– Клоди приглашает всех на праздник. Ее сын Николя как раз приехал в гости. Она хочет отметить его именины. Ты сыграешь.
Яна встала как вкопанная:
– Зачем?
– Твоя красота не может пропасть даром, вот зачем! Ты сыграешь, и все дамы передохнут от зависти, что ты не их невестка!
– Может, не надо? Я не репетировала.
– Пустяки! В ресторане отличный рояль. Ты и без репетиций произведешь фурор!
– Откуда ты знаешь?
– В тебе гены твоего прапрадеда Александра Шума. Ты просто не сможешь иначе!
– Он был музыкантом? – удивилась Яна.
– Концертирующим! И очень знаменитым! Хотя это было еще при царе.
Яна задумалась. Оказывается, она ничего не знает о своих предках и вообще о семье. Но почему? Что произошло такого, если у нее в голове сознательно создали информационный вакуум?
Интуиция подсказывала: дело не в том, что семья оказалась поделенной на две половины. В наши дни наличие родственников за границей позором не считается, как раз наоборот. Выходит, все дело в ссоре сестер? Не зря Таняша избегает разговора, а прощальное письмо бабушки Наташи так и лежит в чемодане. Вот будет прикол, если его придется обратно везти.
– Ты что, не слышишь?
Яна вздрогнула:
– Прости, задумалась.
– Я спросила, есть ли у тебя платье.
Есть ли у нее платье? Да целых два! В горошек и в цветочек! И джинсовая жилетка в придачу!
Ужас!
В полном смятении чувств Яна еле дотащилась до дома и, вскарабкавшись на второй этаж, прилегла. Разглядывать себя в зеркало ей совершенно расхотелось.
Странная все же эта Таняша. Суетится, радуется ее приезду, хочет всем похвастаться, а говорить о семье вроде и не собирается. Что за ерунда такая и как ее понимать?
Она собиралась еще немного подумать об этом, но снизу раздался радостный голос Таняши:
– Через десять минут омлет будет готов. Не опаздывай, а то упадет!
Кто упадет, омлет? Куда, интересно?
Кряхтя, Яна поднялась и, стараясь не глядеть на себя в зеркало, спустилась.
Внизу ее ждала огромная сковорода, на которой исходил паром пышный омлет, испещренный крохотными кусочками знаменитого перигорского трюфеля, штук десять тарелок со всевозможными нарезками и несколько бутылок вина.
Яна выдохнула.
– Начнем с розового, – объявила Таняша и хлопнула пробкой.
Первый тост был, конечно, за ее приезд, а следом началось священнодействие: поедание бесценного омлета.
Таняша была права насчет трюфелей на все сто. Это оказалось нечто совершенно невообразимое и волшебное на вкус! Яна так впечатлилась, что, не заметив, слопала почти всю сковородку. Впрочем, разыгравшийся аппетит можно было смело списать на вкуснейшее, не поддающееся описанию вино.
За розовым последовало красное, сначала молодое, затем выдержанное, после которого Яна потеряла счет выпитому.
Каждый бокал сопровождался не просто новым тостом – нельзя за это не выпить, детка! – но и подробнейшим экскурсом в мир прованских вин.
Наш аппелласьон, калейдоскопический букет, заутренний сбор, прямое прессование, сусло на мезге для rose надо настаивать un peu, иначе розовое станет красным, прочная структура, ассамбляж и округлость – это Яна еще усваивала, по крайней мере так ей казалось. Но уже через час способность восприятия снизилась почти до нуля, и она поняла, что стремительно пьянеет. Когда же Таняша стала расхваливать чей-то нос – кажется, все-таки вина, – Яна начала, что называется, выпадать в осадок.
Когда на следующий день она проснулась на маленьком кухонном диванчике, одетая в платье и туфли на босу ногу, то даже не удивилась.
Удивление вызывало другое – отсутствие головной боли. И это после такой небывалой пьянки!
