Витор очнулся и потер ушибленную голову.
Кровь ацтека. Том 2. Наследник
— Тогда все ясно, — спокойно произнес Барнетт. — Я не мог понять, как наш прямоугольный друг выдерживает ускорение при взлете. Мы не видели на борту ничего, к чему бы он мог пристегиваться. Значит, он престо плавает в масле, которое автоматически заполняет пилотский отсек, когда корабль готов к взлету.
— А почему не открывалась дверь?
— Разве не ясно? — ласково, будто ребенку, улыбнулся Барнетт. — Зачем ему заливать маслом весь корабль? Вдобавок это еще одна дополнительная гарантия от случайной утечки.
— Но мы не можем взлететь.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
— Почему? — поинтересовался Барнетт.
Плавая в море знаний,
Я жил в мире невежества и страха.
— Я еще не научился дышать под толстым слоем масла. А оно будет натекать, как только я включу двигатели.
— А вы откройте сток и привяжите к чему-нибудь рычаг регулятора, чтобы сток оставался открытым. Масло будет стекать так же быстро, как набираться.
71
— Что ж, попробуем, — уныло согласился Эйджи.
Так начался следующий этап моей жизни: полировка шершавой души уличного мальчишки lépero для превращения его в благородного испанца.
Он переоделся и, последовав совету капитана, обнаружил, что жидкость не поднимается выше полутора дюймов. Установив регулятор ускорения на минимум, Эйджи нажал кнопку взлета.
— Ты научишься ездить верхом, фехтовать, стрелять из мушкета, есть с помощью вилки и танцевать с дамами. Может быть, попутно и ты меня чему-нибудь научишь, — заявил дон Хулио. — Надеюсь, что эта затея не закончится в конце концов тем, что голову твою выставят на городских воротах.
И кому же, как вы думаете, предстояло стать моим наставником? Кому, как не человеку, который похвалялся, что убил сотню мужчин, любил тысячу женщин, штурмовал крепостные стены, поливал кровью палубы кораблей и сочинял баллады и пьесы, заставлявшие рыдать суровых воинов!
Матео не пришёл в восторг от этого нового поручения, тем паче, что мы оба стали настоящими узниками на гасиенде дона Хулио, а появляться в столице нам было запрещено.
Кален с грустью проводил взглядом взлетевший корабль. Он так и не нашел в себе сил подложить бомбу. Законы многовековой давности трудно преступить за несколько часов.
Честно говоря, мы оба не вполне понимали, какими соображениями при этом руководствовался дон Хулио. Допустим, он не пускал Матео в Мехико потому, что для того было по-прежнему небезопасно показываться в столице — судья, который хотел его повесить, всё ещё находился при должности. Но с какой стати дон Хулио отправил меня на гасиенду и поселил там под видом своего кузена?
Кален не впал в отчаяние. Он не собирался сдаваться. Он будет цепляться за жизнь до последнего вздоха, будет надеяться на один шанс из миллиона, что на планету прилетит другой корабль!
— Ты ему нравишься, — сказал Матео. — Дон Хулио, как converso, сам претерпел немало несправедливостей. Он сочувствует угнетённым и в отличие от меня видит в тебе нечто большее, нежели просто лживого, вороватого lépero.
Кален сообразил, что из очистительной жидкости можно легко изготовить заменитель воздуха. Этого ему хватит на несколько дней. Если бы еще суметь вскрыть керловый орех…
Мы оба подозревали, что помимо желания вознаградить нас за нанесение смертельного удара воителям-Ягуарам у дона Хулио имелись также и какие-то иные мотивы, и порой задавались вопросом, уж не задумал ли он дать нам новое, ещё более опасное поручение, для которого требовались проверенные люди. Поручение настолько рискованное, что никто другой, кроме нас, за него бы просто не взялся.
Дон Хулио владел двумя большими домами: одним на гасиенде в пятидесяти лигах к югу от Мехико, а другим — в самой столице Новой Испании. Впоследствии я узнал, что когда он не путешествовал, то большую часть времени проводил на гасиенде, тогда как его жена предпочитала жить в столице.
Придя в себя, Эйджи обнаружил, что, прежде чем потерять сознание, он машинально успел вдвое уменьшить ускорение. Только это и спасло ему жизнь.
Согласно первоначальным установкам encomiendas, индейцы должны были платить конкистадорам дань. Их также часто заставляли работать на хозяина и клеймили как рабов. Но постепенно стала складываться система гасиенд, земельных владений. Иные гасиенды были такими же большими, как и крупные encomiendas, включая в себя целые деревни или даже небольшие города. А рабство индейцев отменили, так же как клеймение и дань, хотя, по существу, они всё равно работали на хозяев практически даром. Индейцы были привязаны к земле. Земля кормила их, одевала и защищала. А земля отныне принадлежала испанцам. Фактически в Новую Испанию была перенесена из Европы феодальная система: дворяне, владевшие поместьями, существовали за счёт крестьян, работавших на их земле.
