Видимо, эти мрачные мысли отразились на моем лице, потому что Базанов хлопнул меня по плечу и сказал:
— Неудобство — это просто неправильно воспринятое приключение. Давайте так и будем рассматривать наше положение. Мы еще поедим с тобой соляночки в «Астории», не сомневаюсь…
— Я в полном порядке, командор, — ответил я. — Просто теперь ощутил на собственной шкуре, какой хороший обычай существует насчет подводников.
— Какой обычай?
— Говорят, когда куда-нибудь входит подводник, все другие моряки встают, выражая этим свое сочувствие его мужеству и нелегкой доле.
— Очень неплохой обычай, — задумчиво пробормотал Базанов. — Но не воображай себя старым подводником.
Он уже не слушал меня. Встал, минуту подумал, потом неторопливо взялся за штурвал балластных цистерн. В тревожные минуты Базанов становился особенно подтянутым, собранным, словно сжавшаяся пружина.
Что он задумал?
Задумал, явно что-то задумал. Недаром смотрит на пульт с таким выражением, будто хочет спросить у батискафа: «А ну, что ты теперь выкинешь?»
Я зачарованно следил, как Базанов медленно довернул штурвал до предела.
Сжатый воздух выгнал всю воду из цистерн…
Кабина не шелохнулась. Сколько же тонн ила облепило наш батискаф?
— Мы застряли? — вдруг тихо спросил Михаил.
Я и не заметил, как он пробудился от своего полусна-полузабытья.
— Вроде того, — почему-то виновато ответил Базанов и подошел к нам. — Как ты себя чувствуешь?
— Ничего. Только голова болит. А что же все-таки стряслось?
Мы коротко объяснили ему, в какое трудное положение попали.
— Забавно, — машинально пробормотал Михаил.
— Да? Тебе это кажется забавным? — буркнул я.
— Представляю, как там «дед» сейчас всех гоняет, — сказал Базанов и засмеялся. — Один глаз у них мы оторвали, но второй телевизор цел. Место аварии они знают, скоро нас нащупают, подцепят на крючок и поднимут. Прямо в кают-компанию, к обеденному столу.
Честно говоря, я не очень разделял его бодрое настроение. Найти нас, может быть, и найдут довольно скоро. Воздуха у нас остается еще часов на пятнадцать с лишним.
Но вытащить нас из-под многотонной горы липкого ила не так-то просто. Сколько его навалилось на нас? Уж я-то лучше других знал, что местами здесь донные осадки образуют и километровую толщу…
— Где у тебя карта, — вдруг спросил Базанов. — Есть у меня одна мыслишка.
Я достал карту и расстелил ее прямо на полу.
— Мы опускались здесь, — склонился над ней Базанов. Михаил, привстав, заглянул из-под его руки. — Глубина впадины тут около восьми тысяч метров. А застряли мы где-то на половине, так? Значит, сидим на каком-то выступе.
Он встал на ноги и быстро окинул взглядом пульт управления.
— Как говорил один мудрец: «Лучше зажечь одну маленькую свечку, чем проклинать темноту…» Рискованно, но попробовать стоит.
— Что? — хрипло спросил Михаил.
— Попробуем соскочить с выступа. Как считаете? Пустим оба двигателя. Если выступ невелик, мы соскользнем с него.
— И провалимся еще глубже, на дно? — спросил я.
— Может быть. Но зато вырвемся из этой липучки. Вода обмоет нас при падении, и электромагниты должны сработать. А сбросив балласт, мы всплывем.
Несколько минут мы обдумывали эту идею. Мишка тоже молчал, выжидательно поглядывая на нас. Он в технике ничего не понимает и, по-моему, в глубине души даже немножко побаивается ее. Решать надо нам с Базановым.
Конечно, риск велик. Кто знает, как плотно забиты илом аварийные цистерны? Смоет ли вода илистую пробку?
Или мы просто полетим вниз, на самое дно этой гигантской впадины, и достать нас оттуда окажется еще труднее?
— Думайте, мальчики, думайте, — сказал Базанов. — Но, по-моему, рискнуть стоит. Во всяком случае, из этой ловушки мы вырвемся…
И попадем в другую?
— Нас легче будет нащупать эхолотом или телевизионной установкой, — продолжал Базанов.
А если мы совсем утонем в иле, как нас тогда найдут?
— Время не ждет. Даю на размышление пять минут, — Базанов поднес к уху часы.
— Константин Игоревич прав, — сказал Михаил, посмотрев на меня. — Другого выхода нет.
Я молча кивнул. И Базанов, точно он только и ждал этого, сразу же уселся в свое кресло за пультом управления.
Затаив дыхание, мы следили, как он уверенно включил сначала один электромотор, потом и другой.
Я невольно сжался, ожидая толчка — но его не последовало. Кабина начала только чуть заметно дрожать, не двигаясь с места.
Базанов увеличил обороты.
Дрожь кабины усилилась…
И только. Мы не двигались с места.
Тогда он начал попеременно выключать и снова включать моторы, стараясь раскачать нашу застрявшую «лодку».
Левый, правый…
Левый…
Правый…
Моторы глухо ревели. Вибрировали и гудели стальные стенки. Тихонько звенели приборы.
Левый-Правый…
Левый-Правый…
Я глянул на часы. Неужели прошло только сорок минут? Они были длинными, словно жизнь.
Левый…
Правый…
От вибрации и заунывного гуда моторов начало шуметь в голове. Мишка закрыл глаза и болезненно сморщился: видно, ему приходилось туго.
Но кабина — ни с места…
Базанов резким движением выключил моторы и встал. Ноздри его раздувались, он дышал тяжело и часто, словно сам, своими руками пытался столкнуть нашу «лодку» и очень устал от этого.
Он вытер мокрое раскрасневшееся лицо и опустился на пол возле меня. Когда он доставал платок из кармана, оттуда выпала фотокарточка. Я поднял ее и попал ему.
С помятой карточки весело улыбалась белокурая девушка в черном мундире с витыми погончиками на плечах.
— Дочка моя, — сказал Базанов, бережно разглаживая карточку и пряча ее в карман. — Будущий геолог, как ты.
Я смотрел на него, не понимая, о чем он говорит.
«Все кончено, — стучало в голове. — Нас не найдут, не спасут. Мы слишком крепко завязли…»
Люди там, наверху, смеются, улыбаются, как эта беззаботная девушка. Они видят и солнце, и море, и небо, а мы…
В этот миг наша кабина резко качнулась… Наполнилась гулом, накренилась и, заскрежетав, поползла куда-то вниз.
А мы, хватаясь друг за друга, покатились по полу…
Продолжение следует
Роберт ШЕКЛИ
ЗЕМЛЯ, ВОЗДУХ, ОГОНЬ И ВОДА
Рисунок В. НЕМУХИНА
Радио на космическом корабле никогда не бывает в порядке, и радиостанция на борту «Элгонквина» не составляла исключения. Джим Рэделл разговаривал с находящейся на Земле Объединенной Электрической Компанией, когда связь вдруг прекратилась и в маленькую кабину пилота ворвались чужие голоса.
— Не нужны мне крючья! — гремело радио. — Мне нужны конфеты.
— Это станция Марса? — спрашивал кто-то.
— Нет, это Луна. Убирайтесь к дьяволу с моей волны!
— А что же мне делать с тремя сотнями крюков?
— Проденьте их себе в нос! Алло, Луна!
Какое-то время Рэделл слушал обрывки чужих разговоров. Радио успокаивало его, давало ему ощущение, что космос так и кишит людьми. Ему приходилось напоминать себе, что все эти звуки производят не более полусотни людей, какие-то пылинки, затерявшиеся в пространствах поблизости от Земли.
Радио громыхало несколько мгновений, затем начался непрерывный гул. Рэделл выключил приемник и пристегнулся ремнями к креслу. «Элгонквин» пошел на снижение, скользя сквозь облака к поверхности Венеры. Теперь, пока корабль не закончит спуск, он мог почитать или вздремнуть.
У Рэделла были две задачи. Одна была разыскать корабль-автомат, который Объединенная Электрическая послала сюда лет пять назад. На нем установили записывающую аппаратуру. Рэделл должен был ее снять и доставить на Землю.
«Элгонквин» шел по спирали к холодной, овеянной ураганами поверхности Венеры, автоматически настраиваясь на локаторную установку корабля-автомата. Корма корабля раскалилась докрасна, когда «Элгонквин», теряя скорость, пробивался через плотную атмосферу. Вихри снега окутали корабль, когда он, работая хвостовыми дюзами, переворачивался для посадки. И, наконец, он мягко опустился на поверхность планеты.
— Здорово сел, малыш, — похвалил Рэделл корабль. Он отстегнулся и подключил радио к своему космическому костюму. Приборы показывали, что корабль-автомат находился в двух с половиной милях, так что запасаться провизией не стоило. Он просто прогуляется, заберет приборы и тут же вернется обратно.
— Наверно, еще успею послушать спортивную передачу, — сказал Рэделл вслух. Он последний раз проверил космический костюм и отвернул первую крышку люка.
Испытание космического костюма и было второй и главной задачей Рэделла.
Человек пробивался в космос. Конечно, в масштабах вселенной это были первые шаги. И все же вчерашние пещерные жители и созерцатели звезд покидали Землю. Вчера человек был наг, до жалости слаб, безнадежно уязвим. Сегодня, закованный в сталь, на добела раскаленных ракетах, он достиг Луны, Марса, Венеры.
Космические костюмы были звеном в технологической цепи, которая протягивалась от планеты к планете. Первые образцы костюма, который был на Рэделле, прошли всевозможные испытания в условиях лаборатории. И выдержали их достойно.
Теперь оставалось последнее — испытание в естественной обстановке.
— Будь на месте, малыш, — сказал Рэделл кораблю. Он пролез через последний люк и спустился по трапу «Элгонквина», облаченный в самый лучший и самый дорогой космический костюм, который когда-либо изобретал человек.
Рэделл пошел путем, которым его вел радиокомпас, шагать было легко по неглубокому снегу. Вокруг почти ничего нельзя было разглядеть: все тонуло в серых венерианских сумерках.
Кое-где сквозь снег пробивались тонкие упругие ветки каких-то растений. Больше он не заметил никакой жизни.
Рэделл включил радио — думал услышать, как сыграла главная бейсбольная команда, но поймал лишь конец сводки погоды на Марсе.
Пошел снег. Было холодно, во всяком случае, так показывал прибор на запястье — в костюм холодный воздух проникнуть не мог. Хотя в атмосфере Венеры кислорода было достаточно, Рэделл не должен был дышать воздухом планеты. Пластиковый шлем укрыл его в крошечном, созданном человеком собственном мире. Поэтому он и не чувствовал холодного резкого ветра, упорно бившего в лицо.
Он шел и шел вперед, снег становился все глубже. Рэделл оглянулся. Его корабль уже почти исчез в серых сумерках, идти было очень трудно.
— Если здесь будет колония, — сказал он себе, — ни за что не поселюсь. — Он усилил подачу кислорода и полез через сугробы.
Потом включил радио и поймал какую-то музыку, но слышно было так плохо, что нельзя было разобрать, музыка ли это вообще. Он с трудом брел в снегу часа два, мурлыкая песенку, которую, как ему казалось, он слушал, — мысли у него были о чем угодно, только не о Венере, — и прошел так больше мили.
Вдруг он по колено провалился в рыхлый снег.
Он встал, отряхнулся и заметил, что вокруг бушует настоящая вьюга, а он ничего и не почувствовал в своем костюме. Он не видел причин для беспокойства. В чудодейственном костюме ему ничто не грозило. Вой ветра доходил до него слабыми отголосками. Ледяная крупа в бессильной злобе билась в пластиковый шлем, стучала, как дождь по железной крыше.
Он брел, проламывая наст на поверхности глубокого снега.
За следующий час снег стал еще глубже, и Рэделл заметил, что скорость ветра необычайно возросла. Вокруг него росли сугробы и тут же покрывались тонкой коркой льда.
Ему и в голову не пришло повернуть назад.
— Черта с два, — сказал Рэделл, — костюм ничего не пропустит.
Потом он провалился в снег по пояс. Усмехнувшись, он выбрался, но со следующим шагом снова проломил тонкий наст.
Он попытался идти напролом, но снега стали перед ним непреодолимой преградой. Через десять минут он выдохся, и ему пришлось усилить подачу кислорода. И все-таки Рэделл не испытывал страха. Он твердо знал, что на Венере ничего опасного нет: ни ядовитых растений, ни животных, ни людей. Ему нужно было лишь прогуляться по снегу в самом усовершенствованном и дорогом космическом костюме, когда-либо созданном людьми.
Все больше хотелось пить. Ему казалось уже, что он просто застрял на одном месте. Снег теперь доходил до груди, и все труднее и труднее стало выбираться на поверхность, а выбравшись, он тут же проваливался снова. Но он упрямо шел вперед еще с полчаса. Потом остановился. Ничего вокруг не было видно — плотная снеговая завеса падала с тускло-серого неба. За полчаса он прошел лишь ярдов десять.
Рэделл застрял.
Межпланетная связь никогда особой надежностью не отличалась. Видно, Рэделлу так и не удастся передать на Землю свое сообщение.
— Говорит «Элгонквин», — повторял он, — вызываю Объединенную Электрическую.
— Отлично, овощи купил, возвращаюсь.
— Стану я врать? Он сломал руку…
— …И четыре корзины спаржи. Да не забудьте написать на них мое имя.
— Конечно, мы находимся в состоянии невесомости. И все-таки руку он сломал.
— Говорит «Элгонквин»…
— Эй, контроль, пропустите меня — я с овощами.
— Срочно, вне очереди, — взывал Рэделл. — Нужна Объединенная Электрическая. Я застрял в снегу. Не могу вернуться на корабль. Что делать?
Радио ровно загудело.
Рэделл сел в снег и стал ждать инструкции. Снегопад еще ему на голову! Эскимос он им, что ли, такое терпеть? Объединенная Электрическая впутала его в эту историю, пусть теперь и вызволяет отсюда.
В костюме было тепло, и Рэделл старался не вспоминать, что хочется есть и пить. А сугробы вокруг все росли, и вскоре он задремал.
*
Проснувшись через несколько часов, Рэделл почувствовал невыносимую жажду. Радио жужжало. Он понял, что придется самому выбираться из беды. Если он не доберется до корабля как можно скорее, то у него иссякнут последние силы и тогда уже ничего не сделать. Тогда не помогут и удивительные свойства космического костюма.
Он встал, в горле у него пересохло; жаль, что не сообразил взять с собой чего-нибудь поесть. Но кто мог подумать, что такое может случиться, ведь и пройти-то было нужно всего пять миль, да еще в таком замечательном костюме! Надо что-то такое придумать, чтобы двигаться по этому тонкому насту. Лыжи! Из чего делают лыжи на Земле? Он внимательно осмотрел один из гибких тонких кустиков, что торчали из снега. Пожалуй, они подойдут.