Поднатужившись, она вспомнила, что, кажется, репетировала свое выступление на празднике Святого Николая. Для этого нарядилась и долго выстукивала на кухонном столе пассажи из Первой симфонии Чайковского. Не удовлетворившись собственным исполнением бессмертных творений Петра Ильича, она перешла на вальсы Шопена, а потом и вовсе на «Картинки с выставки». Модест Петрович удался лучше, особенно «Балет невылупившихся птенцов». На радостях они с Таняшей под аккомпанемент старого проигрывателя сплясали чарльстон, а под занавес – буги-вуги.
Дальнейшее выпало из головы напрочь.
Ну что ж, можно смело констатировать, что ужин по-провански удался.
Не успела она об этом подумать, как в кухню вошла бодрая Таняша и тут же деловито закопошилась у плиты.
– Если ты уже проснулась, детка, то поторопись. На завтрак у нас прованский тиан (ты же мечтала овощей поесть), тапенада (у нас отличные оливки, и паста из них совершенно бесподобна), айоли (это соус, моя дорогая), ну а на горячее – доб (рагу по-провански, пальчики оближешь!). Да, и сегодня у нас наконец свежие бриоши! Немножко перекусим.
– Немножко? Я не ослышалась? Да я умру еще на тапенаде! – не выдержала Яна.
Таняша так и покатилась со смеху:
– Ой, не могу! А я еще хотела предложить приготовить пье-паке (марсельцы называют это блюдо «бараньи ножки по-марсельски»), суп буйабес (сегодня как раз привезли свежую рыбу) и пти-фарси (у вас это «фаршированный перец», только без сыра) на обед! Должна же я познакомить тебя с прованской кухней!
Спасите!!! Мамочка!!!
Бенефис
Когда утром шестого декабря Яна выглянула в окно, то первое, что бросилось ей в глаза, – небольшая стайка разномастных кошек, сидящая и лежащая на крыше сарая. Кто-то спал, кто-то вылизывался, кто-то глазел по сторонам, но все вместе они грелись на солнце, которое уже успело растопить снег и теперь старательно разогревало крыши, скамейки и землю.
Яна тоже вполне по-кошачьи потянулась.
Спасибо, святой Николай!
Когда она спустилась, то Таняшу не нашла. Вспомнила, что та собиралась на рынок, и обрадовалась. Значит, есть шанс не обожраться с самого утра!
Яна сварила себе кофе и с удовольствием выпила, глядя на весело прыгающих по кустам птичек. Несмотря на то что вечером предстояли смотрины, настроение было приподнятым.
В конце концов, это всего лишь деревенский ресторан, а не Альберт-холл!
И вообще, надо расслабиться.
Яна накинула ветровку и вышла на дорогу.
А не прогуляться ли до виноградников?
Ветерок все же поддувал, и не слишком теплый, поэтому она накинула капюшон, застегнула молнию и потопала навстречу солнцу.
Жаль, что не с кем поделиться переживаемыми в Провансе ощущениями. Вот если бы рядом шагал, к примеру, Савва Бехтерев…
Она остановилась и топнула ногой.
Никогда Савва Бехтерев шагать с нею рядом не будет! Ведь и ежу понятно, что она ему не нужна. Следовательно, надо выбросить из головы всякие глупости и больше не возвращаться к этому вопросу!
Рассердившись, она прибавила шагу и Бехтерева из головы выбросила.
Однако вместо одних глупостей туда тут же полезли другие. Например, страх, что придется уехать, так и не выяснив главное: какие тайны скрывает от нее Таняша.
Набраться храбрости и прижать ее к стенке? Или, наоборот, набраться терпения и ждать? Вот только чего?
А между тем, если судить по ее виду, заводить серьезный разговор та в самом деле не собиралась. Вернувшись с рынка, порозовевшая от ветра, бабушка объявила, что здорово прокатилась на велосипеде, и тут же развела кипучую деятельность по подготовке к вечеру. Особенно ее занимало, как будет выглядеть Яна. Она заставила внучатую племянницу перемерить все платья из своих запасов, притащила какие-то шарфики, брошечки и даже театральную сумочку умопомрачительно дорогого бренда, привезенную из Парижа лет тридцать назад.
К восьми вечера они были готовы, причем Яна могла поклясться, что Таняша волновалась гораздо больше нее. Как будто от этого вечера зависело нечто важное.