Но ускорение, равное почти нулю по шкале, было все равно невыносимым. Эйджи открыл дверь и выполз из своего отсека.
Лишь немногие владельцы гасиенд действительно прожинали в собственных огромных поместьях. Большинство, как, например, жена дона Хулио, большую часть года проводили в Мехико, где могли наслаждаться удовольствиями и удобствами жизни в одной из величайших столиц мира. Необычные отношения между доном Хулио и его женой — супруги жили порознь большую часть времени — не обсуждались, но, в конце концов, я выяснил, почему учёный сеньор предпочитал держаться подальше от этой особы с непростым нравом.
Ремни, удерживавшие Барнетта и Витора, лопнули при взлете. Витор еще только приходил в себя, а Барнетт с трудом выкарабкивался из-под груды покореженных ящиков.
Гасиенда дона Хулио простиралась далеко — во всех четырёх направлениях. До границ её нужно было ехать верхом целый день. Попокатепетль, Курящаяся Гора, и Истаксиуатль, Белая Женщина, — два великих вулкана, заснеженные вершины которых пронзают сами небеса, — были оба видны из комнаты в большом усадебном доме, где меня поселили. Любуясь вулканами, я всегда вспоминал удивительную ацтекскую легенду, рассказанную мне Целителем.
— Что за шутки? — тяжело выдохнул он. — Я же ясно сказал: «С минимальным ускорением»!
Истаксиуатль была дочерью некоего владыки ацтеков, во владения которого вторглись враги. Чтобы защититься от них, он собрал всех своих воинов у подножия великого храма Уицилопочтли, бога войны.
— Я взлетел с ускорением вдвое меньше минимального! — ответил Эйджи. — Посмотрите сами.
— Истаксиуатль — самая прекрасная девушка в нашей стране, — сказал он воинам. — Тот из вас, кто проявит наибольшую храбрость на поле брани, возьмёт её в жёны.
Попокатепетль был самым храбрым и самым сильным из воинов. И этот юноша давно любил Истаксиуатль, но не осмеливался к ней подойти, поскольку происходил из незнатного рода — его отец был простым земледельцем. Попокатепетль занимал в обществе столь низкое положение, что не имел права даже смотреть на дочь вождя и при её появлении вынужден был отводить взгляд.
Барнетт вошел в пилотский отсек и быстро вернулся.
Истаксиуатль узнала о его любви, и с некоторых пор они тайно встречались в саду близ её покоев, когда Попокатепетль нёс во дворце стражу. И вот разразилось сражение, в котором Попокатепетль оказался самым могучим воином; он повернул прилив битвы вспять и прогнал врагов от стен родного города. Но отважный юноша этим не ограничился: он преследовал врагов за пределами городских стен и изгнал их из страны.
— Плохо дело, — сказал он. — Этот корабль рассчитан на ускорение втрое большее, чем наше. Видимо, на их планете слишком сильная гравитация, и для взлета требуется колоссальная скорость.
В стенах что-то щелкнуло.
Тем временем придворные завистники стали убеждать владыку, что брак его единственной дочери с простым солдатом, сыном крестьянина, будет оскорблением для правящего дома и всей знати. Правитель послал к Попокатепетлю убийц, а сам предусмотрительно сказал дочери, что Попокатепетль якобы погиб в сражении.
— По-моему, становится теплее, — простонал очнувшийся Витор.
Сердце девушки не перенесло утрату возлюбленного, и она умерла от горя раньше, чем вернулся расправившийся с убийцами Попокатепетль. Когда герой узнал, что его любимая умерла из-за вероломства родного отца, он убил правителя, перебил всю знать, выстроил среди поля величественный храм и положил тело возлюбленной на его вершину, поместив над ним факел, чтобы Истаксиуатль всегда было светло и тепло. Второй такой же храм он воздвиг для себя и под таким же факелом присоединился к своей возлюбленной в смерти.
— Да и давление тоже растет, — сказал Эйджи и устремился к пульту.
Барнетт и Витор проводили старого пилота взволнованными взглядами.
Прошло много лет, храмы превратились в высокие горы и покрылись вечными снегами, но внутри их продолжает гореть неугасимое пламя любви.
— Я ничего не могу поделать! — крикнул Эйджи, утирая пот с раскрасневшегося лица. — Температура и давление регулируются автоматически. Видимо, они настраиваются до «нормального» уровня после взлета.
Что касается меня самого, то я так и не забыл ту девушку в карете, которая спасла мне жизнь в Веракрусе. Когда я смотрел на вулкан Истаксиуатль, он напоминал мне голову, груди и ноги спящей женщины. Интересно, какой женщиной стала эта девушка, Елена?..