Рэделл попытался сломать один из них, твердый и маслянистый. Перчатки скользили по ветвям, невозможно было ухватиться. Ему бы сейчас нож! Но ножи ни к чему на космическом корабле, они там так же бесполезны, как копье или рыболовный крючок.
Он снова изо всех сил потянул растение, потом снял перчатки и стал шарить в карманах — может, найдется что-нибудь режущее. В карманах ничего не было, кроме потрепанного экземпляра «Правил посадки на планеты коммерческих кораблей грузоподъемностью более 500 гросс-тонн». Он сунул книжку в карман. Руки онемели от холода, и Рэделл снова натянул перчатки.
Потом его осенило. Расстегнув на груди костюм, Рэделл нагнулся и стал орудовать одной стороной застежки-«молнии», как пилкой. На растении появился надрез, а внутрь костюма ворвался морозный воздух. Рэделл включил обогреватель и продолжал пилить.
Так он перепилил три куста, а потом зубцы «молнии» затупились и пилить стало невозможно. Надо делать эти штуки из твердых сплавов, подумал Рэделл. Он расстегнул «молнию» на рукаве и продолжал работу. В конце концов он напилил себе сколько нужно стеблей подходящей длины Надо было застегнуть костюм, но это оказалось совсем не простым делом! Опилки и вязкий сок набились меж зубцов. Рэделл кое-как застегнулся и пустил обогреватель на полную силу. Теперь — за лыжи. Стебли легко гнулись, но с такой же легкостью и разгибались, а связать их было нечем.
— Дурацкое положение, — сказал он вслух. У него не было ни шнурка, ни веревки — ничего такого.
«Что же делать?» — спросил он себя.
— Никогда еще нигде так не принимали, — сказал кто-то по радио.
— «Элгонквин» вызывает Землю, — яростно в тысячный раз прохрипел Рэделл.
— Алло, Марс?
— Объединенная Электрическая вызывает «Элгонквин»…
— Может быть, это солнечная корона.
— Скорее похоже на космическое излучение. Кто это?
— Объединенная Электрическая. Наш корабль задержался…
— Говорит «Элгонквин»! — кричал Рэделл.
— Рэделл? Что вы там делаете? Вы не первооткрыватель, и вы не на экскурсии. Забирайте аппаратуру и немедленно назад.
— Говорит Луна-2…
— Придержите язык хоть на минуту, Луна! — взмолился Рэделл.
— Послушайте, я влип. Застрял. Увяз в снегу. Нужны лыжи. Лыжи! Вы слышите меня?
Радио спокойно урчало. Рэделл снова взялся за лыжи. Стебли надо связать Оставался один выход — использовать провода радио или обогревательной аппаратуры. Чем пожертвовать?
Да, выбор не из легких. Радио необходимо. Но, с другой стороны, даже сейчас, когда обогреватели работали непрерывно, он мерз. Повредить обогреватель — значит остаться один на один с холодом Венеры.
Да, придется пожертвовать радио, решил он.
— Вы ведь скажете ей, правда? — внезапно проговорило радио. — А в мой следующий отпуск… — И снова умолкло.
Рэделл понял, что не сможет без радио, без его голосов, в своем одиноком кусочке цивилизованного мира.
Голова кружилась, одолевала усталость, горло пылало от жажды, но Рэделл не чувствовал себя одиноким, пока успокаивающе гудело из приемника. К тому же, если все равно с лыжами у него ничего не получится, без радио он действительно будет отрезан от всего мира.
Стремительно, боясь передумать, он сорвал провода обогревателей, снял перчатки и взялся за дело.
Это было не так просто, как он думал. Он почти ничего не видел, потому что пластиковый шлем покрылся изморозью. Узлы на скользкой пластиковой проволоке не держались. Он стал вязать узлы посложнее, но все было бесполезно. После долгих неудач и ошибок ему удалось связать узел, который держался. Но теперь стебли выскальзывали из узлов. Ему пришлось исцарапать их застежками костюма, тогда-они стали держаться.
Когда одна лыжа была почти готова, приступ головокружения заставил его прекратить работу. Нужен хоть глоток воды. Он отвинтил шлем и сунул в рот пригоршню снега. Это немного утолило его жажду.
Без шлема он видел получше. Пальцы на руках и на ногах одеревенели от холода, руки и ступни ног занемели. Но больно не было. По правде говоря, это было приятное ощущение. Он почувствовал, что ему смертельно хочется спать. Никогда в жизни так не хотелось И Рэделл решил соснуть немного, а потом опять взяться за работу.
*
— Крайне срочно! Крайне срочно! Объединенная Электрическая вызывает «Элгонквин». Отвечайте, «Элгонквин». Что случилось?
— Лыжи. Не могу добраться до корабля, — бормотал Рэделл в полусне.
— Что стряслось, Рэделл? Что-нибудь вышло из строя? Корабль?
— Корабль в порядке.
— Костюм! Костюм подвел?
