась и поползла кверху.
«Бросает!» — недовольно проворчал он, силясь принять нормальное положение. Час назад, когда он спустился с мостика, качало куда слабее.
Широко расставляя ноги, цепляясь за что придется, он добрался до центрального поста. Вахтенный подскочил с докладом: одна рука у козырька, другой хватается за трубопровод над головой. Привычной скороговоркой начал:
— Товарищ командир, за время вашего отсутствия…
Мариненко досадливо отмахнулся и полез по кособочащемуся трапу на мостик.
В колодце люка бешено крутит ветер, давит на плечи, рвет с головы ушанку. Дышать нечем, и командир, низко нагнув голову, давясь, хватает широко открытым ртом упругий, как резина, воздух. Дважды его окатывает врывающаяся в люк вода. Мокрый до нитки, он вылезает из люка; теряя равновесие, обхватывает тумбу перископа и надолго замирает, прильнув к ней всем телом.
Впереди за носом подводной лодки тьма. Море, такое же черное, как и небо, усеяно клочьями пены. Ветер неистовствует. Острый форштевень разбивает волны. Взлетая над лодкой, они с маху обрушиваются на узкую надстройку и мостик. Временами корабль повисает в воздухе, вибрируя всем корпусом. Затем проваливается между валами и снова начинает беспорядочно метаться, черпая воду то одним, то другим бортом.
На мостике смутно виднеется группа людей. Они неподвижны. Тусклый свет из люка падает на их ноги и спины, оставляя лица в темноте.
Мариненко потянул за рукав старпома, стараясь перекричать вой и грохот, спросил:
— В чем дело? Почему уменьшили ход?
Старпом показал на ухо.
— Громче!.. жалуйста…
Они зашли под козырек рубки и могли разговаривать.
— Шторм усилился, товарищ командир.
— Я это заметил, — ехидно сказал Мариненко и, наливаясь гневом, выкрикнул в красное лицо:
— Кто позволил вам изменить ход?.. Кто?!
Старпом виновато заморгал.
— Лодку заливает через рубочный люк. Помпы не успевают откачивать воду. Я думал… Это временно. Ближе к берегу станет тише… Проклятый штормяга!..
— Мы же опоздаем! — задохнулся Мариненко, но сумел взять себя в руки. — Прикажите дать самый полный ход!
Старпом сломался в пояснице, склонившись над люком, крикнул что было сил:
— В центральном!.. Самый полный!
В его голосе было отчаяние и обида. Снизу, как эхо, донеслось:
— Есть самый полный!..
Подводная лодка столкнулась с набежавшей волной, повалилась на борт и дрогнула, словно наткнулась на что-то твердое. Вал с грохотом пробежал по надстройке, ударил тараном в рубку и рассыпался.
Мариненко выбрался из-под козырька. Старпом встал рядом. Оба молчали.
Незадолго до поворота на новый курс Мариненко спустился с мостика и прошел по кораблю.
В жилых помещениях тишина и синий полумрак; свободные от вахты моряки спят. Зато в дизельном отсеке адский грохот. Он цокотом, свистом, дробным уханьем обрушивается на барабанные перепонки, заставляет широко открывать рот.
В узком проходе между рычащими двигателями привычно балансирует моторист с масленкой в руках. Изредка он подает рукой какие-то знаки Илье Спиридоновичу, мичману, стоящему у пульта управления. Тот кивает в ответ или отрицательно трясет головой. Это их немая азбука.
Мичман — хозяин отсека, хозяин рачительный, но крутой. Матросы и уважают его и побаиваются. Когда им довольны, величают «машинным батькой», в гневе зовут Скипидарычем. Худое лицо мичмана посерело, вокруг ввалившихся глаз синие круги. Увидав командира, он подтягивается, украдкой застегивает крючки на тугом вороте кителя. После доклада они перебрасываются несколькими фразами. Тут, как и на мостике, приходится кричать в голос.
— Как двигатели? — спрашивает Мариненко.
— Порядок. Стучат.
— Не подведут?
— Уж будьте спокойны.
И весь разговор. Моторист с масленкой застыл поодаль, навострил уши: вдруг командир скажет что-нибудь новое насчет задания? Но, уходя, командир говорит:
— Отдохнуть бы вам надо, мичман.
— Надо, — охотно соглашается Илья Спиридонович. — А когда?
И верно, некогда ему сейчас отдыхать. «Возвратимся из похода, пять суток отпуска ему отвалю, пусть отсыпается старина», — великодушно решает Мариненко. В этот момент он искренне верит, что так оно и будет. А знает — в базе работы невпроворот, только пошевеливайся, и не до отдыха будет Илье Спиридоновичу, не до сна. Да ведь и вернуться еще надо в базу…
В отсеке у электриков тишина. Они отдыхают. Их работа впереди, когда лодка уйдет под воду. У вахтенного, молодого матроса, синие, покусанные губы, в глазах — тоска. Возле него — брезентовое ведро.
Появление командира обескураживает матроса. Встретив направленный в упор строгий взгляд, он совсем теряется и, косясь на ведро, сбивчиво рапортует.
«Добрый будет моряк; мается, а замены не просит, — думает о нем командир. — Еще один поход, и у кока хорошим едоком прибавится».
В соседнем отсеке над столом склонились две разномастные головы, почти касаются лбами друг друга, будто собрались бодаться. Смуглый брюнет — трюмный Флеров, русоволосый крепыш — торпедист Никитин. Физиономии у обоих красные, сердитые. Они неразлучны и вечно спорят. Матросы зовут их Ершами Ершовичами. Заметили командира, вскочили, руки по швам. И шторм их не валит…
— Сидите, — махнул рукой Мариненко и опустился рядом. Оглядел Ершей, усмехнулся. — Почему не спите? Опять ссоритесь?
— Да нет, это мы так… беседуем, — смутился Флеров.
Ветер несколько ослабел, но море не успокоилось. Валы набегают во тьме со всех сторон. На их изломанных гребнях пузырятся разводья пены. По-прежнему сильно качает.
Семнадцать минут назад подводная лодка пересекла зыбкую границу минного поля. Семнадцать минут!.. Мало это или много? В обычной жизни — капля, в бою — океан. Здесь — бой…
Мариненко взглянул на часы. Время, кажется, остановилось. Он уже ничего не мог изменить, на его долю оставалось одно — многотонная тяжесть ожидания.
Снизу из люка падает свет. Там — жизнь. Она может оборваться, вот сейчас или через миг… Он приказал надеть спасательные пояса.
Вот и еще минута прошла!
Лаг неторопливо отсчитывает пройденные мили. Его стрелки едва ползут по белому полю циферблата. Короткий щелчок — и миля уходит за корму. Но между щелчками — бесконечность.
Штурман Михеев неотрывно следит за черепашьим ходом часов. Они не спешат. Тикают себе.
В центральном посту шумно: в люке завывает ветер, стрекочут и посвистывают приборы, утробно чавкает помпа — сосет воду из трюма, а штурману кажется, что он слышит звонкие и необыкновенно тягучие удары собственного сердца. Он замер, прислонившись к переборке, руки упрятал за спину: пусть лучше их никто не видит. Рядом на боевых постах застыли матросы. Лица у них спокойные, бесстрастные, жесты привычно выверенные. Тревога — в глазах, и потому люди стараются не смотреть друг на друга.
Осталось девять минут… семь… четыре…
Но вот стрелка, дрогнув, неохотно переползает через заветное деление. И в тот нее миг штурман срывается с места, мчится к трапу на мостик, однако на последних ступенях трапа замедляет шаги и командиру докладывает буднично, просто: