Моэм Сомерсет
Ровно дюжина
Уильям Сомерсет Моэм
Ровно дюжина
Перевод с английского Лорие М.
Я люблю Элсом. Этот приморский городок на юге Англии, неподалеку от Брайтона, тоже хранит обаяние эпохи последнего Георга, но там, в отличие от Брайтона, нет ни многолюдья, ни показного блеска. Лет десять назад, когда мне случалось туда наезжать, там еще можно было увидеть какой-нибудь старый дом, основательный и не без претензий (подобный разорившейся дворянке, которая скромно кичится своей родословной, но это вас не раздражает, а только кажется забавным), построенный в царствование \"первого джентльмена Европы\" и, вполне возможно, служивший пристанищем какому-нибудь опальному царедворцу. Главная улица не лишена была томной жеманности, автомобиль единственного в городке врача выглядел на ней как-то не у места. Хозяйки там хозяйничали не спеша. Они судачили с мясником, пока он, под их внимательным взглядом, отрубал кусок вырезки от большой бараньей туши, и справлялись у бакалейщика о самочувствии его жены, пока он укладывал им в веревочную сумку полфунта чая и пакетик соли. Я не знаю, был ли когда-нибудь Элсом модным курортом: в мое время он таковым, безусловно, не был, но слыл респектабельным и дешевым. Там жили немолодые дамы, как девицы, так и вдовы. Жили отставные военные и чиновники, отслужившие в Индии, и все они не без трепета ожидали августа, когда начинался наплыв отпускников, однако же не прочь были сдать им дом, а на вырученные деньги пожить несколько недель светской жизнью в каком-нибудь пансионе в Швейцарии. Я ни разу не видел Элсом в ту горячечную пору, когда все меблированные комнаты были сданы и по набережной разгуливали мужчины в ярких куртках, когда на пляже давали представления бродячие актеры, а в гостинице Дельфин\" до одиннадцати часов вечера слышался стук бильярдных шаров. Я бывал там только зимой. Тогда на набережной во всех оштукатуренных, столетней давности домах с окнами фонарем белели записочки о сдаче комнат, а постояльцев \"Дельфина\" обслуживали один-единственный официант и коридорный. В десять часов в курительную являлся швейцар и смотрел на вас так выразительно, что вам ничего не оставалось, как только встать и отправиться к себе в номер спать. Элсом в то время располагал к покою, а \"Дельфин\" был очень удобной гостиницей. Приятно было думать, что к ее крыльцу не раз подкатывал принц-регент с миссис Фицгерберт -- выпить чаю в ресторане. В холле висело под стеклом письмо от мистера Теккерея с просьбой оставить за ним гостиную и две спальни с видом на море и в такой-то день выслать на станцию пролетку встретить его.
Однажды в ноябре, через два-три года после войны, я переболел сильной испанкой и поехал в Элсом поправлять здоровье. Я прибыл туда во второй половине дня и, разобрав чемоданы, пошел пройтись по набережной. Небо было в тучах, спокойное море -- серое, холодное. Над взморьем носилось несколько чаек. Парусные лодки с убранными на зиму мачтами были вытащены высоко на каменистый берег, купальные кабинки, облупленные, серые, выстроились в длинный ряд. Никто не сидел на скамейках, которые муниципалитет позаботился расставить на набережной, но несколько приезжих бодро прохаживались взад-вперед для моциона. Мне встретился старый полковник с красным носом и в бриджах, топавший в сопровождении терьера, две пожилые женщины в коротких юбках и прочных ботинках и некрасивая девушка в берете. Никогда еще я не видел набережную такой пустынной. Меблированные комнаты выглядели как неопрятные старые девы, все поджидающие возлюбленных, которые никогда не вернутся, и даже у \"Дельфина\" вид был унылый и заброшенный. Сердце у меня сжалось. Жизнь сразу представилась беспросветно тоскливой. Я вернулся в гостиницу, задернул у себя в номере занавески, помешал угли в камине и попробовал развеять свою меланхолию чтением, однако обрадовался, когда пришло время одеваться к обеду. Когда я спустился в ресторан, постояльцы уже сидели за столом. Я бегло окинул их взглядом. Была там дама средних лет, одна, и два пожилых господина, очевидно игроки в гольф, краснолицые и плешивые, поглощавшие пищу в угрюмом молчании. Кроме них, в комнате находилась только еще группа из трех человек, сидевшая отдельно в нише окна, та сразу привлекла мое внимание. Составляли эту группу старый господин и две дамы: одна старая -- вероятно, его жена, другая моложе -- возможно, дочь. В первую очередь меня заинтересовала старая леди. На ней было необъятных размеров черное шелковое платье и черный кружевной чепец; на запястьях массивные золотые браслеты, на шее тяжелая цепочка с большим золотым медальоном, под горлом большая золотая брошь. Я и не думал, что кто-то еще носит такого рода драгоценности. Нередко, проходя мимо антикварной лавки или ломбарда, я задерживался перед витриной поглядеть на эти безнадежно устаревшие украшения, такие громоздкие, дорогие и безобразные, и с улыбкой, к которой примешивалась грусть, думал о давно умерших женщинах, что когда-то их носили. Они наводили на мысль о тех временах, когда кринолин уже уступал место турнюрам и оборкам, а плоскую шляпку вытеснял капор с высоченным козырьком и лентами. В те дни англичане любили все добротное и крепкое. В воскресенье утром они ездили в церковь, а после церкви прогуливались в Гайд-парке. Задавали обеды из двенадцати блюд, и хозяин дома сам нарезал ростбиф и цыплят, а после обеда дамы, умевшие играть на фортепьяно, услаждали собравшихся \"Песнями без слов\" Мендельсона, а джентльмен, обладатель прекрасного баритона, исполнял старинную английскую балладу.