По мере приближения к «Герольдам» градус волнения все поднимался, пока не достиг апогея. В ресторан обе вступили с горящими щеками и бьющимися в такт сердцами.
Однако все прошло лучше, чем можно было ожидать.
Гостей у Клоди набралось человек тридцать или чуть больше. Все шумные, веселые и очень доброжелательные. Последнее так впечатлило Яну, что она совершенно успокоилась.
Пару часов все знакомились, ели и пили. К удовольствию Яны также выяснилось, что выступать на вечере будет не только она.
Сначала приятным тенором несколько песен спел муж Клоди, за ним выступил струнный квартет, возглавляемый мэром Кавайона, потом три девушки станцевали народный танец. Все было очень мило.
Очередь Яны наступила ближе к концу вечера, когда гости уже были сыты и пьяны. Разглядывая покрасневшие от вина лица, она снова разволновалась, но отступать было некуда.
Клоди широким жестом пригласила ее к роялю. Яна села и положила руки на клавиши.
Ни нот, ни репетиций. Как говорится, с корабля на бал.
Просто здорово!
Она заиграла.
Аплодисменты были бурными и продолжительными. Яна кланялась и улыбалась, чувствовуя: все получилось.
Таняша подвела к ней парня, в котором Яна, к своему удивлению, узнала водителя, встречавшего ее в аэропорту.
– Познакомьтесь, это Николя, сын Клоди. Учился в Канаде, поэтому предпочитает, чтобы его называли Ник.
Парень сверкнул улыбкой и черными глазами:
– Ты великолепно играла!
– Спасибо. Честно говоря, я думала, ты немой.
– А я думал, ты по-нашему не понимаешь, поэтому молчал, как болван.
Он все держал ее за руку.
– Нравится у нас?
– Очень!
– Тогда разреши пригласить тебя завтра в поездку.
– Куда?
– Сначала Сен-Тропе и Сен-Рафаэль, затем Канн и Ницца. Хочу показать тебе Лазурный Берег.
Яна оглянулась. Таняша, улыбаясь, энергично закивала и переглянулась с Клоди.
Так вот к чему были все приготовления! Они что, задумали выдать ее замуж? Неужели всерьез?
Яна помедлила и согласилась.
А что было делать! Не отказываться же!
Уже за полночь Ник отвез их с Таняшей домой.
Поднявшись к себе, она задержалась перед зеркалом и долго всматривалась в отражение.
С чего она решила, что стрижка ей не идет? И прическа, и наряд – все было уместным и выглядело… современным, что ли. Изменилось и лицо: яркие губы, выразительные брови, блестящие глаза. Она была вынуждена признать, что нравится себе.
Или это от того, что красавчик Ник весь вечер не отрывал от нее взгляда?
А почему нет?
На следующее утро они с Ником-Николя уже мчались на новеньком «Ситроене» в сторону Лазурного Берега.
Солнце светило вовсю, снега не было и в помине, а Ник оказался приятным попутчиком. И никаких намеков или посягательств, просто непринужденное дружеское общение. Он с удовольствием слушал ее рассказы о России, Питере, семье и постоянно смешил, показывая в лицах студенческие байки. Яна хохотала и чувствовала, что Нику тоже хорошо с ней.
Это было больше, чем она могла ожидать. Лишь одно не давало ей покоя: невыполненное поручение.
Они вернулись под утро следующего дня.
Таняша встретила их у калитки.
– Ну, вы даете, молодые люди! – воскликнула она.
Вид у нее был довольный.
Именно поэтому Яна внезапно разозлилась.
Утром она устроит этой хитрюге решительный бой!
Семейные тайны
Из боя Яна вышла победительницей. Таняше просто некуда было деваться, когда утром родственница вручила – буквально всучила – письмо сестры.
Бабушка побледнела, и Яне немедленно стало ее жалко.
– Таняша, прости, но ты же понимаешь: я не могла не выполнить волю бабушки, – извиняющимся тоном сказала она.
Та молча кивнула и, сев за стол, открыла конверт. Яна хотела выйти.