— Нет… — вяло сказал Рэделл сквозь сон. Он и сам не знал, как объяснить, что произошло. Каким-то образом он был вырван из цивилизованного мира и отброшен на миллионы лет назад, к тем временам, когда человек в одиночку противостоял силам природы. Еще совсем недавно Рэделл был облачен в сталь и мог метать молнии. Сейчас же он повержен наземь и сражается с силами огня, воздуха и воды.
— Не могу объяснить. Только заберите меня отсюда, — сказал Рэделл.
Он встряхнулся, прогоняя сон, и с трудом поднялся на ноги, уверенный, что сделал важное открытие. Он только теперь понял, что борется за свою жизнь точно так же, как миллиарды других людей боролись во все времена, как будут вечно бороться, хоть им и дано строить небывалые космические корабли.
Он не собирается умирать. Легко он не сдастся.
Прежде всего нужно разжечь огонь. В кармане брюк, кажется, была коробка спичек.
Он быстро стащил с себя космический костюм и теперь стоял на снегу лишь в штанах да рубашке. Потом он протоптал снег до земли — и получилась защита от ветра. Он аккуратно сложил стебли для костра и насовал между ними листков из потрепанных «Правил». Поднес зажженную спичку.
Если не загорится…
Но костер загорелся! Маслянистые ветки занялись сразу же и запылали, растопив снег.
Рэделл набрал снегу в шлем и поднес его поближе к огню. Теперь будет у него и вода! Он так низко наклонился над пылающими стеблями, что у него затлела рубашка. Но огонь уже угасал. Рэделл побросал в костер все стебли, что оставались.
Их было немного. Даже если бросить в огонь наполовину готовую лыжу, то и этого хватит ненадолго.
*
— Вы знаете, что она мне сказала? Нет, правда, хотите знать, что она сказала? Она сказала…
— Срочно! Крайне срочно! Всем долой из эфира! Послушайте, Рэделл, это Объединенная Электрическая. За вами послан корабль с Луны Вы слышите нас?
— Слышу. Когда он будет здесь? — спросил Рэделл.
— Вы нас слышите, Рэделл? У вас все в порядке? Отвечайте, если можете.
— Я слышу вас. Когда придет корабль…
— Мы вас не слышим. Считаем, что вы еще живы. Корабль будет у вас через десять часов. Держитесь, Рэделл!
Десять часов! Огонь почти угас. Рэделл принялся пилить стебли. Но он не успевал напилить новых, как костер угасал. Снег в шлеме растаял. Он выпил воду залпом и еще глубже протоптал снег вокруг огня. Закутался в костюм и приник к затухающему костру.
Десять часов!
Ему хотелось сказать им, что костюм замечательный. Да только вся беда в том, что Венера заставила его вылезти из этого костюма.
Ветер ревел над головой, не касаясь Рэделла в его укрытии. От костра остался лишь один крошечный язычок пламени. Рэделл в тревоге озирался: хоть бы что-нибудь отыскать для костра на этой равнине.
*
— Держись, старина. Мы близко. Всего семь часов с половиной! Сожгли все горючее. Да не беда. Они послали к нам специальный корабль с горючим. Ну, вот мы и здесь.
Яркое пламя полыхнуло на сером небе Венеры и понеслось к молчащей громаде «Элгонквина».
— Ты слышишь нас, парень? Ты жив? Мы уже почти сели.
Корабль сел совсем рядом с «Элгонквином». Трое выбрались из него и спрыгнули в глубокий снег. Четвертый сбросил вниз несколько пар лыж.
— Да, он был прав насчет лыж, верно? — Они стояли все вместе и внимательно вглядывались в прибор, который был прикреплен у одного из них на запястье.
— Радио у него еще работает. Пошли!
Они помчались по снегу, в спешке толкая друг друга. Через милю пошли медленнее, но курс держали верный — их вел радиокомпас.
Потом они увидели Рэделла, скорчившегося над крохотным костром. Радио валялось в нескольких ярдах от него, видно, там он его и бросил.
Они подошли вплотную к Рэделлу, и он поднял голову и взглянул на них, пытаясь им улыбнуться.
Они увидели на снегу разодранный космический костюм.
Рэделл поддерживал огонь в костре кусками подкладки самого лучшего и самого дорогого космического костюма из всех когда-либо созданных человеком.
Перевод с английского Н. ЛОБАЧЕВА
Андрей ЯКОВЛЕВ, Яков НАУМОВ
ТОНКАЯ НИТЬ
Рисунки П. ПАВЛИНОВА
ГЛАВА 1
Майор Миронов придвинул к себе коричневую папку, на которой стояло: «Дело №…»
В папке находились десятка полтора-два документов, не больше. Сколько он ни вчитывался в материалы дела, ему никак не удавалось нащупать ту нить, ухватившись за которую можно было начинать расследование.
«На ком в первую очередь сосредоточить внимание? — думал Миронов. — Кого прежде всего изучать? Черняева? Сомнительно. Да, поведение Черняева, если верить Самойловской, казалось странным. Зачем ему, человеку обеспеченному, понадобилось сбывать импортные дамские вещи? Черняев, коммунист, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих орденов, крупный строитель, совершенно не был похож на человека, способного совершить преступление против Советского государства.