— Отключите их как-нибудь, черт возьми! — крикнул Барнетт. — Или вы хотите, чтобы мы изжарились?
Земля гасиенды была не слишком плодородной, но зато по её территории протекала река. Близ реки выращивали пшеницу, маис, бобы, перцы и тыквы, а более засушливые участки отводились под кактусы для пульке и традиционные индейские культуры. Домашний скот пасся свободно по всей территории гасиенды. Животных выращивали главным образом ради выработки кожи, потому что перевозка мяса, даже засоленного, на большие расстояния не окупалась. Кур и свиней разводили для обеденного котла, разнообразить меню позволяла также охота на оленей и зайцев.
— Терморегулятор уже стоит на нуле, — ответил Эйджи. — Больше ничего сделать нельзя.
— Какова же нормальная температура для этого дурацкого инопланетянина?
Большой господский дом находился на вершине холма, возвышенности, имевшей форму монашеской тонзуры. У подножия холма, вдоль берега реки, тянулась маленькая индейская деревушка, состоявшая примерно из шестидесяти йакатль — глинобитных хижин. Никаких рабов во владениях дона Хулио не было.
— Даже страшно предположить, — ответил Эйджи. — Корабль построен из необыкновенно термоустойчивого материала. Он способен выдержать давление в десять раз больше, чем земные корабли. Сопоставьте эти данные и…
— Рабство — это мерзость, — заявил дон Хулио, когда я однажды спросил его, почему он не использует рабский труд. — Мне стыдно признаться в том, что мои соотечественники, португальцы, занимают ведущее место в этом отвратительном промысле — работорговле, охотясь за бедными африканцами, как за зверьем, и снабжая ими тех, у кого достаточно золота. А ещё мне стыдно признать, что многие рабовладельцы — жестокие и злобные люди, которые получают удовольствие от власти над другим человеческим существом. Они и рабов-то покупают не столько ради выгоды, сколько чтобы потешить своё властолюбие, а зачастую и похоть. Многие из этих людей сожительствуют не только со своими рабынями, но даже и с собственными внебрачными дочерями, ничуть не задумываясь о том, что совершают насилие и кровосмешение.
— Но должно же это как-то выключаться! — не выдержал Барнетт.
Аййо, я хорошо знал, как обращаются с рабами, ибо частенько видел их на улицах и во время наших с отцом Антонио визитов на сахарные плантации. И ещё я прекрасно помнил, как освободил раба по имени Янага, которого хозяин собирался оскопить.
Металлический пол раскалился уже почти докрасна.
— Отключите его! — заорал Витор.
Раз в месяц на гасиенду приезжал, чтобы провести службу в маленькой часовне, стоявшей у подножия холма, и совершить нужные требы, священник. После каждой встречи с ним Матео долго плевался.
— Не я сделал этот корабль, — начал оправдываться Эйджи. — Откуда мне знать…
— Множество его отважных собратьев принесли индейцам Бога и цивилизацию. Однако для этого святоши есть только рай и ад, и ничего между ними. Любой проступок, пусть даже самый мелкий, этот дурак считает смертным грехом. Ему повсюду мерещатся демоны и дьяволы. Да он бы выдал святой инквизиции собственного брата, случись тому пропустить исповедь.
— Отключите! — завизжал Витор, хватая Эйджи за горло. — Отключите!
Матео понять было можно — при виде его священник спешно крестился и призывал Пресвятую Деву, точно повстречался с дьяволом. Что же до меня, то ко мне святой отец отнёсся как к обращённому, решив, что раз я довожусь кузеном дону Хулио, то у меня должны быть еврейские корни. Естественно, что на исповеди я не стал ему ничего о себе рассказывать, а вместо этого придумал несколько мелких грешков, чтобы священнику было что отпустить. Не сомневаюсь, Господь простит этот невинный обман. Он был просто необходим, ибо дон Хулио настаивал на том, чтобы мы с Матео регулярно посещали церковь, ему не нужны были на гасиенде безбожники.
— Отпусти меня! — Эйджи схватился за бластер. Внезапно его осенило, и он выключил двигатели.
72
Щелканье в стенах прекратилось, и помещение стало остывать.
— Что случилось? — удивился Витор.
Каждый день все мужчины деревни отправлялись верхом ухаживать за скотиной или пешком работать на полях. Некоторые женщины оставались дома нянчить детей и печь тортильи, в то время как другие поднимались на холм, чтобы стряпать и убираться в большом господском доме. Матео стал надзирать за индейцами vaqueros, а я учился пасти скот. Не всё давалось так просто: один бык преподнёс мне весьма болезненный урок.
— Температура и давление падают, когда двигатели не работают, — пояснил Эйджи. — Пока не включены двигатели, мы в безопасности.
