Миссис Гибсон подняла глаза к небу, затем демонстративно устремила взгляд на мою руку:
— Аполлодор!.. Максим!.. — Она замахала им левой рукой, блеснули на солнце золотые кольца, а правой рукой обхватила сына. Мальчик тоже махал ручкой, уже осознанно радуясь появлению людей, которые обрадовали его мать... Максим стал говорить, что они встречали её на парадной дороге, и тут им сказали, что её несут кружным путём...
— А вы не носите обручального кольца, миссис Уэстерби.
Смех, улыбки, разговоры, немного несвязные... Во дворце Хармиана уже расхаживала у подножья большой лестницы. Маргарита побежала к ней, отдала ей ребёнка, которого Хармиана приняла на руки, приговаривая ласковые греческие словечки. Мальчик отворачивал от неё головку и смотрел на мать. Маргарита возвратилась к нему, поцеловала, сказала, что сегодня же придёт к нему в детскую... Хармиана поглядела на царицу-мать ревниво, прижала пухлую ручку мальчика к своим губам, к большому рту. Маргарита рассмеялась...
Терпеть не могу, как она произносит мою фамилию, но здесь все произносят ее так, поэтому придется смириться. Я осторожно вытащила руку из-под теплой пушистой головки Свонни и протянула, будто мужчине для поцелуя. Хотя не знаю ни одного мужчины, который поцеловал бы мне руку.
Двигалась быстро. Аполлодор и Максим шли, чуть отставая. На ходу спросила Аполлодора, как Библиотека и Мусейон. Он отвечал учтиво, что она сама имеет возможность убедиться в плодотворности его действий, направленных на восстановление этих, как он сказал, «сокровищниц и сокровищ Александрии». Она сказала, что непременно побывает на днях. Спустя два дня она исполнила своё обещание и осталась довольна деятельностью Аполлодора...
— Так оно у вас на правой руке, — удивилась миссис Гибсон. — Это кольцо вашей матери?
Пригласила их трапезовать в малый приёмный зал. Тотчас увидела новый ковёр на стене, перед которой установлено было тронное кресло. Прямоугольный, казавшийся удлинённым, ковёр представлял собою тщательно вытканное изображение знаменитого предка Клеопатры, Птолемея Сотера, изображённого воссевшим торжественно и парадно на троне, а над ним парит орёл, удерживающий в когтях пучок молний... Максим сказал, что этот ковёр выткан его женой. Царица велела ему передать жене благодарность и подарок — ониксовый свой портрет...
— В Дании обручальные кольца носят на правой руке, — холодно заметила я.
Она нисколько не смутилась, это вообще вряд ли ей свойственно.
— ...и почему это меня всегда изображают с таким хищным и диким выражением лица?!.. — Царица смеялась. — Когда-то александрийские ювелиры умели сделать женское лицо таким нежно-загадочным и словно бы затенённым тончайшим покрывалом... Или меня такою и видят в моём городе, видят хищной, жестокой, дикой... — Она произносила слова медленно, будто задумываясь... Потом вдруг снова заговорила весело: — Я люблю мою Александрию! Быть может, я чужая в Египте, в этом чужом, в этом неалександрийском Египте, но в моей Александрии я не могу быть чужой! А если я узнаю, что в моём городе не любят меня, если я узнаю, тогда моя любовь к моему городу сделается для меня ещё слаще, от боли!..
— На вашем месте я бы надела его на левую, если не хотите разговоров.
Максим согласился с ней несколькими небрежными словами. Она велела ему прийти вечером. Всё-таки она устала. И только войдя в спальню, в свою спальню, поняла, что она наконец-то дома! Заснула, будто полетела быстрым летом камешка в огромную темноту. Проснулась, выбрала платье, давно не надёванное, потому что не брала это платье в Рим; надела радостно. Пошла к сыну, поиграла с ним. Удивилась его ребяческой силе; он, казалось, вовсе не устал. Спрашивала его, вспомнил ли он свою детскую и внутренний дворик своих покоев; ей показалось, что теперь он вполне понимает её вопросы. Он ответил серьёзно, что ему кажется, будто он помнит, но, может быть, это только кажется! Она сказала Хармиане, что пора начинать учение царевича. Хармиана заметила коротко, что мальчик ещё совсем дитя!
Кольцо слишком велико. А правая рука у всех немного больше левой. Но я переместила кольцо на левую, пусть даже оно соскользнет и потеряется. Мне-то все равно, но я должна думать о детях. Их не должны упрекать в том, что их мать — непорядочная.
— Оставь! Антос — не простое дитя! Он — будущий правитель. Чем раньше начнёт он учиться, тем лучше!..
Перечитала эти строки и подумала, что не все следовало записывать. Впрочем, кто будет читать это? К тому же по-датски, а датский язык здесь понимают не лучше готтентотского.
Собственные слова послышались напыщенными и тривиальными. Но ведь и возражение Хармианы было не менее тривиально!.. И снова Хармиана смотрела настороженно, говорящими большими глазищами... Они всё же хорошо понимали друг дружку...
Октябрь, 23, 1905
— Что? — спросила Маргарита. — Что? Не пускай её ко мне!.. Ничего с ней не делай, только не пускай её ко мне!.. — Лицо Маргариты детски, плачуще скривилось. — Понимаешь, мне жаль её... — проговорила быстро...
Обе знали: речь идёт о Татиде!
— Это всё римлянин, — сказала Хармиана сухо и зло. И обе знали, что речь идёт о Марке Антонии. — Это всё римлянин. Ты похоже заразилась от него фальшивой жалостью! Это он бегал по городу и кричал: «Цицерон убит, порвите проскрипционные списки!» А потом при тебе делал вид, будто знать не знает, ведать не ведает, как его фурия Фульвия ругается над головой Цицерона!..
— Он знал и не скрыл от меня... — Маргарита понимала, что возражает неуверенно.
— Не скрывал, когда ты его к стенке припёрла!.. — Хармиана примолкла на мгновение, будто ждала возражений, но Маргарита молчала как-то так основательно. — Это фальшивый человек, — продолжила Хармиана, — он сначала совершит жестокое деянье, а после зальётся слезами жалости. И ведь не притворяется!..
— Тогда почему фальшивый? — перебила наконец Маргарита.
— Потому и фальшивый!
— Потому что способен пожалеть?
— Оттого что ты сейчас пожалеешь её, разве ты не прикажешь мне совершить с ней то, что ты прикажешь мне совершить с ней?
Маргарита невольно раскрыла рот широко, по-детски, судорожно, и не могла крикнуть. Но знала, как смотрит сейчас, так страшно смотрит страшными глазами, страшными зелёными глазами!.. И быстрыми шагами больших своих ног вышла Хармиана. И Маргарита легла навзничь на ковёр, чуть ли не упала. И всё было правильно. И она опомнилась и прикинула, что скажут в городе об исчезновении Татиды, если Татида исчезнет... Спасибо Цезарю! Этой самой партии Татиды, Египетской партии, уже ведь не существует! Но сначала всё-таки придётся встретиться с Татидой. Надо выгнать из своей души глупую жалость. Хармиана права. Нечего думать о том, что Татида несчастна. Татида потеряла мужа и обоих сыновей... И не надо было выглядеть такой весёлой... Но я была так рада вернуться в Александрию!.. И не сравнивать себя с Татидой! Не сравнивать!..
Узнала от Максима ещё кое-что неприятное. Покамест не было её в Египте, начальники римских легионов получили приказ взыскивать долги Птолемея Авлета...
— ...у меня не было выхода. Никак нельзя было связаться с тобой, царица.
— Казна пуста!
— Я бы так не сказал! После смерти Цезаря пришёл другой приказ, отменяющий первый...
Она поняла, что об этом другом приказе позаботился Марк Антоний и благодарила его мысленно, одновременно чувствуя к нему какие-то брезгливость и неприязнь...
Казна опустела не совсем, и тем не менее и Максим и Клеопатра сознавали, что начало экономического упадка медленно и очень верно переходит в крайнюю степень этого самого экономического упадка. О чеканке золотой монеты можно было забыть, выпуск серебряных монет предстояло сильно сократить. И даже в бронзовом чекане вес каждого номинала должен был уменьшиться примерно на три четверти.
— ...Ну, не в первый раз! — говорила царица решительно. — Ты же читал об этой «скрытой девальвации» при Эвергете? «Скрытая девальвация», да? Одни монеты полновесные, другие пониженного веса, но с виду такие же в точности, как полновесные!..