– Останься. Вдруг мне понадобится «Скорая помощь», – скривила губы Таняша.
– Тьфу! Тьфу! Тьфу!
– Да ладно. Шучу.
Она развернула сложенный лист бумаги.
Прочла быстро, но еще два раза перечитывала и молчала. Яна ждала, не решаясь спрашивать, хотя ей почему-то показалось, что письмо не расстроило Таняшу, а, наоборот, успокоило.
Что же там написано?
– Читать я тебе не дам. Таше не понравилось бы, – произнесла наконец Таняша. – Расскажу своими словами.
– Таняша…
– Молчи. Из нас троих осталась одна я. Еще чуть-чуть, и вообще будет некому поведать обо всем, что случилось. Ты, наверное, ожидаешь услышать страшную историю, но она банальна. Я увела у твоей бабушки мужа, а она изгнала меня из России. Вот, собственно, и все.
– Так Пьер…
– Петр, если точнее. Да, он был твоим родным дедом. Женился на Таше, а через три года ушел ко мне. Таша считала, что я его соблазнила – хотя это совсем не так, – и написала на меня донос. Решила таким образом отомстить. Но тогда уже не было ни Сталина, ни репрессий. Это меня спасло. Однако сестра не успокоилась и стала нас с Петей терроризировать по полной. Чего только не делала! Мы все терпели. Считали, что заслужили. Наверное, это ее вдохновляло на новые… способы отмщения. И тут, как соломинка, известие о том, что наш отец жив. Его угнали в самом начале Второй мировой. Домашние считали, что он мог вернуться в Россию, просто не захотел. Но я знала, что не мог. Долго рассказывать, но все было очень сложно. Мать с сестрами решили, что их предали, и не ответили на его письмо. А я ответила.
– Об этом мне известно. Немного, но суть я поняла.
– Тогда ты знаешь, что в конце концов я уехала к отцу.
Яна кивнула.
– Чего мне это стоило, пересказать невозможно. На какие ухищрения пришлось пойти, ужас! К тому же выехать вдвоем с Петей не было никакой возможности, иначе оба оказались бы за решеткой, поэтому он еще два года оставался в Петербурге. Таша мучила его ужасно. Потом твой дед признался, что пару раз думал покончить с собой. Удержала надежда, что мы все-таки сможем воссоединиться. Так в итоге и случилось. Когда встретились, оба зарыдали так, что сотрудники аэропорта врача вызвали.
Таняша тяжело вздохнула и провела рукой по лицу, словно стирая неприятные воспоминания.
– Поначалу мы вместе с папой жили. Ютились в маленькой квартирке на окраине Марселя. Три предателя. Три человека с огромным грузом вины. Кстати, когда мы с твоим дедом поженились, его фамилию я брать не стала. Не хотела делать Таше еще больнее. Поступи я иначе, мы с тобой обе были бы Шум.
– Я не против.
– Я тоже, но…
– Подожди. Ты сказала: три предателя. Но ведь потом к вам приехала бабушка Маша.
– Это была уже другая эпоха, когда она решилась. Ей не пришлось пережить то же, что и нам.
– Ее предательницей не считали?
– Может, и считали, но уже не так яростно. Хотя страдали все мы. В России оставались очень близкие и дорогие для нас люди: мама и Наташа. Мы ведь так и не увиделись больше.
– Теперь понятно, почему я ничего не знала. А мои родители?
– Твой отец, мне кажется, воспринимал произошедшее иначе, чем его мать. Он взрослел в другое время, его взгляды уже не были столь категоричны.
– Он писал отцу?
– Нет, звонил. Нечасто, но регулярно. Однако ни разу не высказал желания приехать. Пьер считал, что Виталий не хотел расстраивать свою мать. Мы относились к этому с уважением. Не настаивали.
– Бабушка Наташа запретила ему говорить о вас, значит, так и не простила.
– Я тоже так думала, поэтому ужасно боялась этого письма. Решила, что Таша напоследок решила меня проклясть.
– И что? Прокляла?
– Нет. Попросила прощения.
Яна не нашлась, что сказать. Они немного посидели молча.