Самойловская? Ничего не скажешь, с нее все началось. И все же Андрей был уверен, что Самойловская — фигура случайная, что внимания органов Государственной безопасности она не заслуживает.
Кто же тогда? Автор записки? Безусловно, Но как с него начинать, если кто он или, вернее, она — неизвестно. Где и как этого автора искать? Если и есть какая-то ниточка, то она так тонка, так малоосязаема».
Миронов закрыл папку и попытался проследить за всем ходом дела, как оно ему рисовалось.
Началось все с того, что возле одного из комиссионных магазинов была задержана с поличным некая Самойловская, оказавшаяся матерой спекулянткой. В ее объемистой сумке обнаружили ряд предметов дамского туалета заграничного происхождения, а также старинные украшения, являвшиеся предметами антиквариата.
Сотрудники милиции без труда определили, что вещей подобных тем, которые пыталась сбыть Самойловская, в нашей торговой сети не бывает. Видимо, тут не обошлось без контрабанды. В сочетании с антикварными ценностями все это выглядело и вовсе подозрительно.
При тщательном осмотре вещей, изъятых у Самойловской, под подкладкой одной из курточек обнаружили клочок бумаги, провалившийся туда из прохудившегося кармана. Это был обрывок какого-то письма или записки: ни начала, ни конца, ни одной законченной фразы. Торопливым женским почерком было написано:
«…русские не знают и не узнают…
…дете вести себя хорошо. Что…
…выполнять задания…
…тать предателем…»
Самойловская, конечно, не знала об этом клочке бумаги. Но как попали к ней куртка и другие вещи?
На допросе в милиции спекулянтка показала, что вещи, с которыми ее задержали, были вручены ей для продажи одним из ее знакомых — инженер-подполковником Черняевым, ответственным работником какого-то строительства в городе Крайске. Какого именно — она не знает.
Органы милиции сообщили о показаниях Самойловской в Крайск и запросили сведения о Черняеве — существует ли такой? Из полученного ответа, из справки, характеристик, анкет, автобиографии Черняева явствовало, что жизненный путь инженер-подполковника был безупречен.
Капитон Илларионович Черняев родился в 1915 году в глухом сибирском селе. Окончив сельскую школу, подростком уехал в город на заработки. Работал и учился: окончил вечерний рабфак. Затем — Москва. Военно-строительная академия, армия. Всю войну на фронте: сначала в саперных войсках, затем у партизан. Ранение, снова фронт и опять саперные части. Имеет ряд правительственных наград. Холост.
После окончания войны — стройки, стройки и снова стройки. Недавно уволился в запас. В Крайске около двух лет, является одним из руководителей строительства особого назначения.
Не поймешь, что свело его с Самойловской, откуда взялись у него дамские вещи и почему он решил их сбыть, да еще таким странным путем: в другом городе, при посредстве спекулянтки.
Впрочем, можно ли верить Самойловской, не пытается ли она спрятаться за широкую спину инженер-подполковника? Органы милиции все материалы, связанные со странным клочком бумаги, в том числе и результаты проверки Черняева (ведь куртку-то, как утверждала Самойловская, она получила от него), передали в Комитет Государственной безопасности.
Это случилось три дня тому назад. В тот же день коричневая папка, в которой теперь были подшиты все материалы, очутилась на столе у майора Миронова. К папке была приколота записка, написанная рукой начальника управления, генерала Васильева.
«Тов. Миронов, ознакомьтесь с материалами дела, допросите задержанную и доложите ваши соображения».
Самойловскую Миронов допросил, но ничего интересного этот допрос не дал. Она продолжала настаивать, что вещи, с которыми ее задержали, принадлежат Черняеву. По словам Самойловской, она ездила в Крайск навестить знакомых. Там случайно повстречалась с Черняевым, которого знала раньше. Он будто бы зазвал Самойловскую к себе в гости, упросил взять кое-что из принадлежавших ему вещей и продать в Москве. Чьи они, эти вещи, как попали к Черняеву, Самойловская не могла сказать.
Что касается Черняева, так о нем Самойловская знала только одно: «большой человек», «крупный начальник». И все.
Мысли Миронова прервал телефонный звонок:
— Товарищ Миронов? — послышался в трубке голос генерала. — Прошу…
Захватив папку с материалами, Миронов направился к генералу.
Вряд ли кто не знавший профессии Семена Фаддеевича Васильева, встретив его на улице, в театре или в дружеской компании, принял бы его за боевого, умудренного опытом чекиста, настолько мирно и безобидно он выглядел. Лицо его, лицо типичного русского интеллигента, излучало добродушие. Добротный костюм (генерал обычно ходил в штатском) сидел на несколько располневшей фигуре чуть мешковато. Густые, тронутые сединой белокурые волосы слегка вились. Глаза прятались за толстыми стеклами очков, и не всякому доводилось видеть, сколь пронзителен и суров становился порой его взгляд.