— Теперь этот номер не пройдёт, — возразил Максим в своей обыкновенной манере вяловатого говорения.
— Ладно. А какой пройдёт? — Она держалась спокойно, уверенно.
— Скажем, такой: запретить в Египте обращение всех иностранных монет. Все иностранные монеты должны обмениваться на египетские в специальных обменных пунктах, по твёрдо установленному государственному официальному курсу. Вся чужеземная валюта поступает на перечеканку...
Она слушала внимательно, невольно вздохнула с облегчением. Потом сама заговорила:
— Вот ещё что! Нужен указ о трауре. Пусть в городе будет объявлено о смерти царя...
— Какие обстоятельства? — спросил Максим равнодушно... Она подумала, как же ему удаётся притворяться таким равнодушным? Или он совсем и не притворяется? Тогда тем более, как это ему удаётся?.. Обстоятельства смерти подростка-царя он уже знал. Клеопатра уже рассказала ему, то есть рассказала, что мальчик был убит рабом, принадлежавшим Аммонию, раб ухитрился бежать и потому и остался ненаказанным... Какие ещё слухи и толки дошли до Максима, Клеопатра не знала и спрашивать не собиралась!.. Она, конечно, понимала, о чём спрашивает Максим! То есть он спрашивал, не надо ли ещё какие-то обстоятельства придумать и, соответственно, объявить народу! И она ответила спокойно, по-деловому:
— Прикажи объявить в городе правду. — Она знала, что он, конечно же, верно поймёт её! Это самое «объявить правду» означало именно рассказать версию о рабе Аммония... И тотчас, молниеносно даже, она узнала, что должно произойти с Татидой!..
Наступила осень, листья пожелтели. Люблю деревья с ярко-желтыми листьями, похожими на ладонь с растопыренными пальцами. Не знаю, как они называются, у них еще плоды как яблочки с шипами. Но я очень скучаю по букам. Не видела их с той поры, как мы приехали в Англию.
Траур был объявлен. Только теперь она поняла, какую ошибку допустила! Надо было привезти в Александрию урну с прахом. Известие о том, что прах царя захоронен в римском колумбарии, выглядело подозрительным и бросало тень на царицу! Кроме того Татида изменила своей обычной сдержанности; из её покоев расходились по всему городу слухи о её отчаянии. Это было понятное человеческое, женское, материнское отчаяние, понятное горе! Жизнь царицы Клеопатры была темна; и в сознании её подданных, в этом «коллективном бессознательном», как позднее изъяснялся некто Юнг
[69], эта темнота, эта тьма наполнялась рыкающими чудовищами! Жизнь Татиды, потерявшей мужа и сыновей, была ясна, понятна... А Хармиана таращила говорящие глаза. А Клеопатра ничего ей не приказывала. Носила траурную одежду. Выразила своё сочувствие Татиде. Появлялась с мрачным выражением лица на площадях главных. Все видели. Она всё делала правильно, хотя и знала, что ей ничто не поможет, никакая правильность её поведения! Потому что все полагают её дикой, хищной, гадкой, жестокой! А сами будто не жестоки и не злы?! Только они злы и жестоки в мелочах своих мелочных, мелких жизней, а ей приходится совершать крупные жестокости, потому что её жизнь — большая, крупная, жизнь правительницы!.. И когда Татиду вдруг обнаружили повесившейся, когда она висела в своём спальном покое, с высунутым языком, обгадившаяся, как это и должно быть, и, конечно, все заподозрили... то есть ведь это же было вполне естественно, то есть то, что несчастная одинокая мать, потерявшая мужа, старшего сына, стольких близких, а теперь и последнего сына, покончила с собой! Но если бы даже она была столетней старухой, едва дышащей, и умерла бы, всё равно все, решительно все заподозрили бы царицу Клеопатру! Её и теперь подозревали. Но она ведь ничего не приказывала Хармиане, потому что Хармиана умела исполнять невысказанные приказы, не облечённые в слова!..
Еще раз заходила миссис Гибсон. Она чересчур любопытна, и вопросы ее неуместны. Если мы датчане, то почему у нас английская фамилия?
— Не английская, — сказала я. — И произносится «Вестербю».
* * *
Она хихикнула, давая понять, что не верит. Странно, что одни и те же буквы по-разному произносятся. Когда я впервые приехала сюда, то сказала себе, что хочу увидеть Хута-парк. Очень удивилась, когда узнала, что англичане говорят «Гайд-парк». Хорошо, что никогда не произносила «Хута-парк» вслух.
Вчера небо было светло-голубым, но сегодня опять туман, густой и желтый. Я теперь не удивляюсь, что люди называют его «гороховым супом». Мне тоже он напомнил суп, который мы делали из желтого дробленого гороха и копченой косточки, когда жили в Швеции. Поэтому я попросила Хансине его сварить, и мы все им поужинали. Все, кроме Свонни конечно. Но она потом с аппетитом сосала мою грудь.
Маргариту, конечно же, интересовали вести о Марке Антонии. Вести эти разносились, прокатывались по землям Рима, Греции, Египта, азиатских и африканских царств. Клеопатра могла теперь сомневаться в его верности ей. По слухам, он вёл себя, как мальчишка. Впрочем, она ведь знала, что он вполне способен на всевозможные дурачества. Вот как раз и доходили толки о его «шутках и мальчишеских выходках». Однажды он нарядился в обычную одежду раба, закутался в грубый плащ и явился к Фульвии как раб, якобы посланный Антонием к ней с письмом. Нарочно изменив голос, Антоний объявил ей о тяжёлом ранении Антония, то есть выходит, что о своём! Она заломила руки. Он тотчас сбросил плащ и она узнала мужа. Но даже и не успела рассердиться, потому что он крепчайше сжал её в объятиях!.. Никакого удовольствия эти слухи не доставляли Клеопатре, но почему-то она совсем не огорчалась. Ей нравилось, что он может вести себя так озорно, так по-мальчишески... Она улыбалась, посмеивалась. Она представляла себе, как он что есть силы обнимает Фульвию, и это объятие тоже казалось ей совершенно ребяческой выходкой...
Октябрь, 25, 1905
А вот Плутарх оценивал поведение Антония как явный, явственный знак его подчинения Фульвии. По такому поводу Плутарх написал об Антонии совершенно унижающие Антония строки:
Вчера получили письмо от тети Фредерике, первое за два месяца. Торвальдсены заказывали панихиду по Олафу, которая — я согласна с тетей — слишком вычурна для пятнадцатилетнего мальчика. Море забрало его, они никогда не получат тело Олафа. Многих с «Георга Стаге» так и не нашли. Не представляю, как это можно пережить. У тебя был ребенок — и вот его нет, нет даже мертвого тела. Мне кажется неправильным — хотя мало кто согласится со мной — обучать пятнадцатилетних мальчиков воевать на море: это все равно что военная служба на корабле. Даже хуже, чем принуждать шестнадцатилетних девочек быть женами.
«Фульвия замечательно выучила Антония повиноваться женской воле и была бы вправе потребовать плату за эти уроки с Клеопатры, которая получила из её рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин»
[70].
Плутарх не был современником Антония и Клеопатры. Политическая активность женщин, то есть Фульвии и той же Клеопатры, представлялась Плутарху не иначе как следствием постыдного мужского слабоволия, то есть опять же Антониева слабоволия!..
Я обнаружила, что если не хочешь чего-то увидеть во сне, то вечером надо об этом хорошенько подумать. Может показаться, что наоборот — так оно приснится скорее. Но нет. Поэтому я заставила себя думать, что у меня могут отобрать Свонни, спрятать ее где-нибудь, и даже фотографии не останется. Этого никогда не случится, но я залила подушку слезами. После чего мне приснилось, что Расмус возвращается домой и говорит — мы все едем в Австралию. Я, словно ягненок, соглашаюсь. Что ж, сны не имеют никакого отношения к действительности, должна вам сказать.