– Я не спросила тебя… Отчего умерла Таша? – нарушила тишину Таняша.
Яна замялась. Еще в Питере она решила, что сообщать об убийстве не будет. Зачем?
Но то ли не смогла соврать, то ли бдительность потеряла…
– Ее убили.
Таняша медленно поднесла руку к лицу и прижала к губам.
– Прости, Таняша. Не хотела говорить, но вот… почему-то сказала.
Таняша встала, подошла к крану, налила воды и выпила залпом.
– Господи, прости нас, грешных, – прошептала она, вытирая рот ладонью.
Яна поерзала на стуле. И зачем она ляпнула про убийство? Только еще больнее сделала.
– Расскажи мне.
Таняша подошла и села напротив. Ее глаза были сухими и горели странным, лихорадочным огнем.
Яна собралась с силами и выложила все, что ей было известно. Таняша слушала, не перебивая. Ее сосредоточенное внимание показалось ей несколько чрезмерным. Неужели считает гибель бабушки Наташи расплатой за зло, которое она причинила сестре и своему неверному мужу? Если так, то не надо было рассказывать об убийстве. Даже если бабушка Наташа была неправа – хотя кто тут разберет, – подобного страшного конца она не заслужила.
– Подожди, – вдруг перебила ее Таняша, – ты говоришь, из квартиры ничего не пропало. То есть Ташу убили ни за что?
– Честно говоря, полиция думает, что преступник забрал деньги и что-то еще. В шкатулке какие-то украшения были. Но… один человек уверен, что мелочи убийца взял для отвода глаз. Его целью был тайник, а он оказался пустым. Я с ним согласна. Вот только не пойму, что ей было прятать в том тайнике?
– Думаю, особо нечего, ты права.
– А ты знала про тайник?
– Знала, конечно. Но его очень давно замуровали. Причем так… окончательно. Мать боялась, что из-за него нас могут заподозрить в контрреволюционной или, вообще, шпионской деятельности. Спрашивается, зачем советскому человеку тайник в доме? Что он собирается прятать от государства?
– Видимо, убийце было известно о тайнике. Но что тот пуст, он не знал. Один… человек считает: убийца был так ошеломлен этим фактом, что, уходя, со злости разбил бабушке голову, хотя она… уже мертвая была.
– Видимо, сильно разозлился. А кто этот человек, о котором ты говоришь? Следователь?
– Нет, не следователь. Он просто ремонт в нашей квартире делал. Когда позвонили из полиции, дома была я одна. Вот он и вызвался. Отвезти, в смысле. Ну и… побыл со мной.
Маленький монолог дался Яне с трудом. Она словно воочию увидела лицо Бехтерева и снова ощутила его твердую, теплую руку. Если бы тогда он не оказался рядом… Он хотел помочь, а она на похороны его не позвала. Не сказала даже. Конечно, он решил, что в его услугах не нуждаются. Родители вернулись, она под защитой. А потом? Он же сам позвонил! А она из-за придуманной ею самой дурацкой обиды так с ним разговаривала, будто отделаться хотела! Вот он и отошел в сторону. Не стал навязываться.
Дура она, дура…
– Яна, что с тобой? – встревоженно спросила Таняша и кинулась за водой.
Яна выпила целый стакан и попросила еще.
Поглядев, как девушка жадно поглощает воду, Таняша пошла в кладовку и принесла бутылку вина.
– И не спорь. Надо выпить. За упокой души моей сестры Наташи и просто чтобы успокоиться. Пусть с утра пьют только алкоголики. Нам на это наплевать. К тому же вино очень легкое.
Яна и не думала спорить. На душе было так тоскливо, что она с ходу махнула полстакана красного и засунула в рот кусок хлеба.
– Вот это по-нашему. Это по-русски, – не удивившись такой прыти, произнесла Таняша и сделала то же самое.
Потом они притащили все, что нашли в холодильнике и в кладовке.
– Оливковое масло я покупаю в Ле-Бо-де-Прованс. Лучшего ты не найдешь нигде. Деревня сама по себе очень красивая. Как-нибудь мы туда съездим, – заявила Таняша, наливая масло в плошку и добавляя в него толченый чеснок и травы.