Вторая женщина, та, что помоложе, сидела ко мне спиной, и сперва я только отметил, что она худенькая, как девочка. У .нее были роскошные каштановые волосы, уложенные в сложную прическу. Платье на ней было серое. Все трое разговаривали между собой вполголоса, но вот она повернула голову, и я увидел ее профиль. Он был поразительно красив. Носик прямой, изящный, безупречная линия щеки; а прическа-то как у королевы Александры. Обед кончился, и все трое встали с мест. Старшая леди выплыла из комнаты, не глядя ни вправо, ни влево, младшая за ней. И тут я, к ужасу своему, увидел, что она старая. Платье ее было очень простое, юбка подлиннее, чем тогда носили, и в покрое что-то старомодное. Может быть, талия чуть более подчеркнута, чем принято, но общий его рисунок -- девический. Она была высокого роста, как героини Теннисона, легкая, длинноногая, грациозная. Нос я уже успел отметить -- это был нос греческой богини; рот был прекрасен, глаза большие, синие. Кожа, естественна, чуть слишком туго обтягивала кости лица, и на лбу и у глаз обозначились морщинки, но в молодости она, наверно, была очаровательна. Она напоминала тех древнеримских дам с идеально правильными чертами лица, которых писал Альма Тадема и в которых вопреки их античным одеждам сразу можно узнать англичанок. Холодного совершенства этого типа никто не видел уже лет двадцать пять. Теперь он и вовсе умер, как эпиграмма. Я ощутил себя археологом, обнаружившим статую, давно погребенную под землей, и меня взволновала эта встреча с реликвией минувшей эры. Ибо никакой день не умирает так прочно, как позавчерашний.
Старый джентльмен встал, когда поднялись его дамы, а потом снова сел. Официант подал ему стакан крепкого портвейна. Он понюхал его, отпил, просмаковал. Я тем временем разглядывал его. Он был невысокого роста, на голову ниже своей дородной супруги, не толстый, но упитанный, с густыми вьющимися седыми волосами. В изрезанном морщинами лице таилась усмешка. Губы плотно сжаты, подбородок квадратный. Одет он был, по нашим понятиям, немного экстравагантно -- черный бархатный жакет, сорочка с низким воротничком и жабо, пышный черный галстук и широкие вечерние брюки. Что-то в этом чудилось маскарадное. Он не спеша допил портвейн, встал и с достоинством удалился.
Проходя через холл, я заглянул в книгу приезжающих, мне любопытно было узнать, кто эти странные люди. Угловатым женским почерком, какому молодых девиц обучали в фешенебельных школах сорок лет назад, там было записано: \"М-р и м-с Сент-Клер, мисс Порчестер\", и адрес: \"Ленстер-сквер, 58, Бейсуотер, Лондон\". Я спросил у администратора, кто есть мистер Сент-Клер, и узнал, что он, кажется, что-то делает в Сити. Я зашел в бильярдную, погонял шары, а по дороге к себе наверх заглянул в гостиную. Те два краснолицых господина читали вечерние газеты, одинокая дама средних лет дремала над романом. Интересовавшая меня троица расположилась в углу комнаты. Миссис Сент-Клер вязала, мисс Порчестер прилежно вышивала, а мистер Сент-Клер читал вслух негромко, но внятно. Проходя мимо них, я уловил, что читает он \"Холодный дом\".
На следующий день я много читал и писал, но среди дня вышел погулять и по дороге домой присел на одну из тех удобных скамеек. на набережной. Было не так холодно, как накануне, и ветер улегся. От нечего делать я стал следить глазами за человеком, издали приближавшимся ко мне. Когда он подошел поближе, я увидел, что это невзрачного вида мужчина в жиденьком черном пальто и поношенном котелке. Руки он засунул в карманы -- как видно, озяб. Он взглянул на меня мимоходом, прошел еще несколько шагов, остановился, подумал и повернул обратно. Снова поравнявшись со скамейкой, на которой я сидел, вынул руку из кармана и прикоснулся к шляпе. Я заметил, что перчатки на нем черные, старые, и предположил, что он вдовец в стесненных обстоятельствах. Или, может быть, служащий похоронного бюро, поправляющийся, как и я, после испанки.