Между тем... Рим увязал в трясине гражданских войн. Триумвират — консул и прежний начальник Цезаревой конницы Марк Эмилий Лепид, Октавиан и Марк Антоний — скрепил своё единство перекрёстными браками. Октавиан получил в жёны падчерицу Марка Антония, Клодию, а сын Лепида женился на Антонии, юной дочери Марка Антония, ещё не вышедшей из отроческого возраста. В это время Долабелла сражается с Кассием в Азии, проигрывает и кончает с собой. Марк Брут и Кассий опустошают Грецию, разносят в клочья родосский флот и уже чувствуют себя победителями. И вот тут-то Октавиан и Антоний оттесняют их в Македонию и наголову разбивают при Филиппах. Кассий и Брут, то есть оба одновременно, кончают, в свою очередь с собой. И тут вступает уже известный нам Павел Орозий, со своими, в свою очередь, словами:
В камине разгораются угли. Наверное, туман такой густой еще и оттого, что много дыма от печей, но мне нравится по вечерам сидеть в гостиной и смотреть на красные угольки за каминной решеткой. Еще не холодно, не так холодно, как в Стокгольме. Интересно, что подумала бы миссис Гибсон, если бы я рассказала ей, что с холмов, где снег особенно глубокий, спускались изголодавшиеся волки? Они выли и рыскали в поисках пищи. А однажды съели с веревки мое выстиранное белье. Скорее всего, не поверила бы или спросила: а не спускались ли вместе с волками белые медведи?
«Тем временем Фульвия, супруга Антония и тёща Цезаря, правила в Риме как женщина. В этом переходе от консульского достоинства к царскому неясно, следует ли считать её последней представительницей уходящей власти или же первой носительницей возникающей. Ясно же то, что была она высокомерна даже в отношении тех, благодаря кому возвысилась. И в самом деле, Цезаря, вернувшегося в Брундисий, она покрыла оскорблениями: встретила его возмущениями и чинила ему козни. Изгнанная им, она удалилась в Грецию к Антонию».
Следует сделать примечание и уточнить, что «Цезарем» Орозий называет Октавиана, принявшего имя двоюродного деда, то есть Юлия Цезаря.
Почему-то (вот опять же: почему-то!) Маргариту смешили толки об этом правлении Фульвии в Риме. И все эти события в Греции и Риме представлялись ей скучной вознёй, похожей на то, как мальчишки вдруг затевают на улице драку меж углами домов, пиная друг друга босыми ногами жёсткими и выплёвывая сквозь зубы грязные ругательства... Конечно, всё это было ерундой сплошь! Два предмета были важны для Маргариты: сохранение Египта для неё и для её сына, потому что теперь она и её сын воплощали собой династию Птолемеев! И второй предмет: вспомнит ли о ней Марк Антоний! Она решила ни за что не напоминать ему о себе!..
Ноябрь, 2, 1905
Но вдруг она поняла с некоторым изумлением, что этот человек, мужчина, именно такой мужчина, рядом с которым женщина может почувствовать себя зрелой умом и телом, сильной, мужчина, говорящий сбивчивые путаные речи, мужчина, валяющий дурака по-мальчишески, мальчишка, плюющийся вниз, свесив голову с крыши, этот человек на самом-то деле оказался прав! Он ей тогда, в Трастевере, сказал правду! Действительно, всё к тому и шло, то есть к тому, чтобы именно он повелевал Азией. А ещё, быть может, и Африкой. В Афинах он разругался в пух с Фульвией и теперь шагал, шествовал по азийским равнинам и пригоркам, совокупляясь с жёнами полунищих царьков, устраивая пирушки, дурачась. И Азия покорялась ему, как Дионису, пьющему вино, поющему, преданному дурачествам и шутовству. Как будто Азия истощилась политически, устала от власти множества малых правителей, и готова была просто-напросто лечь под сильную руку Рима! А ведь власть Антония — это ведь и была власть Рима! Значит, Антоний всё-таки сумел договориться с Октавианом и Лепидом. Впрочем, доходили слухи о ссорах Октавиана с Лепидом, Лепида с Антонием, и так далее!.. Казалось бы, республика римлян давно скончалась. Так полагала и Клеопатра. Но одно происшествие, похожее более на истинное приключение, убедило её в обратном!
Сейчас я пишу наверху, запершись в комнате мальчиков. Страшно похолодало. Я надела перчатки и носки, которые мне связала тетя Фредерике сто лет назад. Конечно, можно попросить Хансине растопить камин, но она будет ворчать, что уже разожгла в гостиной, что внизу тепло, и так далее.
Теперь все придется держать в секрете. Забавно, как тщательно я скрываю свое любимое занятие. Другие женщины так скрывают свои любовные связи. Только у меня любовная страсть к записной книжке. Но лучше, если он не будет знать. Другие женщины точно так же не хотят, чтобы мужья знали о любовниках. Мужчины — их страсть, дневники — моя. Каждому свое, верно?
Произошло это происшествие, или, вернее сказать, приключение, в самые жары, когда царица отдыхала в летнем дворце. Вечерами она отправлялась на прогулку по Нилу. Лёгкая прохлада летела над водой. Маргарита сидела под балдахином на палубе ладьи. Рабыня обмахивала её опахалом, сделанным из павлиньих перьев, мерно двигалась длинноватая деревянная палка резная, на острый конец которой прикреплены были пышные, разнообразно сияющие перья. Клеопатра вдруг закрывала глаза и тогда всем телом ощущала ход ладьи. И снова открывала глаза. На ней было египетское льняное лёгкое одеяние, такое просторное, и тело в нём дышало свободно. А босые ступни опирались о дерево тёплое помоста. А волосы покрыты были прозрачным лёгким покрывалом, и маленькие уши оставались открытыми, сегодня с утра она вдела в мочки совсем маленькие золотые серёжки без камешков... Она сейчас не думала ни о покойном Цезаре, ни о живом Антонии, ни о политических интригах... Смутно помнила только о сыне, эта память вызывала внезапную улыбку на красивые губы... Было странное ощущение, будто её подросший сын связан с ней по-прежнему — по-давнему, наподобие пуповинной связи, такой странной связи, такой телесно-духовной, духовно-телесной, связи, посредством коей она могла ощущать и телесный состав и — смутно — душу сына!.. Ей вдруг захотелось сделаться беременной, наполниться простым смыслом вынашивания новой жизни, родить... Это, единственное, было самым естественным и реальным из всего, что совершалось и могло совершаться... Это было как восход и закат, как течение Нила-Хапи, такая большая вода, от которой земли делаются плодородными, плодоносными... Клеопатра широко раскрыла глаза... Перед её глазами опустилось лиловое покрывало заката, на западе вспыхивали рыжеватые блики. Лиловость жадно входила в небесную лазурь и преображалась, совокупившись с лазурью, в сиреневость. Затем небо начинало быстро вдруг розоветь, будто застыдившись. А солнце было круглым и дышало раскалённым багрянцем, будто щит, изготовленный в кузнице Гефеста. И вдруг небо побледнело, пролетели оттенки бирюзы. Косой луч хлестнул воду. Вода ответно блеснула, будто стальной клинок с насечкой... Свет мерк, сумеречность одолевала мир... Маргарита увлеклась прекрасным зрелищем. Ей так нравилось смотреть на это небо заходящего солнца, на эту вечернюю воду большой реки, не ведающей истоков... Она различила дальнее движение на воде, как будто плыла, ныряя, утка, или черепаху уносило течением, или крокодил высунул чешуйчатую голову из воды речной, или камень, валун, обнажился вследствие убыли воды... Она прищурилась. И разглядела маленькую, будто Ореховая скорлупка, лодочку. Она увидела молодого человека, быстро гребущего. Он одет был, как одевались обычно простолюдины Египта, те, что толкались в Ракотисе, нанимались сегодня на один корабль, завтра — на другой; спускали задаток тотчас в самых низкопробных кабаках, напивались пальмовым вином... Такой полуголый, дочерна загорелый парень, а голова замотана в клетчатую ткань, лицо закрыто до глаз, ведь жара ещё только начала спадать...
Свонни лежит у меня на коленях. Я закутала ее в шаль. Мне холодно, но тело у меня теплое, и Свонни согревается. Она быстро уснула, моя сладкая, я искупала ее и покормила. У нее волосы такие же золотые, как мое обручальное кольцо. Обычно люди говорят, что щеки у малышей будто лепестки розы, но вряд ли они так думают — скорее вычитали из книг. У детишек щечки как сливы — крепкие, гладкие и прохладные.
Солнце быстро-быстро таяло, уходило за черту, отделявшую воду от суши. Ладья царицы остановилась у подножья лестницы, у причала летнего дворца. Маргарита уже стояла на ступеньке, оглядываясь через плечо на гребца утлого судёнышка. Она не понимала, кто это. Она не очень боялась. Вряд ли это покушение на её жизнь! Она велела начальнику поста, охранявшего причал, задержать молодого человека в лодке, и пошла, уже не оглядываясь, велела допросить его предварительно и доложить ей.