Жители городов, таких как Мехико или даже Веракрус, полагались на защиту вице-короля и его армии, но правление вице-короля фактически не простиралось за пределы больших городов и основных дорог. Владельцам гасиенд приходилось самим заботиться о своей безопасности, и их усадьбы, как и дома, представляли собой настоящие крепости. Стены складывали из того же самого глинобитного кирпича, что и индейские хижины, но делали их во много раз толще и выше. Чтобы обеспечить надёжную защиту от грабителей — банд метисов, беглых рабов и ренегатов испанцев, — требовалось делать стены настолько толстые, чтобы их невозможно было пробить выстрелом из мушкета, и настолько высокие, чтобы на них нельзя было взобраться. Внутри в качестве опорных конструкций использовались деревянные балки, но снаружи древесины видно не было — только камень или кирпич.
Воцарившееся молчание нарушил Барнетт:
Внутри подобных построек три четверти пространства занимали жилые помещения в форме буквы «L»; кроме того, там имелись просторный внутренний двор и небольшая конюшня. Скот, за исключением лошадей господ и всех быков, которые использовались для работ на ранчо, держали в загонах рядом с деревней. Снаружи располагались также сараи и мастерские, где изготовляли почти всё необходимое для ведения хозяйства — от подков и сбруи до плугов.
— Итак, мы влипли?
Во внутреннем дворе всегда росло множество деревьев, зелёные вьющиеся растения и цветы взбирались по стенам и расцвечивали своими яркими красками всё, кроме камней, которыми был вымощен двор.
— Да, — подтвердил Эйджи. — Двигаясь по инерции, мы достигнем ближайшей планеты не раньше, чем через три года.
Именно сюда, в эту крепость, замок, маленькое феодальное королевство, я и прибыл, надеясь совершить чудесное превращение из гусеницы-метиса в бабочку-испанца.
— Придется вернуться на наш корабль.
Дон Хулио решил обучать меня различным наукам, медицине и инженерному делу. И если его самого отличал подход учёного профессора — спокойные дискуссии и список книг, которые следовало прочесть, как будто я учился в университете, — то другим моим преподавателем был сущий безумец.
Подавив вздох облегчения, Эйджи переключил автопилот на новый курс.
Матео сделался моим наставником во всём, что касалось подготовки настоящего кабальеро: он учил меня верховой езде, владению шпагой и кинжалом, стрельбе из мушкета, танцам, любовным ухаживаниям и даже тому, как правильно вести себя за столом и обращаться с ножом, вилкой и тарелкой (все столовые предметы в этом доме были сделаны из серебра). Мне пришлось с трудом пересиливать инстинкт, призывавший поскорее набить под завязку желудок, ибо я вечно опасался, что следующий приём пищи наступит не скоро — сказывалось постоянное недоедание.
— Вы думаете, что этот тип вернет нам корабль? — спросил Витор.
— Конечно, — убежденно ответил Барнетт. — Ему ведь хочется заполучить назад свой, следовательно, придется покинуть наш.
Хотя, спору нет, Матео обладал всеми внешними признаками благородного сеньора, ему явно недоставало выдержки и терпения дона Хулио. Поэтому за допущенные оплошности мой второй наставник частенько вознаграждал меня тумаками...
— Да, но если он захочет отомстить…
— Мы выведем из строя автоматику, — сказал Барнетт. — Это его немного задержит.
— Ненадолго, — вмешался Эйджи. — Потом он нас все равно догонит.
— Не думаю, — ухмыльнулся Барнетт. — Для нас главное — взлететь первыми. Корпус у этого корабля, конечно, прочный, но вряд ли он выдержит три атомных взрыва.
— Об этом я не подумал, — улыбнулся Эйджи.
Прошло два года, прежде чем я впервые увидел донью Изабеллу, супругу дона Хулио, и встреча эта, в отличие от знакомства с иными его родичами, особого восторга у меня не вызвала. Надо отдать должное, эта женщина была очень красива и отличалась изысканными манерами. Но донья Изабелла была человеком недобрым и крайне тщеславным. Так что в конце концов я понял: это настоящая горгона Медуза со змеями вместо волос, безжалостно обращавшая всех вокруг себя в камень.
— А когда-нибудь мы вернемся, — бодро заключил Барнетт. — Металл, из которого сделан корабль, наверняка кое-чего стоит.
У дона Хулио не было детей, но другие родственники у него имелись: сестра по имени Инес, на пару лет старше его, и её дочь Хуана.
Эйджи включил двигатели и развернул «Индевер-2» в противоположном направлении. Автоматика заработала, и температура стала быстро повышаться. Убедившись, что автопилот взял нужный курс, Эйджи отключил двигатели, и корабль полетел дальше, влекомый силой инерции.