Они снова выпили.
– Убийца собирался найти в тайнике что-то очень важное для него, – убежденно сказала Таняша, с аппетитом жуя смоченный в оливковом масле хлеб. – Не просто важное, а позарез нужное.
– Согласна. Только что это может быть? Предположения есть?
– Ни одного. Однако раз он… не нашел ничего в квартире Таши, то… продолжает искать.
– И что это значит?
– Вы в опасности.
Яна подавилась от неожиданности, торопливо схватила бокал с вином и опустошила его большими глотками.
– В какой опасности? С чего ты взяла? Что вообще преступник собирался обнаружить в тайнике? Золото-бриллианты? У вас они водились?
– Отродясь не было. Но это вовсе не обязательно драгоценности. Могут быть документы.
– Какие?
– Черт его знает!
– Почему нам не скажет?
– Кто?
– Да черт этот!
– Ты пьяная, – подумав, констатировала Таняша.
– Спорить не буду.
– Как насчет омлета с трюфелем?
– А мы разве не все съели?
– Нет. Еще осталось.
– Согласна на омлет и… Еще вино есть?
– Ну ты даешь! – покрутила головой Таняша.
– Даешь на-гора! – подхватила Яна.
Она чувствовала, что ей понемногу становится легче. И мысли о Бехтереве уже не кажутся такими горькими.
Ведь пока ты жив – или жива? – все можно исправить.
Или нет?
Последние два месяца Он прожил в согласии с самим собой. А все потому, что не сомневался: Старик им доволен.
Явственное ощущение его одобрения сопровождало повсюду. Даже сны стали носить отпечаток их единодушия.
Нынче во время краткого забытья перед дорогой Он присутствовал на открытии Венского конгресса, где Старик представлял побежденную страну, но вел себя так, словно все было наоборот. Русский император страшно злился по этому поводу. И не только он, ведь среди участников находились все те, кому Старик от имени Наполеона писал оскорбительные ноты с требованием контрибуций, да еще и бесцеремонно вымогал деньги лично для себя.
Однако Старик обладал даром всегда быть в центре внимания любого общества. Как-то на одном ужине – еще в Париже – по оплошности распорядителя его посадили далеко от хозяина. Тот рассыпался в извинениях, на что Старик со свойственным ему бесстрастным выражением лица ответил: почетное место всегда там, где сидит он.
Да, Старик обладал талантом себя подать!
С необыкновенным артистизмом он сначала разрушил антифранцузскую коалицию, а потом и вовсе натравил Великобританию с Австрией на Россию и Пруссию. Он ссорил монархов и дипломатов, утомлял конгресс мелочами и незаметно направлял его решения в нужное ему русло.
О! Великолепная была игра!
И это при том, что практически все участники конгресса остро его ненавидели!
Как же Он восхищался этим человеком!
Наблюдая за проявлениями одаренности предка в течение многих лет, Он не раз раздумывал, в какой степени этот гений передался ему, потомку в восьмом поколении.
Порой казалось, что Он никогда не сможет достичь такой степени изощренности ума, но недавно вдруг осознал: несмотря на отсутствие столь же статусной арены для демонстрации талантов, Он перенял от Старика главное. Как раз это нравилось ему в предке больше всего – уверенность, что судьба на его стороне. Всегда.
Ведь именно тогда, когда он не знал, в какую сторону двигаться, она открыла перед ним новый путь.
И этот путь представлялся столь перспективным, что даже голова закружилась. Он сразу принялся за дело и выбросил из головы старуху с ее пустым тайником.
Еще одно подтверждение правильности решения Он получил в тот день, когда все проблемы, связанные с дальнейшими шагами, решились на удивление быстро.
Стоит ли удивляться, что по пути в аэропорт, глядя на унылые новостройки вдоль дороги, Он вдруг увидел лицо Старика. Тот посмотрел с легкой улыбкой:
– Дерзай, мой мальчик!