Вчера вечером я сидела в гостиной. Ничего не записывала, чинила матросский костюмчик Кнуда. В карманах полно картинок от сигаретных пачек — мальчишки увлеченно их собирают. «Смотри, Кнуд, — сказала я. — Картинки постирали вместе с костюмом. Наверное, миссис Клег не вынула их». Он не ответил, даже не взглянул в мою сторону. Заявил, что не будет со мной разговаривать, пока я не назову его Кеном. «Если будешь молчать и дальше, смотри, заработаешь у меня!» — сказала я. Он и сегодня не разговаривал со мной, мы с ним на ножах, но я не собираюсь уступать.
Она выкупалась в большой купальне, поужинала. Затем пришла Хармиана и доложила о начальнике поста. Начальник поста попросил царицу выслать рабынь. Клеопатра приказала ему говорить при Хармиане:
Ему не хватает строгого отца. Я как раз думала об этом — Расмус без конца дарил бы им сигаретные пачки, он очень много курит, — когда в дверь постучали два раза. Хансине пошла открывать, и раздался ее громкий визг. Что за прелесть наша горничная! Тем не менее дверь гостиной распахнулась, и вошел мой муж.
— ...я не высылаю её никогда!.. Говори при ней!..
Я вскочила, шитье упало на пол. Не предупредив, не написав ни единого письма, взял и заявился.
После короткого разговора с начальником поста привели в малую залу задержанного. Теперь лицо его было открыто. Молодое лицо, густые коричные кудри, похожие на плющ, круглая бородка, такие кудрявые полоски вдоль щёк, соединяющие кудрявую шевелюру с этой круглой бородкой. Внимательные карие глаза. Посадка головы... Маргарите не так трудно было определить, что это за человек! Сильный, свободный, образованный, аристократ! Не какой-нибудь образованный плебей, из тех, что пресмыкаются перед царями, покровителями искусств, но именно аристократ, родовитый, знатный, римский юноша, отпрыск Эмилиев или Валериев, или ещё — Клавдиев... Она уже довольно пожила и кое-кого повидала!.. Это был воин!..
— Ну вот и я, — сказал он.
В зале остались она, Хармиана и он.
— Наконец-то, — ответила я.
— Римлянин? — спросила она и посмотрела нарочито зорко.
— Что-то ты не слишком рада видеть меня. — Он осмотрел меня с ног до головы. — Могла бы хоть поцеловать.
Он смотрел твёрдо. Ей нравилось...
Я подняла голову, он поцеловал меня, и я ответила на поцелуй. А что мне оставалось делать в таком случае? Он красив, я об этом почти забыла, забыла ощущение легкого трепета. Это не любовь, скорее голод, и я не знаю, как это назвать.
— Секст Помпей, последний сын Помпея Великого, последний республиканец!..
— Пойдем, посмотришь, что я привез, — сказал он, и я, дурочка, на мгновение решила, что он говорит о подарках для нас, об игрушках для Моэнса и Кнуда. Я же страстно мечтала о меховой шубке, хотя и понимала, что мечта эта не сбудется. В ту минуту я искренне считала, что он привез мне шубу.
Это было сказано щегольски... Да, римский отпрыск, получивший образование под руководством грека-ритора-философа, прекрасно говорящий по-гречески!..
Я прошла за ним в холл, но там ничего не оказалось. Он распахнул входную дверь и указал на улицу. Прямо у дома горел фонарь, поэтому было хорошо видно. Кроме того, он успел установить на дороге керосиновую лампу, чтобы какая-нибудь двуколка не наткнулась.
Они заговорились. Перешли в маленький покой, примыкавший к её спальне, устроились удобно на подушках на ковре, попивали сладкое кипрское вино, разбавленное благородно чистейшей ключевой водой, закусывали инжиром вяленым и медовыми пирожками... Он всё ей рассказал. Он, офицер римской армии, собрал под свои пиратские знамёна всех недовольных, недовольных дисциплиной, злоупотреблениями, Римом!.. вообще всех недовольных!..
Машина. Большая машина с колесами на спицах, как у велосипеда.
— ...я был пиратом! Да я и сейчас пират!..
— Это «хаммель», — сообщил он. — Ее выпускают в Дании. Красавица, да?
...Марк Антоний после смерти Цезаря предложил Сексту отказаться от пиратства. Антоний провёл специальное сенатское постановление, Сексту гарантировалась личная безопасность и возврат земельных владений. А потом ещё и должность наварха, адмирала! А потом Секст отошёл и от Антония, и от Октавиана...
На улице морозило, поэтому мы вернулись в дом, и муж заговорил о машинах раньше, чем снял пальто. Что ему хочется купить другую машину, американский «олдсмобиль». Что в прошлом году их сделали аж пять тысяч. Я рассмеялась. Глупости, такого быть не может. Но Расмус всегда преувеличивает. Пять тысяч — для них и дорог не хватит. Он сказал, что в Америке машины называют автомобилями и еще по-всякому: олеолокомотив, моториг, диамот. На лице его отражалась такая нежность, какой я ни разу не замечала по отношению ко мне.
— ...мои корабли оставались последней территорией республиканцев!.. Но сейчас мы контролируем Сицилию, Корсику, Сардинию... А в Риме голод, в Тибре плавают распухшие трупы, люди бунтуют против триумвиров...
Ей хотелось спросить об Антонии, но она сдерживалась и не спрашивала. Она спросила только, не боится ли Секст...
Я знала, что он сейчас заговорит о своей давней задумке увезти нас в Америку, на родину автомобиля мощностью в три лошадиные силы. Поэтому, выслушав всякую чепуху о братьях Дурие
[11] и о каком-то Джеймсе Уорде Паккарде, я спросила, не хочет ли он взглянуть на свою дочь.
— А меня тебе мало? — ответил он. Восхитительно!
— ...я предпочёл встретиться с тобой, царица, тайно! Однако я ничего не боюсь...
Девочка спала. Но когда мы вошли в комнату, проснулась и открыла свои прекрасные темно-синие глазки.
Он ей нравился. И всё равно она понимала, что он рискует с определённой целью. И разве трудно было догадаться? Даже чувство гордости блеснуло в её сознании: вот ведь! Египет ещё что-то значит! Александрия ещё что-то значит! Птолемеи ещё что-то значат! Она, Клеопатра VII, ещё что-то значит! Ищут союза с ней!.. Но она сказала просто-просто:
— Замечательно, — сказал он. — А в кого это у нее такие волосы?
— Чем я могу помочь тебе? Я не совсем понимаю, кто же всё-таки правит Римом... — Она осторожно, исподволь наводила разговор на Антония... — Во всяком случае, ты, Секст, всё-таки Римом не правишь...
— Сейчас — нет! Завтра — да! Триумвират недолго протянет. Лепиду, Октавиану и Антонию уже тесно на поприще власти...
— Все датчане белокурые.
Тогда она решилась спросить:
— Разве Антоний в Риме? Толкуют о его дионисийстве в Азии...
— Только не мы с тобой, — сказал он и странно усмехнулся.
— Это так! Видимость! Никто ему не позволит править Азией!
Я всегда понимала, когда он шутит, а когда не совсем. Сейчас он шутил.
— И кто же этот никто?
— Я назвала ее Свонхильда, — я произнесла имя на английский манер. Ему же нравится все английское.
— Октавиан. Или я!
— Огромное тебе спасибо, — протянул он. — Как ты все хорошо решила, даже не посоветовавшись со мной.
— А я при чём в ваших римских делах?
Я возразила, что его здесь не было, и мы, как всегда, немного повздорили. Но он ни разу не упомянул, что девочка не похожа на нас. Он понимает, что я никогда не изменю ему, поскольку считаю это худшим грехом, который может совершить женщина. Нам, женщинам, не обязательно быть храбрыми и сильными или много зарабатывать, как мужчины. Даже если мы такие, то это не в счет. Мы должны быть целомудренными. Я не знаю, как еще выразиться. Наша добродетель — в целомудренности, в преданности мужу. Конечно, проще, когда у тебя любящий муж. Но жизнь есть жизнь.
— Это не римские дела, это уже мировые дела. Тебе надо принять чью-то сторону.
Она почувствовала, что нравится ему, как может нравиться молодая женщина молодому мужчине. У него хороший взгляд, прямой, честный, карих глаз...