Они не успели вывести из строя автоматику. Перед посадкой Эйджи пришлось снова включить двигатели, и, когда «Индевер-2» опустился на поверхность планеты, астронавты едва успели выбраться наружу. Их тела покрылись волдырями от ожогов, а подошвы обуви прогорели насквозь. Затаившись в лесу, они ждали.
Через некоторое время инопланетянин вышел из их корабля и перешел в свой. Через мгновение закрылись люки.
Когда я впервые увидел сестру своего хозяина, она напомнила мне маленькую пугливую птичку, которая клюёт по зёрнышку то там, то здесь и вечно тревожно оглядывается: нет ли где врагов. Инес никогда не улыбалась и всегда носила чёрный вдовий наряд. Я сперва решил, что это траур по умершему супругу, но потом узнал, что Инес облачилась в этот цвет, когда её муж сбежал со служанкой — это произошло всего за несколько месяцев до рождения дочери. Больше Инес его никогда не видела.
— Ну вот, — Барнетт встал на ноги. — Теперь надо срочно взлетать. Эйджи, ступайте прямо к пульту. Я подсоединю батареи, а Витор задраит люк. Вперед!
Её дочь, Хуана, была на четыре года старше меня. Девушка была гораздо живее матери, которая продолжала оплакивать потерю супруга-негодяя. К сожалению, хотя у Хуаны был острый ум и весёлый нрав, Создатель не одарил её в той же мере и телесно. Она была плоской, как доска, и чрезвычайно хрупкого телосложения. Хуана несколько раз ломала конечности, которые так толком и не срослись, поэтому ходила, опираясь на две трости.
Кален открыл запасной резервуар, и корабль наполнился свежим благоухающим желтоватым воздухом. Несколько минут Кален с наслаждением дышал.
Затем он отобрал три самых крупных керловых ореха и подождал, пока крэкер раздавит их.
Несмотря на слабость тела, она сохраняла удивительно светлое отношение к жизни и обладала умом, который я находил просто феноменальным. Мне с детства внушали, что удел женщины — это лишь дети и домашнее хозяйство, и когда я узнал, что Хуана умеет не только читать и писать, но, подобно своему дяде, разбирается в классической литературе, медицине и даже отчасти в физике, это изумило и восхитило меня. А также невольно напомнило юную девушку, разрешившую мне спрятаться в карете и смело заявлявшую о готовности переодеться мужчиной, лишь бы только получить образование.
Насытившись, Келен почувствовал себя гораздо лучше. Он позволил чейнджеру снять задубевшую наружную оболочку. Лезвие аккуратно ее разрезало, остановившись перед нежной живой кожицей.
Широта и глубина познаний дона Хулио также изменили мои взгляды на жизнь. Этот человек заставил меня понять, что окружающий нас мир невероятно интересен и ставит перед человеком, решившим его познать, воистину увлекательные задачи. Отец Антонио рассказал мне, что более ста лет тому назад, ещё до завоевания испанцами ацтеков, в Европе наступила великая эпоха, когда возродились давно забытые знания и умения. Эта эпоха подарила миру кардинала Франсиско Хименеса де Синсероса, который основал университет в Алькала-де-Энарес, и итальянца Леонардо да Винчи, который был не только великим живописцем, но и выдающимся военным инженером и проектировал фортификационные сооружения и военные машины, а также интересовался анатомией, изучив при этом человеческое тело более основательно, чем учёный-медик.
Кален понял, что рассудок инопланетян помрачился. Как же иначе объяснишь, что они вернулись и возвратили ему корабль?
Дон Хулио, как и великий Леонардо, был человеком разносторонним. Он хорошо рисовал, изучал растения и животных Новой Испании, прекрасно разбирался в медицине, чертил карты, причём не только гор и долин, но также звёзд и планет, и вдобавок был инженером.
Нужно обязательно установить местонахождение их планеты и сообщить о случившемся, чтобы за ними прилетели и вылечили.
Высоко ценя его познания в инженерном деле, вице-король поручил дону Хулио спроектировать большой туннель, чтобы отвести от Мехико воду и защитить город от наводнений. Столица Новой Испании стояла на острове посередине озера Тескоко. Когда начинались сильные дожди, возникала угроза наводнения, и несколько раз во время наводнений город скрылся под водой. Туннель должен был отвести воды из озера и уберечь Мехико от наводнений. Это был самый грандиозный инженерный проект в Новой Испании, да и вообще в Новом Свете. Помню, я очень гордился доном Хулио.
Кален был счастлив. Он не преступил законов мабогийской этики. Он ведь мог оставить в чужом корабле тетнитовую бомбу, вывести из строя двигатели. Но он ничего этого не сделал.
Он только соорудил несколько бесхитростных устройств для поддержания собственной жизни.