Миронов докладывал сжато, скупо, взвешивая каждое слово. Пока он излагал обстоятельства дела, генерал успел бегло просмотреть содержимое папки, отложил ее в сторону и, опершись подбородком о ладонь, внимательно слушал. Когда Миронов перешел к выводам, заговорил о том, что связь между автором таинственной записки и таким человеком, как Черняев, представляется сомнительной, правая рука генерала легла на стол, пальцы принялись выбивать дробь. Дробь становилась все чаще, чаще. Миронов насторожился. Эта привычка генерала была известна каждому сотруднику управления. Если генерал забарабанил по настольному стеклу, значит его что-то встревожило, что-то пришлось ему не по душе.
— Простите, — внезапно перебил Миронова генерал, — а вы представляете себе, чем занимается Черняев?
— Примерно, — осторожно ответил Андрей. — Ровно настолько, насколько об этом говорится в справках. Черняев — один из руководителей крупного строительства под Крайском. Насколько мне известно, это строительство специального назначения.
— У нас есть данные, что одна из разведок что-то пронюхала о строительстве в Крайске. История с Черняевым приобретаем поэтому своеобразную окраску. Может быть, это и есть та нитка, которую мы ищем.
— Надо полагать, работу на подобном строительстве, — заметил Миронов, — доверяют людям проверенным. Следовательно, Черняев…
— Да при чем здесь Черняев? — недовольно поморщился генерал и вновь забарабанил пальцами по столу. — Разве в нем дело? Вернее, не столько в нем, сколько в том, что делается или может делаться вокруг него. Задумайтесь над следующим: судя по всему, Черняев не чужд соблазнов. Доказательство — вся эта неблаговидная история с попыткой сбыть через спекулянтку заграничные тряпки. Да и как они к нему попали? Некрасиво все это! Какие же напрашиваются выводы? Можно предположить и так, что некая иностранная разведка раздобыла кое-какие сведения о Черняеве, узнала о его слабостях и пытается к нему подобраться. Конечно, это всего лишь предположение, требующее тщательной проверки. Почему оно может возникнуть? Попробуем разобраться: по меньшей мере странная, скажем так, запись на клочке бумаги, обнаруженном за подкладкой куртки, сделана женской рукой. Так?
Миронов молча кивнул.
— Куртка эта до того, как попасть к Самойловской, побывала у Черняева? Следовательно, можно предположить, что возле него была, а возможно, и ныне находится женщина, заслуживающая самого серьезного внимания. Заметим, кстати, что именно она и могла толкнуть Черняева на грязную сделку с Самойловской. Ваши задачи: первое — найти эту женщину, автора записки, узнать, кто она такая. Второе — поскольку не исключено, что Черняев попал в поле зрения иностранной разведки, надо позаботиться о его безопасности, обеспечить ему нормальные условия работы и жизни. А для этого следует изучить окружение Черняева, присмотреться к образу его жизни и в зависимости от результатов делать окончательные выводы. Ну, и, наконец, третье — надо выяснить происхождение заграничных вещей и антикварных ценностей. Вот ваши задачи. Решить их можно только в Крайске, так что готовьтесь к отъезду. Начальнику Крайского управления КГБ полковнику Скворец-кому я звонил, предупредил о вашем приезде.
Скворецкого держите в курсе всех дел. Он вам поможет. В случае чего непредвиденного звоните мне без стеснения, докладывайте. Теперь, пожалуй, все. Вопросы будут?
— Никак нет, Семен Фаддеевич, все ясно. — Миронов поднялся. — Когда разрешите выехать?
— А чего тянуть? — спросил, в свою очередь, генерал. — Сегодня и выезжайте. Желаю успеха.
ГЛАВА 2
Близился полдень, когда за окном вагона замелькали, то приближаясь, то отдаляясь, громады заводских корпусов, муравейники строек, ажурные стрелы башенных кранов. Поезд подходил к Крайску…
С вокзала Миронов прошел прямо к начальнику управления Кириллу Петровичу Скворецкому.
Скворецкого Миронов знал давно, много лет: их свела война. Кирилл Петрович Скворецкий, работавший до войны в управлении НКВД по Смоленской области, во время оккупации фашистами Смоленщины возглавил одно из партизанских соединений. Именно сюда, к этому партизанскому соединению, и прибился зимой 1941/42 года вчерашний школьник Андрюшка Миронов, потерявший с приходом гитлеровцев сначала отца, затем мать.
Андрюшка прижился в отряде. Шустрый, не по годам смышленый парнишка, лютой ненавистью возненавидевший гитлеровцев, сначала находился при штабе соединения, а со временем стал одним из лучших партизанских разведчиков.
Пожалуй, именно тогда, в ту партизанскую годину, зародились у Андрея Миронова качества, которые помогли ему со временем стать хорошим чекистом, искусным контрразведчиком.