Ноябрь, 6, 1905
— Приезжает тайно, — она подчеркнула голосом это «тайно»!.. — Приезжает тайно пират, римлянин, и предлагает мне встать на его сторону! А у меня, между прочим, договор, официальный, с триумвиратом.
— Всё равно тебе придётся сделать выбор...
Начав дневник, я обещала записывать только правду. Теперь я понимаю, что это невозможно. И не только для меня. Я могу честно писать о том, что чувствую и во что верю. Но обо всех событиях рассказать я не могу, и больше не спорю с собой. Лгать я не буду, можно просто не говорить всей правды.
— Какой может быть выбор! Я уж подожду, кто у вас там победит!
Вчера был день Гая Фокса.
[12] Здесь этот праздник часто называют Днем костра. Когда я услышала об этом, то подумала, что так они отмечают День святого Николая, хоть этот праздник на месяц раньше. Но у англичан все не как у людей, и зря я удивилась, когда услышала от викария, что пятое ноября — день, когда некий человек попытался убить короля Англии и был повешен за это. Теперь, по какой-то необъяснимой причине, они в честь праздника делают большое чучело и сжигают его на костре. Почему не вешают? Наверное, костер интереснее.
— Жаль! Ты совершаешь ошибку.
Она отвечала, кинула ему в ответ какую-то колкость. Он тотчас сказал, что ей не худо было бы посоветоваться...
Расмус купил мальчикам фейерверки. Костер мы тоже разжигали, правда соломенного чучела у нас не было. Но я пообещала, что в следующем году обязательно сделаю. Сыновья обожают Расмуса, у него же сигаретные пачки и машина, он для них — все, а бедная Mor — в сторонке.
— ...с твоим интендантом. Умный мужик, хотя и иудей. Имя его означает не то «мягкий», не то «приятный», но он более похож на булыжник! Но умный. Посоветуйся с ним обо мне...
— Умный булыжник? — Она вдруг сменила иронический женский тон на искренний девический, рассмеялась... — А я думала, что «Максим» — римское имя!
— Так вот, одно и то же слово — и римское и иудейское. У нас «максимус» означает «весьма большой»...
Ноябрь, 21, 1905
Ура! Принц датский Чарльз стал королем Норвегии.
Она отпила вина из чашки, ещё засмеялась, поставила чашку на столик и вдруг встала на четвереньки, подползла, хохоча, к своему собеседнику... Долго-долго целовались, обнимались, соединялись... Утром он как-то легко и небрежно сказал ей, что ему нужны корабли, пусть торговые, их возможно переделать в военные... И она легко и быстро ответила, что нет, не решается рисковать и бросать вызов триумвирату... Расстались друзьями... Она не спросила его, как же он доберётся... куда?.. Он сам сказал, что его ждёт корабль в надёжном месте... Как это бывает у многих женщин, она чувствовала, что не забеременела, и почувствовала бы, что, напротив, понесла. Она лениво потягивалась, растянувшись на ковре, вытягивалась всем телом, и это было так приятно, славно — вытягиваться всем телом!.. Она попыталась думать... А что если бы она приняла сторону Секста Помпея? А если бы она родила от него ребёнка?.. И внезапно какая-то непонятная тьма как будто высунула язык, этакое раздвоенное жало, в ответ на мысли Маргариты, ленивые такие, довольно-таки светлые мысли... Маргарита поёжилась... Она знала, знала твёрдо, что Египет потеряет независимость и сделается римской провинцией. И никакие её совокупления с Цезарем, Антонием, Секстом Помпеем, ещё с кем-то, никакие её совокупления ничего не изменят! Никакие её беременности, никакие рождённые ею дети ничего не изменят! И она это знала твёрдо-твёрдо!
Два дня я боялась, что снова в положении, но, слава богу, тревога оказалась ложной. Мужчинам не понять, каково это. Ожидание и надежда, отчаяние, которое нарастает час за часом, минута за минутой, и облегчение, когда все проясняется. Просто небольшая задержка. Известие, что у тебя будет ребенок, может оказаться ужасной новостью для одних женщин, но огромной радостью для других. Да, это либо счастье, либо проклятие — третьего не дано. Никогда не встречала женщину, которая утверждала бы, что немного обрадовалась беременности или слегка огорчилась тем же. Нет, это или блаженство, или ужас. Чаще — ужас.
Но всё равно надо было жить, жить, жить. Забыть и жить!..
Завтра у Расмуса день рождения. Я хотела притвориться, будто забыла, но теперь, когда все хорошо, подарю ему что-нибудь. Вот так. Я собираюсь сделать мужу подарок за то, что он не подарил мне еще одного ребенка.
Потом из Рима пришёл ей официальный приказ. Приказ! От неё требовали предоставления кораблей. Опять же триумвират!.. Она решила ничего не отвечать. И конечно, никаких кораблей!.. Но ничего, обошлось. Приказов больше не было... А разве я неправильно рассудила? В Риме покамест нет никакой власти. Антоний за меня, я знаю. И этот Секст... А Лепид... никто и никак не зовут!.. Кто же будет против меня? Октавиан, конечно... Подождём...
Потом пришёл ещё один совершенно официальный документ, подписанный Антонием как триумвиром. Он предлагал, то есть он предписывал ей явиться срочно в Таре, в Киликию, для того чтобы объясниться, то есть она должна была объяснить, почему она нарушила условия договора... Она перечитала написанное дважды, призвала Максима, он прочитал вполголоса, и с обычным своим флегматическим выражением лица и говорения заметил, что, разумеется, она должна ехать! Она прислушалась к звучанию его простых слов. Слова звучали насмешливо. Она уже догадывалась. Быстро припомнила, собрала в памяти всё, что слышала о Марке Антонии, и уже почти догадалась!.. Но ведь и эта догадка могла оказаться ложной, неверной!..
5
Она взяла с собой неизменную Хармиану; поколебалась, но взяла с собой и Ирас. Аполлодора также взяла с собой. Приказала снарядить три корабля. Любимые красные паруса. Долго рассматривала себя в зеркало. Целую седмицу принимала ванны... ослиное молоко, морская вода, розовые лепестки, ключевая вода... Мазала лицо квашеным козьим молоком, душистыми мазями, приготовленными на терпком и сладком основании цветочных экстрактов... Каждый день отдавала своё тело голое в крепкие руки молчаливой бабы-банщицы, пусть мнёт, перекатывает, давит... Хармиана намазывала голое тело своей давней питомицы особыми снадобьями, почти жгучими, и тотчас смывала, так убирала волоски. Маргарита уже вся сделалась горячей, гладкой, свежей, упругой... Хорошо!.. Была бодра, весела. Смотрела таинственно и смешливо...
Mormor особенно любила рассказывать, как Свонни вышла замуж. Эту историю она называла, «любовной» и излагала с особой гордостью. Хотя, по ее словам, обе дочери, удачно вышли замуж, мой отец «испортил замужество» моей мамы тем, что погиб слишком молодым.
Свонни и мама говорили по-датски, но, пока не повзрослели, ни разу не бывали в Дании. Девятнадцатилетняя Свонни очень страдала из-за любимого брата Моэнса, погибшего в Первой мировой войне, и Mormor отправила ее в Копенгаген, погостить у Хольбеков — у сына и невестки тети Фредерике. Тогда они жили в «Паданараме» и были при деньгах.
Из Александрии отплыла строго. Но когда корабль подходил к Тарсу, появилась на палубе, заблестела шелками, золотом, дорогими камнями... Люди собрались, гомонили, разглядывали... Он подплыл в лодке, одетый по-гречески и очень просто. Сопровождали его двое, не то сирийцы, не то греки. Она стояла на палубе, убранная в дорогой наряд, сверкающая. Он и его спутники забрались на палубу её корабля по верёвочной лестнице, очень просто. У него оказалось очень простое лицо, серые глаза, он смотрел озорно, будто бы очень славную шутку отмочил... Он подошёл к ней, протягивая руки, но и немного робея. О! Не ожидал увидеть её вот такою... Она в Трастевере была попроще, почти домашняя была, простая... Но теперь она посмотрела в его простые серые глаза, такие серые глаза, и вот взволновалась. И её глаза, такие изумрудные, засияли радостно, это совсем невольно...
— Обманул? — спросила она, а глаза сияли...
А дальше — как в песне. Среди гостей ее заметил Торбен Кьяр, молодой дипломат, второй секретарь посольства, который приехал в отпуск из Южной Америки. Свонни была подружкой невесты на свадьбе Дорте, а Торбен — в числе приглашенных. Он влюбился в нее с первого взгляда и через два дня сделал предложение. Звал поехать с ним в посольство, в Кито или Асунсьон.