Странные сны
Вот как так бывает? Во время отдыха человек устает больше, чем от работы. Кажется, ничем особенным они с Таняшей не занимались. Если честно, вообще ничем не занимались. Имеется в виду, не работали. Просто спали, ели – причем много и постоянно, – гуляли и болтали. Иногда пили вино. Но вечером у обеих было такое чувство, будто весь день пахали, сеяли и молотили.
Стоит ли удивляться, что после напряженного ничегонеделания Яна спала подолгу и с удовольствием.
Смущало только одно: сны. Они были пугающими и странными. Даже не так – они становились все «страньше». И наутро не забывались, как бывало раньше, а застревали в памяти и стираться не собирались.
Вот и нынче ночью ей снова приснился до невозможности чудной сон.
Она видит младенца в люльке и женские руки, качающие колыбель. Это не ее руки, хотя она где-то рядом и даже слышит чей-то смех. И вдруг оказалось, что перед ней старая полуразвалившаяся лестница, ведущая туда, куда просто необходимо попасть. Вот только зачем? Что там наверху? Ей страшно, но она точно знает, что полезет по лестнице.
И вот она уже наверху, только пола в помещении нет, вместо него провал, а внизу лежит человек. Он мертв. Она знает это точно – рядом с его головой большое черное пятно, хотя на грязном полу оно почти незаметно.
Вдруг толчок сзади, и она летит вниз, за краткий миг полета успев осознать, что это конец. Однако она просто ложится на усыпанный битым кирпичом пол, смотрит в лицо мертвеца и узнает его черты. Она хочет дотронуться до лежащего тела, но почему-то не может. И шевельнуться – тоже. Тужится, рвется, но не двигается с места. Да что же это!
Ее будит собственный вскрик и голос Таняши снизу:
– Девочка моя, ты что, свалилась с кровати?
Если бы…
Разумеется, о сне Яна рассказывать не стала, отшутилась, хотя на душе было муторно. Может быть, она видела чужой сон? Он снился кому-то другому и по случайности перескочил к ней? Такое бывает?
Она выпила крепкого кофе и почти убедила себя – да, бывает, но вдруг вспомнила: во сне была уверена, что знает покойника. Значит, сон не чей-то, а ее собственный. Ведь такое уже было! Тогда она так и не вспомнила, кто был тот убийца. Может, сейчас получится? Однако, как она ни старалась, установить, кого именно видела лежащим с разбитой головой, не могла.
– Ты сегодня рассеянна, – заметила Таняша и предложила прокатиться на велосипедах. – Открылись рождественские ярмарки. Это очень интересно, и можно будет выпить глинтвейна!
– Опять? – с притворным ужасом вскричала Яна.
– Не опять, а снова! Так, кажется, говорят в России? И потом, что такого? Это же не водка! Хотя… я бы не отказалась от рюмочки «Столичной». Она еще продается?
Яна призналась, что не в курсе, и отправилась одеваться.
– С утра было десять тепла! – крикнула ей вслед Таняша.
Оделись они довольно легко, но все равно вспотели. Беспощадный мистраль убрался восвояси, и солнце грело спину. В итоге вместо глинтвейна они с удовольствием выпили по стаканчику лимонада и, пристроив велосипеды у кафе, отправились шляться по площади, на которой шумела и веселилась ярмарка.
Погрузившись в краски, звуки и запахи, Яна шла за уверенно сновавшей среди прилавков Таняшей, и постепенно праздничная атмосфера захватила ее, выдавив из головы осадок от странного сна.
Походив туда-сюда, Таняша остановилась возле небольшого столика и стала торговаться с продавцом разномастных вещиц за небольшую статуэтку балерины со сколотым краем. Цена на нее была просто ломовая. Таняша торговалась яростно, тыкая пальцем в скол и делая большие глаза. Но продавец уступать не хотел, восклицая и всплескивая руками:
– Лядро! Лядро!
Таняша поставила балерину обратно и хотела уйти, однако дяденька с поразительной для пожилого человека прытью ухватил ее за торчащий из сумки зонт и с новой силой заталдычил:
– Лядро! Mon Dieu! Лядро!