¡Ay de mi! В конечном итоге это обернулось для нас трагедией.
Кален проверил приборы и обнаружил, что они в идеальном порядке. Он включил батареи и стал ждать, пока отсек наполнится антигравитационной жидкостью.
Витор первым подбежал к люку. Он бросился внутрь, но тут же отлетел назад.
— Что случилось? — спросил подоспевший Барнетт.
— Меня что-то ударило!
Они осторожно заглянули внутрь.
Хитроумно переплетенные провода тянулись от батарей к стенам. Дотронься Витор до корпуса корабля, он был бы неминуемо убит мощным электрическим разрядом.
Нужно было как-то объяснить моё присутствие в доме. Выдавать себя за индейца я уже не мог, тем паче что моя борода, начавшая расти в раннем возрасте, теперь сделалась густой и пышной, тогда как у индейцев растительности на лице почти нет. Матео попытался убедить меня сбрить бороду, уверяя, что сеньориты предпочитают гладко выбритые лица, о которые можно потереться щёчкой. Но я решил, что раз уж меня превращают из индейца в испанца, то борода не повредит. Правда, если испанские кабальеро чаще всего носили аккуратно подстриженные остроконечные бородки, гармонирующие с усиками, то я отрастил окладистую, скрывающую лицо бороду. К тому же мне казалось, что так я выгляжу старше и солиднее.
Они замкнули смертоносную систему и вошли.
Хуана, племянница дона Хулио, постоянно подшучивала над моей бородой, спрашивая, от возмездия за какое преступление я скрываюсь — или от какой женщины прячусь.
Внутри корабля царил полный хаос. Пол был загроможден беспорядочно разбросанными предметами. В углу валялся согнутый вдвое стальной прут. В довершение разгрома разлитая в нескольких местах кислота совершенно разъела обветшавший корпус «Индевера».
Дон Хулио относительно моей бороды не высказывался. Он также помалкивал насчёт парнишки-метиса из Веракруса, которого разыскивали за ужасные преступления. Дон Хулио и Матео продолжали обходить эту тему — как и прежде — полнейшим молчанием.
В заднем отсеке их подстерегала новая ловушка. Тяжелая дверь была с дьявольским коварством соединена с небольшим стартером. Одно неосторожное движение, и от человека, попытавшегося войти, осталось бы мокрое место.
Я всегда подозревал, что наш хозяин знает гораздо больше, чем показывает. Однажды, зайдя в библиотеку в господском доме на гасиенде, чтобы поговорить с доном Хулио, я застал его стоящим у камина и разглядывающим листок бумаги. При моём приближении он бросил бумагу в огонь. Пока она горела, я успел рассмотреть, что это старое объявление с обещанием награды за голову метиса, известного под именем Кристо Бастард. К счастью, Кристо, уменьшительное от Кристобаль, — имя весьма распространённое как среди испанцев, так и среди индейцев.
Были еще и другие устройства, о предназначении которых никто не мог догадаться.
Полагаю, то, что дон Хулио не стеснялся выдавать меня за двоюродного брата, объяснялось отчасти тем, что его кровь тоже считалась не достаточно чистой. Однажды, защищаясь от учившего меня фехтовать Матео, я поинтересовался, почему кое-кто называет дона Хулио евреем.
— Можем мы все это исправить? — спросил Барнетт.
Эйджи пожал плечами:
— Да потому, что он и вправду происходит из старинной семьи португальских евреев. Вскоре после открытия Нового Света многим евреям пришлось выбирать — покинуть Португалию или принять христианство. И тех conversos, обращённых, которые сменили веру по доброй воле, и тех евреев, которые поступили так только для видимости, некоторое время терпели, поскольку они приносили казне большие деньги. Так продолжалось до тех пор, пока трон в Лиссабоне не унаследовал король Филипп Испанский. Когда давление на них усилилось, многие conversos и marranos, евреи, продолжавшие тайком исповедовать свою религию, перебрались в Новую Испанию. Дон Хулио переехал сюда более двадцати лет тому назад, а затем перевёз также сестру и племянницу. Обращённых часто подозревают в тайной приверженности прежней вере. И даже если их обращение в христианство было истинным, в глазах большинства испанцев и португальцев их кровь всё равно запятнана, независимо от того, как давно приняла крещение их семья.
— Почти все наши инструменты остались на «Индевере-2». За год мы, вероятно, сможем кое-что подлатать, но я не гарантирую, что корпус выдержит.
Я знал кое-что о судьбе евреев и мавров в Испании от отца Антонио. Почти в то же самое время, когда Колумб отправился в плавание, чтобы открыть Новый Свет, король Фердинанд и королева Изабелла приказали евреям покинуть Испанию.
Они вышли наружу.