А он вдруг решился и уже обнимал её, сминая руками дорогой шёлк, и смеялся... А она шептала в его плечо, в этот островатый мужской запах:
Mormor рассказывала эту историю всем, кто соглашался послушать. Она повторяла ее и в присутствии Свонни и Торбена, который стал представительным седовласым атташе датского посольства. Он был таким же невозмутимым, привык не показывать своих чувств. Тогда, много лет назад, этот молодой голубоглазый блондин вернулся в Эквадор, или куда-то еще, один, поскольку Свонни была настолько ошеломлена его признанием, что не приняла это всерьез. И вообще в Южную Америку ехать не хотела.
— Обманул, обманул, обманул!.. — детским шёпотом, как маленькая девочка...
— Но он не забыл мою Сванхильд, — продолжала Mormor, — и все те годы писал ей чудесные любовные письма. Конечно чудесные, хотя я никогда их не читала. Кто же показывает такие письма матерям? И когда он получил должность здесь, они поженились. Прошло уже десять лет, но ему кажется, что не больше одного дня. Что за любовь!
— Я везу тебе книги, — сказал он попросту. Как будто они разлучались на время совсем недолгое! Как будто он уезжал от неё, чтобы раздобыть эти самые книги и привезти ей! Всё так просто сделалось, как Вероника и Деметрий, как Вероника и Деметрий!..
Марк Антоний и вправду привёз ей двести тысяч пергаменных свитков. Да, никто не мог бы назвать его необразованным, но у него был такой чудной нрав... Он представил ей своих спутников, грека Тимогена и сирийца Алекса. На палубу вышла Ирас, весело улыбалась, в длинном шёлковом платье, непокрытые волосы подстрижены по-мужски, в мочку правого уха вдета одна большая серебряная серьга — кольцом, в мочку левого — две маленькие золотые с красными камешками.
Глядя на Торбена и Свонни, в это было трудно поверить. Настолько они невозмутимы и уравновешенны, одеты с иголочки, настолько «взрослые». Моя мама всего на шесть лет моложе сестры, но рядом с полной достоинства Свонни казалась девчонкой. Они совсем не похожи. Свонни не походила ни на дядю Кена, ни на Mormor. Впрочем, у нас в семье все разные. Моя мама намного симпатичнее Mormor, хотя внешне они одного типа. Кен похож на одного дядю со старой семейной фотографии, невысокий и плотный, зато черты лица более правильные. Младший сын похож на него, только выше ростом. У всех рыжие или темно-каштановые волосы, веснушки, глаза зеленые или ярко-синие.
— Девочка-брат! — воскликнул Антоний. Они обнялись и поцеловались дружески...
Но у Свонни была типичная датская внешность. Или скорее скандинавская. Ослепительная блондинка, высокая — даже выше Morfar. На солнце лицо покрывалось загаром, а не веснушками. Глаза цвета темной морской волны. Даже в те дни, о которых я говорю — лучшая пора на Виллоу-роуд, Хэмпстед шестидесятых годов, — ей было далеко за пятьдесят, но она обладала внешностью богинь Вагнера, только волосы не золотые, а серебряные и профиль императрицы со старинных монет.
Все были рады, всё было так похоже на очень уже давнишнее детское время, когда живы были Вероника и Деметрий!.. Маргарита и Марк стояли на берегу, обнявшись; и так и пошли, окружённые весёлой толпой. Потом, потом, потом, спустя долгое время, вдруг подумалось Клеопатре, что Вероника и Деметрий шли вот так, обнявшись, когда их должны были казнить!..
Свонни и Торбен давали много приемов. То ли по дипломатической обязанности, то ли они просто любили гостей. Видимо, и то и другое в равной степени. Я бывала у них часто, и не только потому, что мой колледж находился неподалеку, прямо за холмом, а скорее из-за одного молодого человека, помощника Торбена. Он помогал разносить напитки и умело поддерживал беседу. В то время я была страстно увлечена им. Позже он тоже увлекся мной, но это уже другая история.
Mormor очень любила приемы. Моя мама, которая иногда приезжала с очередным «женихом», говорила мне, что Свонни и Торбен предпочли бы, чтобы она сидела у себя или хотя бы поднималась к себе раньше, но не знали, как сказать ей это, чтобы «не задеть ее чувств». Я про себя заменяла слова «не задеть ее чувств» на «не разозлить», потому что никогда не считала Mormor уязвимой и чувствительной. В конце концов, она не была обычной бабкой, дряхлой и неуклюжей, которая сидит в углу и жалуется каждому, кто проходит мимо, на свои болячки. Мудрые Свонни и Торбен могли использовать Mormor как приманку, своего рода «звезду». Некоторые люди приезжали на их вечера, потому что знали — там будет мать Свонни, а это интересно.
Пир устроен был отличный, с местными искусными музыкантами и танцорами, с местной киликийской знатью, с морем вина, с окунями, цыплятами, голубями в соусе, устрицами, морскими ежами, улитками, фаршированными утками, маринованными грибами, с хлебом из лучшей муки, с фазанами и грудами ярких фруктов...
Позже я думала, как они теперь вспоминают, что на приемах в доме на Виллоу-роуд общались с той самой Астой Вестербю из «Асты», и она рассказывала истории, которые появились в изданных дневниках. Интересно, если бы гости предвидели такое, были бы они более вежливы, любезны, деликатны? Вряд ли. Я ни разу не видела, чтобы с ней кто-то обращался пренебрежительно. Скорее наоборот. Вокруг нее всегда собиралась оживленная компания, и Mormor была всегда в центре внимания.
Пили, ели, пели, плясали, дурачились с вечера до полудня следующего дня. Потом, потом, потом она лежала с ним, как будто сделались единым сросшимся существом, в темноте, на каком-то широком ложе под пологом тяжёлым... Не могли нацеловаться, сжимала пальцами мокрыми правой руки его фалл, влажный от истечения семени... слизывала мутные капли, чуть солоноватые... лизала языком, высунутым далеко, его соски, соски твердели, глаза его закрывались, лицо улыбалось блаженно... Было очень хорошо... Не спрашивали друг друга ни о чём. И кое о чём она ему так никогда и не рассказала, то есть не рассказала о выкидыше и о ночи, проведённой с Помпеем... Антоний, лёжа навзничь, лёжа с закрытыми глазами, будто уже утомлённый, спросил, что она думает о минувшем пире. Она, голая, и он был голый, хотела было повернуть голову, чтобы куснуть снова его сосок, но тоже утомилась их нынешней любовью и только нашла силы — потёрлась носом о его горячий мускулистый бок, пробормотала что-то невнятное, почти промяукала, будто кошка Баси...
Почему она не уставала, как полагается восьмидесятилетней леди? Почему в девять часов не говорила, что ей пора спать? Она никогда не упоминала об усталости, да и не казалась обессиленной. Она излучала невероятную энергию. Аста была очень маленькой, и голова ее казалась слишком большой. Видимо, тело усохло, а голова нет. Лицо ее было почти таким же белым, как и волосы, она обильно пудрилась, но косметикой не пользовалась. От нее всегда сильно пахло духами «Коти», будто одежду в них окунули. Она часто надевала брошь, от которой поморщился бы борец за охрану природы, — голубое крыло бабочки, оправленное в слюду и золото. Брошь подчеркивала цвет ее глаз, таких же пронзительно синих. Но, право же, ее глаза в этом не нуждались. В комбинации с брошью они не выигрывали, а приводили в замешательство.
— У меня нет вкуса... — промычал он.
Еще одна любопытная подробность — она никогда не садилась. Нет, вообще она, конечно, сидела, я могу вспомнить и такие минуты. Но в моей памяти она всегда на ногах или, как мадам Рекамье на картине, облокачивается на что-нибудь. Гости даже не пытались предложить ей стул.
— Ты грубый, грубый... — мяукала она, растягивая гласные звуки...
— Зачем? Вам тяжело разговаривать стоя? — насмешливо спрашивала она незадачливых молодых людей, пришедших сюда впервые.
Любовники ощущали себя не совсем людьми, а какими-то полуживотными-полубожествами... Встали поздно, солнце уже склонялось к закату. Клеопатра стояла голая, её чёрные гладкие волосы сделались совершенно всклокоченными. На полу валялась измятая роза, ещё недавно свежая и душистая, украшавшая на пиру прекрасные волосы царицы. Жёлтая шёлковая туника залита была вином, разорвана, брошена тоже на пол, как будто заурядным тряпьём была, а не самым дорогим нарядом...