С изгнанием фашистских захватчиков со Смоленщины, Орловщины, Брянщины партизанское соединение, которое возглавлял Скворецкий, прекратило свое существование. По настоянию Кирилла Петровича Андрей Миронов вернулся к учебе, только он пошел не в обычную среднюю школу, а при помощи того же Скворецкого поступил в военное училище пограничников. Затем — служба на границе, Дальний Восток, Средняя Азия. В начале 50-х годов Андрей Миронов был направлен на работу в Министерство Государственной безопасности в Москву…
Расставшись в 1943 году с Кириллом Петровичем, Андрей не порывал с ним связи: нет-нет, а встречался; хотя и редко, но переписывался. Последние несколько лет он Скворецкого не видел и теперь был рад, что именно под его руководством предстояло работать.
— Ну-ка, где ты там, брат, покажись, каков стал? — взволнованно гудел Скворецкий, втаскивая Миронова за руку в кабинет и любовно оглядывая со всех сторон.
— Нет, — продолжал полковник, усаживая Андрея на диван и опускаясь рядом, — ничего не скажешь: молодцом! И не изменился почти, совсем молодой еще. Сколько же тебе теперь? Тридцать стукнуло?
— Что вы, Кирилл Петрович, — смущенно улыбнулся Андрей. — За тридцать-то перевалило.
— Да, — вздохнул Скворецкий. — Ну давай выкладывай, с чем приехал. В общих-то чертах я знаю. Семен Фаддеевич мне говорил, когда звонил, да и наши товарищи докладывали, но надо бы знать подробности.
Андрей принялся обстоятельно рассказывать.
Скворецкий внезапно прервал его на полуслове.
— Стой, погоди. Вот вы, судя по твоим словам, ломали там в Москве голову над тем, откуда взялся этот клочок бумаги, кто писал всю эту тарабарщину, а чего тут мудрить? Курточка, по всей вероятности, принадлежала супруге Черняева. Надо полагать, и записка ее.
Миронов опешил.
— Позвольте, Кирилл Петрович, позвольте. Какая супруга? Черняев же холостяк.
— Холостяк? Откуда ты взял? Нет, он женат. Хотя… Хотя теперь, может, и действительно холостяк.
— Вы что, Кирилл Петрович, шутите: не то женатый, не то холостяк? Ерунда какая-то. Я же сам его анкеты смотрел, и везде ясно сказано: холост, женат никогда не был. Правда, последняя анкета заполнена около двух лет назад, перед выездом Черняева в Крайск. А справка самая последняя — проживает по такому-то адресу. Один.
— А он как раз и женился около двух лет назад, накануне своего приезда в Крайск.
— Накануне приезда в Крайск? Ну, тогда ясно. Но почему вы говорите, что он теперь холост, когда он уже два года как женат?
— Это, брат, целая история. Правда, узнал я ее всего день назад. Бросила его жена. Сбежала. Месяца этак три-четыре назад. Да как-то так некрасиво, обманом. Даже вещичек своих не взяла. Черняев ждал-ждал, не дождался. Переживал мужик здорово. А тут еще эти вещи… Напоминают. Решил от них избавиться. В это время подвернулась Самойловская… Остальное ты знаешь. Вот я и думаю: не этой ли самой дамочки, бывшей жены Черняева, записочка? Как полагаешь?
Андрей, внимательно слушавший Скворецкого, не спешил с ответом. Его сейчас интересовало другое.
— Кирилл Петрович, — спросил он, — можно задать вопрос? Откуда вам известна вся эта история: сбежала, обманула?
Скворецкий замешкался, крепко ото лба к затылку провел ладонью по выбритой до глянца голове и смущенно кашлянул.
— Тут, брат, — сказал он, — накладка получилась.
— То есть? — встревожился Миронов. — Какая еще накладка?
— Видишь ли, когда наше Крзйское управление милиции получило сообщение о задержании Самойловской, о том, что она ссылается на Черняева, ребята взяли да и пригласили на беседу самого Капитона Илларионовича. Нас поставили в известность, когда он уже был у них. От него и узнали о всех его семейных неурядицах. Ну, а он узнал об аресте Самойловской, о том, что ведется следствие. Глупо, конечно, получилось, да что теперь поделаешь?
— А о записи, об этом клочке бумаги ему говорили? — взволнованно спросил Миронов.
— Нет, — успокоил его Скворецкий. — Я и сам узнал это только от Семена Фаддеевича.
Андрей не мог скрыть своего недовольства. В самом деле, не успели начать расследование, а о нем уже знают, и не кто-нибудь, а человек, сам, что ни говори, как-то причастный к этой истории. Скверно!
По совету Скворецкого Андрей решил вести дальнейшее расследование совместно с сотрудником Крайского управления КГБ Василием Николаевичем Лугановым, по словам Кирилла Петровича, дельным и толковым работником. Прямо от Скворецкого Миронов к нему и направился.
С первого взгляда Луганов Миронову не понравился: он показался Андрею медлительным, вяловатым. Однако вскоре Миронов понял, что Луганов отнюдь не был тугодумом — наоборот, соображал он быстро, хотя и не спешил навязывать собеседнику свое мнение, не лишен был чувства юмора и обладал, судя по всему, твердым характером.
Поскольку Луганов участвовал в беседе с Черняевым, Миронов поинтересовался, какое тот на него произвел впечатление.