— До этих событий, — сказал Матео, — евреи и мавры являлись не только самыми богатыми, но и самыми образованными людьми Иберийского полуострова. Чаще всего они были врачами и купцами, и их можно было встретить в любом городе, от самого большого до самого маленького. Однако всем спреям и маврам в Испании и Португалии пришлось либо принять христианство, либо уехать, причём уезжавшим не разрешали брать с собой золото и драгоценности. Моя кровь чиста и христианская вера глубока, но я от души сочувствую евреям и маврам, которым грозили либо смерть, либо изгнание.
«Индевер-2» взмыл вверх.
— Что за мерзавец! — в сердцах выругался Барнетт.
Разумеется, и я сам, будучи метисом, тоже не мог не сочувствовать людям, не обладавшим чистотой крови, limpieza de sangre. Будь я чистокровным индейцем, меня, с моим знанием языков, литературы и медицины, дон Хулио вполне мог бы демонстрировать в качестве примера того, насколько способно облагородить дикаря испанское воспитание, и многие восприняли бы это благосклонно. Но как метис, носитель дурной крови, я бы не только не позабавил gachupines, но и привёл бы их в ярость.
— Трудно предугадать, на что способен инопланетянин, — философски рассудил Эйджи.
Дон Хулио мог бы велеть мне продолжать маскироваться под индейца или даже предстать в виде метиса, каковым я и был. Но он понимал, что, будучи аборигеном или полукровкой, я никогда не смогу совершенствоваться в науках и открыто продемонстрировать свои таланты и познания, а он считал меня способным юношей. Именно поэтому я и превратился в испанца.
Дон Хулио представил меня как дальнего родственника, который приехал к нему после того, как осиротел: обоих моих родителей якобы унесла чума. Поскольку наш хозяин был gachupin, носителем шпор, окружающие приняли как должное, что и я тоже родился на Иберийском полуострове.
Это ж надо — лишь недавно я был прокажённым, отверженным, несчастным изгоем, и вот пожалуйста, стал благородным человеком, носителем шпор.
Жан-Луи КЮРТИС
ИДЕИ НА ПРОДАЖУ
73
Здание вибрировало от треска сотен пишущих машинок, от телевидеофонных звонков — требовательных призывов, несущихся из мира, лишенного идей, новизны, выдумки, — из мира, до отчаяния скучного и бесплодного, обреченного без конца пережевывать одни и те же давным-давно приевшиеся сюжеты и темы. Оскудевший мир непрерывно трезвонил в ПИЦ — Парижский идеогенный центр, и телефон Е-9999 был всегда занят.
— Отбивай влево! — кричал Матео, обрушивая на меня град ударов.
Вскоре я обнаружил, что учиться быть кабальеро труднее, чем учиться быть lépero, и, как ни странно, гораздо более болезненно.
Этим предприятием, в одно и то же время филантропическим и коммерческим, руководил знаменитый Филипп Меркадье — гений, рожденный на исходе двадцатого века. Это он вдохнул новую жизнь в Театр Бульваров, в Черную серию, в Розовую библиотеку. Единственный человек во Франции, да что там — во всем мире, продающий идеи!
— Тебе повезло, сеньор Бастардо, что ты проживаешь в Испанской империи, — заявил Матео, легонько кольнув остриём шпаги меня в плечо.
У меня в руке тоже был клинок, да только обращаться с ним я не умел и мог использовать его разве что в качестве дубинки.
Звонки были словно призывы потерпевших крушение: пишущие машинки стрекотали наперебой; агенты — молодые люди обоего пола, отыскивающие новые идеи, вбегали и выбегали, растрепанные, все время спешащие, мелькая как метеориты. Хозяин рассылал их по столице, по всей стране, и они неустанно выслеживали добычу, гонялись за нею, как охотничьи собаки, чтобы по зову босса явиться и выложить найденное. Весь небоскреб вибрировал, словно живое существо, содрогаясь как в спазме всякий раз, когда с пылу горячая идея падала на стол босса.
— Испанцы — настоящие мастера клинка, — сказал Матео, — и весь мир это знает. Английские свиньи, да сожжёт святой Мигель их души и сбросит в ад, используют короткие толстые мечи для нанесения ударов, в надежде забить противника до смерти. Французы — утончённые бойцы, у них всё сплошь кружева и духи. Впечатление такое, будто они хотят залюбить противника до смерти. Итальянцы — ха, итальянцы! — о, это нахальные бастарды, полные жаркого ветра и бравады. Благодаря скорости и хитрости они почти приблизились к мастерству самих испанцев, но им недостаёт знания той тайны, которая делает нас величайшими фехтовальщиками на земле.
Матео приставил остриё к моему горлу и приблизительно на дюйм приподнял мой подбородок.