В компании датчан она говорила по-датски. Причем с сильным акцентом, как и по-английски, сообщил мне один из ее собеседников. Но это придавало некоторую пикантность ее рассказам, по крайней мере мне так казалось. Прочитав ее записи в дневниках, я обнаружила, что она редко повторяла их в жизни. Я только единожды слышала историю о Каролине, девочке, которая помочилась на улице, и рассказ о том, что на большом приеме в Копенгагене в двадцатые годы они с Morfar оказались единственной парой, в которой никто не разводился.
Сошлись за завтраком, ещё вялые, рассматривали друг друга, на шеях, на груди — синяки — следы таких длинных, долгих поцелуев... Подымали брови и морщились в улыбках... Ели белый хлеб с сыром, инжир, пили молоко... Потом, потом, потом она смеялась, как девчонка, припадая лицом и растрёпанными, всё ещё растрёпанными волосами к своим коленям, обтянутым льняной новой туникой... Вскинула голову, подняла на воздух чашку с молоком, отпила, поставила чашку на столешницу мозаичную и заговорила стихи. Он сидел, подперев щёку ладошкой, она увидела, что у него большой лоб... Сначала она декламировала шутливо, но через несколько мгновений увлеклась...
На приеме я услышала рассказ о ее кузине, которая по неосторожности отравила своего любовника ядовитыми грибами, и о другом родственнике, который ездил в детский приют Оденсе выбрать ребенка для усыновления. Это история имеет некоторое отношение к случившемуся позже. Я никогда не могла понять, где в ее историях правда, а где преувеличение. Как я уже говорила, Mormor была истинным романистом, только ее произведениями были дневники, которые она вела на протяжении шестидесяти лет. Я, догадывалась, что реальная жизнь, полная разочарований и несбывшихся желаний, не нравилась ей. И она улучшала эту жизнь. Описывала начало, середину и конец. И всегда с кульминацией.
Это было стихотворение старого поэта Гедила...
Mormor была единственным ребенком. Скорее всего, героиня рассказа об усыновлении — одна из ее богатых шведских кузин. Сигрид удачно вышла замуж, но оказалась бесплодной. Тогда они с мужем решили усыновить ребенка, в то время это было легко сделать. По словам Mormor, его просто выбирали в приюте и забирали.
— Свершилось: Никагор и пламенный Эрот
Муж повез Сигрид в приют на острове Фин, родине Ганса Христиана Андерсена, любимого писателя матери Асты. (Здесь Mormor отвлеклась от темы и заявила, что терпеть не могла Андерсена, но напомнила слушателям, что он все равно «самый великий детский писатель».) Воспитательница привела покорную Сигрид к очаровательному малышу, который немедленно завоевал сердце кузины. По словам Mormor, ему было около года.
За чашей Вакховой Аглаю победили...
О, радость! Здесь они сей пояс разрешили,
— Моя кузина полюбила его сразу, — рассказывала Mormor. — Они забрали ребенка и усыновили. Спустя некоторое время муж открыл ей правду. Оказывается, это был его ребенок от другой женщины, точнее, молоденькой девушки, которую он встретил во время деловой поездки в Оденсе. — И с удовольствием добавила: — Его любовницы. — Это слово для нее обладало ореолом романтики и порока. — В целом, ему удалось все уладить, Сигрид его простила и оставила ребенка. Должно быть, сейчас он совсем уже старый. — Тут Mormor пронзила сверкающим взглядом одного из слушателей. — Я бы не простила. Сущая правда! Я бы отправила его назад.
Стыдливости девической оплот.
Конечно, после таких слов разгорелся спор, и люди говорили, как поступили бы на месте Сигрид или ее мужа.
Вы видите: кругом рассеяны небрежно
— К тому времени вы уже полюбили бы его, — заметила одна дама.
Одежды пышные надменной красоты;
— Я? Нет! — ответила Mormor. — Сознание того, чей он сын и как меня обманули, убило бы любовь. — И добавила сокрушенно: — И я не влюбляюсь в людей легко. — Ее взгляд бесцельно блуждал по лицам, по комнате. — Разговоры о любви — чаще всего вздор!
Покровы лёгкие из дымки белоснежной,
Это было одно из ее любимых слов. Сентиментальность и нежность, чувственность и застенчивость — все это вздор. Ей нравились яркие события, энергичность и сила. Во многих историях говорилось о насильственной смерти. Во время кризиса 1929 года ее кузен, брат Сигрид, застрелился, оставив вдову с четырьмя детьми. Другой дальний родственник эмигрировал в Соединенные Штаты в 1880 году и вернулся в Данию уже пожилым человеком. Оказывается, дом в Чикаго, где он жил со своей женой и детьми, находился на Норт-Кларк-стрит, рядом с местом большой резни в День святого Валентина.
И обувь стройная, и свежие цветы:
Здесь все развалины роскошного убора,
Свидетели любви и счастья Никагора!
Днем Mormor бродила по улицам Хэмпстед и Хит, заходила в магазины — «только взглянуть». Разговоры с незнакомыми людьми она записывала в дневник, но ни с кем не подружилась. Она общалась с людьми как журналистка. Брала интервью. Мама рассказывала, что у Mormor не было подруг. У Morfar имелись старые деловые партнеры из Челси, и Mormor знала их жен. Она познакомилась с соседями «Паданарама» и «Девяносто восьмого». Но по имени ее называл единственный человек которого она тоже называла просто Гарри. Это был Гарри Дюк.
Как и все, связанное с Mormor, он был удивительным. Я видела его редко, но знала с рождения и относилась к нему как к члену семьи. Он был для меня дядей Гарри, так же как и для моей мамы, для Свонни и, кажется, для дяди Кена тоже. Почти все, что я о нем знаю, рассказала мама. Он оставил должность в 1948 году. До этого работал клерком в «Таймс Уотер», или в Комиссии по водоснабжению, как ее потом назвали. Жил в Лейтоне. Любил наблюдать за игрой «Лейтон Ориент», когда матчи проводились дома, и ездить на собачьи бега. Много читал и обожал театр. Mormor была снобом, но не в отношении дяди Гарри. Никто в ее присутствии не осмеливался сказать против него ни слова.
Это стихотворение было прочитано Клеопатрой, разумеется, на греческом языке, но лучше, слаще всего оно звучит по-русски в прелестном вольном переводе Батюшкова
[71]! Такие любовные стихотворения следует переводить вольно...
Он как-то водил ее на собачьи бега, но ходить на футбольные матчи она категорически отказалась. Жена Гарри умерла несколькими годами раньше Morfar, и после этого мама и Свонни называли его «сердечным другом Mormor». Он был добрым и милым, необычным, остроумным и веселым, и обожал Mormor. Они катались на его машине, вместе ходили в музеи, на выставки, любили хорошо поесть и выпить. Гарри Дюк был стройным, высоким и красивым мужчиной. У него сохранились свои зубы и волосы, когда я видела его последний раз, на похоронах Morfar. Но он владел кое-чем более значительным. Это была высшая военная награда Англии — Крест ордена Виктории. Его наградили в Первую мировую войну за спасение солдат и офицеров. Среди других раненых и убитых, вынесенных им с нейтральной полосы, оказался и рядовой «Джек» Вестербю.
* * *
Хансине многие годы прожила бок о бок с Mormor, была прислугой на все случаи жизни, почти рабыней, пока в 1920 году не вышла замуж Но, в отличие от Гарри Дюка, она так и осталась не более чем знакомой. Хансине умерла в том же году, что и Morfar, но с ее дочерью Mormor не поддерживала никаких отношений. Свонни рассказывала, что в 1947 году они с Торбеном собирались пригласить Хансине с мужем на золотую свадьбу Mormor и Morfar, но Mormor и слышать об этом не захотела.
Был чудный путь в Александрию. Всё было хорошо, как Вероника и Деметрий, как Вероника и Деметрий...
— Я пригласила бы ее только помочь по хозяйству, — заявила Mormor, удивив всех. — Но здесь справятся и без нее.
Было совершенно всё равно, совершенно, то есть совершенно... Везли запасы тарсского нарда. Ноги обливали тарсским нардом, под мышками мочили крепким пряным настоем мяты, лили друг на друга из больших флаконов фазелисское розовое масло... Она в шутку надевала на его руки серебряные браслеты, но то, что ей годилось для локтей, ему — лишь для запястий... В Александрии тоже было совершенно всё равно! Сколько дней она не видела сына! Подносила к самому лицу Марка свою мяукающую Баси... Он целовал кошачий носик...