«Что за лядро такое?» – думала Яна, с удивлением глядя, как эти двое, одинаково покраснев, чуть ли не дерутся за статуэтку. После Таняша объяснила, что речь шла о знаменитой компании, создающей коллекционные, а потому жутко дорогие фарфоровые изделия. Оказалось, у нее на каминной полке уже стояла одна балерина, парная к той, за которую шел столь жестокий торг.
Наконец Таняша, сбросив цену втрое, бережно убрала завернутую сначала в тряпочку, а затем в сто слоев бумаги статуэтку в корзину. Продавец вышел из-за столика, чтобы их проводить, и даже помахал вслед.
Потом они купили несколько сувениров для Яниных родителей, игрушки на елку и два огромных пакета всяких лакомств.
«Как при такой любви к сладкому она умудрилась не растолстеть», – думала Яна, глядя на субтильную фигурку Таняши.
Впрочем, кто бы смог удержаться? Одни запахи чего стоят! А на сами прилавки хоть вообще не смотри – не заметишь, как слюной захлебнешься.
Они уже продвигались к оставленным велосипедам, как вдруг Яна почувствовала на себе чей-то взгляд. Машинально оглянувшись, она пошарила глазами, но никого не увидела. Да и кто это мог быть? Разве что Николя, но он бы сразу подошел к ним или окликнул. Наверное, почудилось.
Яна пошла дальше, но неприятное ощущение не исчезло. Кто-то смотрел ей в спину, и этот взгляд не был добрым. Да что такое, в самом деле!
Таняша оглянулась и предложила перекусить в кафе. Яна кивнула и торопливо нырнула в уютное тепло Café-s-hop Cavaillon – кофейню, где, как оказалось, не только угощали, но и торговали чаем и кофе, а также был оборудован бар.
Таняша сразу забралась за столик и потребовала глинтвейна.
– У нас сегодня как раз свежая выпечка, мадам, – сообщил официант и, наклонившись, интимным шепотом добавил: – Особо рекомендую Gateau des Rois.
– Не возражаю, – таким же таинственным шепотком ответила Таняша и подмигнула.
– А это что за выпечка? – спросила Яна.
– Пирог для Епифании. Его делают во Франции повсюду. Только у нас в Провансе не в форме блина, как в других местах, а в виде кольца, приправляют эссенцией апельсиновых цветов, покрывают конфитюром и фруктами.
– А при чем тут Епифания и зачем об этом говорить шепотом?
– Да потому, что праздник будет только через месяц. В России он называется Богоявлением.
– А до этого времени Епифанией торгуют из-под полы?
– Ну что-то вроде того! – рассмеялась Таняша. – Попробуй, ты же вряд ли задержишься до января.
И она посмотрела с надеждой.
– Я очень хотела бы задержаться, но в этом случае мне грозит отчисление. Папа с трудом выпросил у директора две недели. Уж не знаю, как ему это удалось.
– Жаль, что твой отец не захотел приехать. Наверное, до сих пор преисполнен предубеждения, внушенного матерью. Но есть один родственник, который изъявил желание с тобой познакомиться.
– Кто же?
– Машин внук. Его зовут Себастьян. Он живет в пригороде Парижа и преподает в престижном университете. Как только услышал о тебе, решил бросить все и приехать. Нас не так много осталось. Надо дорожить родственниками.
Таняша грустно вздохнула, но тут же задорно вскинула голову и блеснула глазом в сторону приближающегося официанта:
– Красивый парень, не так ли?
– Таняша, ты что! – зашипела на нее Яна.
– А что особенного? Насколько я понимаю, Николя на тебя впечатления не произвел.
– Почему же, произвел. Только…
– Поняла! У тебя уже есть парень! И я, по-моему, догадываюсь кто!
– Да нет у меня никого.
– Не ври бабушке! Когда ты говорила об «одном человеке», у тебя подозрительно блестели глаза.
– Ничего подобного!
– Очень даже хорошо подобрано!
Яна открыла рот, чтобы отпираться до последнего, и неожиданно для себя рассмеялась.
– У меня такое впечатление, что мы с тобой подружки-одногодки! Ты говоришь и думаешь, как моя ровесница!