Он на самом верхнем этаже, в своем огромном кабинете со звуконепроницаемыми стенами, отделанными плексигласом, со скрытым освещением, стандартными телевидеофоном и диктофоном, автоматизированной кареткой, электронными графиками и диаграммами. Ноги его закинуты на письменный стол из синтетического малахита — функциональная мебель, которую нажатие кнопки превращает то в пневматический диван, содействующий расслаблению мускулов, то в прибор для генетических излучений, повышающих жизнедеятельность организма. Вот он, плотный, крепко сбитый, уверенный в себе, — настоящий хозяин, босс, суперимпресарио. Его простецкий вид умиляет подчиненных: без пиджака, воротничок рубашки расстегнут, галстук развязан, черная прядь падает на глаз, в углу рта торчит сигарета — свой парень, да и только! Вот он, шумный, громогласный, фамильярный, великий специалист по интеллектуальным контактам, всемогущий заправила всей духовной жизни Парижа, божок кинопродюсеров, директоров театров, составителей радиопрограмм, издателей, словом, человек, продающий идеи. Ему пятьдесят лет, у него три собственных вертолета, пять любовниц, десять орденов; он председатель двух административных советов, личность во всех отношениях выдающаяся, пользующаяся широкой известностью.
— Эту великую тайну рыцарских орденов Испании я под угрозой смерти поклялся хранить, ни при каких условиях не раскрывая её никому, в чьих в жилах не течёт испанская кровь. Ты, мой маленький бастард-полукровка, как это ни странно, тоже в какой-то мере являешься испанцем. Но ты должен принести клятву Богу и всем его ангелам, что никогда и никому не раскроешь этот секрет, потому что все на свете хотят сравняться в мастерстве с испанскими меченосцами.
Я был в восторге оттого, что Матео оказал мне честь, собираясь поделиться столь великим секретом. Он отступил на пару шагов и начертил на земле воображаемый круг.
Что он сейчас делает? Разумеется, одновременно многое: разговаривает по телевидеофону с двумя собеседниками сразу, диктует машинистке, отдает приказания, что-то записывает, что-то сортирует… Какая производительность труда! Какой коэффициент полезного действия! Какие организационные способности! Поразительный человек! Если цивилизация до сих пор существует, то лишь благодаря таким умам.
— Это круг смерти. Ты вступаешь в него с танцем клинка.
— Пришлите ко мне агентов седьмого, двенадцатого и тридцать первого! — рычит он, нажав кнопку.
Я уставился на землю, по которой двигалась шпага моего учителя. Танец клинка? Круг смерти? Может, Матео снова приложился к вину дона Хулио?
Он нажимает другую кнопку; начинает светиться молочно-белый экран, на котором четко проступает мужская голова.
— Первым делом тебе следует уразуметь, что существует лишь два типа фехтовальщиков — быстрые и мёртвые.
— Эй, Фернан! — громыхает босс. — У меня есть идея для твоей ультрафиолетовой эротико-спиритической серии!
Его клинок неуловимо промелькнул перед моими глазами.
— К какому типу относишься ты, Бастард?
— Не врешь? — Фернан расплывается в довольной улыбке.
— К быстрым!
— Дружище! Присылай чек, и я пришлю идею.
Я взмахнул клинком, будто рубил дерево, но оружие почему-то вылетело из моей руки, а остриё шпаги Матео упёрлось мне под подбородок. Он чуточку надавил, и мне пришлось встать на цыпочки. По шее побежала струйка крови.
Улыбка Фернана тает.
— Ты мёртв, Чико. Я попрошу Господа дать тебе пожить ещё, чтобы иметь возможность научить тебя сражаться, но, когда твоё обучение закончится, пощады больше не жди. Следующий противник, с которым ты вступишь в поединок, либо убьёт тебя, либо будет убит сам.
— Сколько?
Матео убрал клинок от моего горла.
— Подними свою шпагу.
— Два миллиона. Чуть не даром!
Я нагнулся и взял оружие, вытирая с шеи кровь.
— Встань передо мной, ноги вместе. Теперь сделай шаг в мою сторону. Вытяни клинок как можно дальше от себя и пометь им крайние точки на земле — спереди, сзади, слева и справа.
Лицо Фернана как у человека, которого режут.
Затем Матео, соединив точки, начертил круг, но поставил меня не в центр, а ближе к заднему его краю.
— Это и есть круг смерти. И он не один, таких кругов тысяча, они будут двигаться вместе с тобой, перемещаться вместе с твоим противником. Круг этот подвижный, текучий, напоминающий рябь на воде, пребывающий в постоянном движении. Он непрерывно меняется: течёт то к тебе, то назад, в обратную сторону.
— Дорого, Филипп. Миллион двести, и ни одного су больше.
— Два миллиона, — непреклонно повторяет Меркадье. — Если ты не согласен, я продам ее Альбину-Мишелю.