— Я не думал, что полюблю кошек!..
Свонни сказала, что Mormor почти обрадовалась, узнав о смерти Хансине через семь лет. Будто вздохнула с облегчением. Вероятно, потому, что с пути была убрана некая помеха, некто вычеркнут из списка. Неделями она могла обходиться без Гарри и даже не звонить ему. Mormor была пугающе самодостаточна, и с годами не менялась. Однажды, уже в доме Свонни, она сказала мне, что последний раз плакала в двадцать три года, когда умер ее месячный ребенок, Мадс. Тоже одна из ее историй, правда не для посторонних. Они с мужем знали, что ребенок умирает. Mormor не отходила от кроватки Мадса. Ребенок умер у нее на руках. Это произошло еще в Копенгагене, на Хортенсиавай. Mormor спустилась вниз, к Morfar, сообщила ему о смерти сына и разрыдалась. Morfar некоторое время смотрел на нее, затем вышел из комнаты. И она решила, что больше никогда не заплачет. И не плакала, даже в одиночестве. Не заплакала, даже когда пришла телеграмма с сообщением о гибели Моэнса.
Она звала его «морским коньком». Он будто взлетал над её раскинутым на ложе телом, вдруг вскидывался, вставал и казался ей необычайно высоким... впивалась губами в его фалл, чуть сжимала зубы...
Он жил в Александрии, потому что ему было всё равно! Что-то там творилось в Парфии, в Риме, а ему было всё равно... Потом, потом, потом она очнулась. Вновь совещалась с Максимом. Беседовала с Аполлодором. Стала часто бывать в покоях сына. Антосу уже исполнилось шесть лет. Надо было серьёзно думать о наставнике. Советовалась с тем же Аполлодором. Он рекомендовал ей жившего при Мусейоне молодого учёного, иудея Николая из Дамаска. Она побеседовала с этим молодым человеком, нашла его ум острым, а знания — обширными. Оказалось, он в самой ранней юности бывал при дворе Иродоса. Она вспомнила тинистую речку Иордан, пески пустыни, похожие на девичьи груди... Этот юноша показал ей начатое им обширное сочинение, в котором он намеревался изложить историю всех государств, он так и намеревался назвать свой труд — «Всеобщая история»... Она снова советовалась с Аполлодором:
С другой стороны, она много смеялась. Ее смех был то резкий и звонкий, то мудрый и понимающий, то сухой и отрывистый. Она высмеивала неловкость других и точно так же — свою собственную. И это вызывало уважение. Она жестко расхохоталась, даже рассказав о смерти Мадса и безразличии мужа. Я всегда считала ее человеком благоразумным, крайне сдержанным, ей не нужно было доверяться кому-то, свои эмоции она держала под железным контролем. Она была способна подшутить над кем угодно, но без злого умысла. Возможно, она использовала для своей выгоды любовь и бескорыстие Свонни, но все-таки нежно любила ее и бесконечно ею гордилась.
— А если скажут, что я приближаю ко двору слишком много иудеев? — спросила нерешительно.
Аполлодор мило улыбнулся ей и сказал, изящно и ненавязчиво возражая, что о ней и без того достаточно говорят! Был даже и несколько вкрадчив. Она рассмеялась и назначила Николая Дамаскина вполне официально воспитателем царевича.
Если бы Аста принадлежала к более позднему поколению, то гордилась бы другими вещами. Но она родилась в 1880 году, и ей было предназначено гордиться сыном — за отвагу и доблесть или за профессиональные успехи, дочерью — за красоту и положение в обществе. Если одна из ее дочерей стала бы директором колледжа Гиртон
[13] или кавалерственной дамой,
[14] но не вышла замуж, Аста скорее стыдилась бы ее. Но у Свонни было все, о чем Аста мечтала, и даже больше. А то, что фотография Свонни появилась на обложке «Татлера», стало вершиной ее амбиций. Свонни говорила, что, когда Аста показывала журнал дяде Гарри, ее просто распирало от гордости и она со своей большой головой и длинными тонкими ногами походила на маленького надутого голубя.
Она боялась, что Антоний станет ревновать её к её сыну. И даже и удивилась немного, поняв, насколько чужда Марку Антонию ревность. Он не выказывал никаких мужских капризов. Не сердился на неё, не раздражался её отлучками. Он не был ни гордым, ни тем более спесивым. Он был странным и простым в одно и то же время. Она сказала ему:
Та фотография была сделана на приеме в датском посольстве по случаю официального визита в Лондон датской королевы (или короля Дании и его супруги-королевы). Торбен во фраке и белом галстуке выглядел представительно и аристократично, а Свонни в длинном светлом кружевном платье с ниткой жемчуга на шее была просто обворожительна. Их имена стояли рядом с именами королевской четы, посла и датчанки-историка.
— Не сердись, у меня бывает много дел...
Снимок и стал причиной последующих тревог Свонни. Ни она, ни моя мама с этим не соглашались — но почему тогда автор письма ждал так долго, прежде чем передал ужасные новости? Вряд ли это совпадение, когда фотография Свонни единственный раз появляется в «Татлере», а на следующей неделе приходит письмо.
Он посмотрел большими круглыми серыми яркими глазами...
— Да, конечно, государственные дела, ты царица... — ответил на её слова очень спокойно...
То ли фотография вызвала вспышку зависти и обиды у автора письма, то ли стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. Я склоняюсь к последнему. Я остро чувствовала, что кто-то незаметно следил за Свонни годами, изучал ее жизнь, завидуя успехам. Возможно, приезжал на Виллоу-роуд, чтобы посмотреть на дом или даже на его красивую хозяйку. Фотография в «Татлере» послужила сигналом: пришло время, пиши!
Стала устраивать литературные вечера. Вспоминала свои старые стихи и старых друзей...
...Как было весело...
В этот день Свонни устроила девичник. Две женщины готовили, одна накрывала на стол, и у Свонни практически не оставалось дел, но почему-то она задержалась с разборкой почты.
Весёлая компания творилась
Mormor уже спустилась вниз, выпила кофе и направилась на кухню посмотреть, что готовят. Поесть она любила и по-прежнему отдавала предпочтение датской кухне. Ничто, по ее мнению, не могло быть лучше свинины с красной капустой, жареного гуся, фруктового супа, салата из сельдерея и crustader.
[15] Но она не отказалась бы и от хорошего стейка и пудинга из почек. И если в меню, которое составила Свонни для десяти приглашенных леди, не включена копченая рыба или мясо, Mormor это не понравится, и она выскажется об этом за столом. А может, и нет.
Весёлый собирался тарарам.
В те дни Свонни не задерживалась в кабинете Торбена, который был его неприкосновенной территорией. Она забрала свои письма и поднялась в спальню, где стоял маленький секретер. Она часто так делала, чтобы избежать жадного любопытства Mormor (от кого это, lille Свонни? Знакомый почерк. Это датская марка?). В этот раз Mormor находилась на кухне, где заглядывала в кастрюли и нюхала копченый лосось. Свонни говорила нам с мамой, что это письмо она вскрыла последним. Адрес и имя на конверте были напечатаны, и письмо ей не понравилось. Она решила, что это очередное прошение о деньгах. Им с Торбеном иногда присылали такие.
Планго весёлая кружилась тут и там,
Когда Свонни прочитала письмо, ее бросило в жар. В зеркале она увидела, как покраснело лицо. Свонни высунулась в открытое окно и глубоко вздохнула. Затем перечитала письмо.
И шумная, немножко материлась...
Ни обратного адреса, ни даты, ни обращения.
Деметрий шёл, серьёзный молодой банкир,
Стареющий Кавафис, тоже Константин...
Ты считаешь себя такой благородной и всесильной, но твоя красота и изящество — просто насмешка, ведь на самом деле ты — никто. Твои родители — не родные. Они где-то достали тебя, когда их ребенок умер. Достали из груды тряпья. Пора тебе узнать правду.
Аполлодор,
в красивом новом ожерелье,
входил,
размашистыми кудрями летя,
Письмо тоже было написано печатными буквами чернильной авторучкой на голубой писчей бумаге. Штемпель на марке соответствовал третьему отделению северо-восточного района Лондона, в котором жила и Свонни.
читал элегию,