-- Прошу прощенья, сэр,--сказал он,--не найдется ли у вас спички?
-- Пожалуйста.
Он сел рядом со мной и, пока я доставал из кармана спички, тоже полез в карман -- за папиросами. Он вытащил обертку от \"Голдфлейкс\", и лицо его вытянулось.
-- Надо же, какая досада! Ни одной не осталось.
-- Закурите мою, -- предложил я, улыбаясь.
Я протянул ему портсигар, и он взял папиросу.
-- Золотой?--спросил он и постучал пальцем по портсигару, который я успел захлопнуть. -- Золотой? Вот чего я никогда не умел хранить. У меня их три было. Все украли.
Он меланхолично уставился на свои башмаки, давно взывавшие о ремонте. Это был неказистый человечек с длинным тонким носом и голубыми глазами. Лицо у него было желтое, в морщинах. Определить его возраст я бы не взялся -- то ли тридцать пять лет, то ли шестьдесят. В нем не было ничего примечательного, кроме его заурядности. Но, несмотря на явную бедность, выглядел он опрятно и чисто. Вполне респектабельная фигура, и держится за свою респектабельность. Нет, не служит он в похоронном бюро. Скорее, работает клерком у какого-нибудь юриста, недавно похоронил жену, и добросердечный шеф отправил его в Элсом отдохнуть.
-- Вы сюда надолго, сэр? -- осведомился он.
-- Дней на десять -- пятнадцать.
Русская жизнь
-- В Элсоме впервые, сэр?
-- Нет, я здесь уже бывал.
№33, август 2008
-- Я-то хорошо его знаю, сэр. Могу смело сказать, в Англии не много найдется приморских курортов, где бы я не побывал. Элсом -- один из лучших. Здесь встречаешь людей очень порядочного круга. И никакого шума, никакой вульгарности, вы меня понимаете. Для меня, сэр, Элсом связан с очень приятными воспоминаниями. Я знал Элсом в давно минувшие дни. Я венчался в церкви святого Мартина, сэр.
-- В самом деле?--промямлил я.
-- Это был очень счастливый брак, сэр.
-- Приятно слышать.
Родина
-- В тот раз хватило на девять месяцев, -- добавил он задумчиво.
Замечание, согласитесь, не совсем обычное. Не могу сказать, что я с восторгом предвкушал явно грозивший мне рассказ о его матримониальном опыте, но сейчас я ждал продолжения если не с жадным нетерпением, то с любопытством. Продолжения не последовало. Он только вздохнул. Наконец я сам нарушил молчание.
* НАСУЩНОЕ *
-- Приезжих здесь, видимо, совсем немного, -- заметил я.
-- Вот и хорошо. Толпы -- это не по мне. Как я уже сказал, я много лет провел на разных курортах, но только не во время сезона. То ли дело зимой.
Драмы
-- Немножко, пожалуй, уныло.
Он повернулся ко мне и рукой в черной перчатке дотронулся до моего рукава.
-- Да, уныло. Потому-то каждый луч солнца так радует.
Слова эти показались мне бессмысленными, и я промолчал. Он убрал руку и встал со скамейки.
Информвойна
-- Что ж, не буду вас задерживать, сэр. Рад был с вами познакомиться.
Кажется, первый в новой должности публичный комментарий замглавы администрации президента России Алексея Громова (бывшего пресс-секретаря президента). «Такое поведение ведущего и телекомпании - это верх бесстыдства», - сказал Громов, комментируя агентству «РИА-Новости» случай в эфире американского телеканала «Фокс-ньюс», когда, услышав от приглашенной в студию осетинки Лоры Тадеевой адресованное Михаилу Саакашвили слово «агрессор», ведущий поспешил перебить гостью и досрочно объявил рекламную паузу. Об этом случае так много пишут в российской прессе и так часто говорят по телевидению (опять же Алексей Громов высказался), что можно подумать, будто именно этот эфир «Фокса» был главным сражением пятидневной российско-грузинской войны, более известной как операция по принуждению Грузии к миру.
Он вежливо приподнял свой поношенный котелок и пошел прочь. Стало холодно, и я решил вернуться в \"Дельфин\". Как раз когда я добрался до его широких ступеней, к ним подъехало ландо, влекомое парой одров, а из ландо вышел мистер Сент-Клер. Его головной убор являл собой неудачный гибрид из котелка и цилиндра. Он подал руку сперва жене, потом племяннице. Швейцар внес следом за ними подушки и пледы. Я слышал, как мистер Сент-Клер, расплачиваясь с возницей, велел ему подать завтра в обычное время, и заключил из этого, что Сент-Клеры ежедневно совершают прогулку в ландо. Меня бы не удивило, узнай я, что никто из них отроду не ездил в автомобиле.
Удивляться здесь нечему. Об информационной войне, которая то ли проиграна Россией, то ли вот-вот будет проиграна, в эти дни говорили едва ли не чаще, чем о войне реальной, с танками, самолетами и трупами. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что обложка британского журнала «Экономист» с портретом Владимира Путина на фоне зловещих танковых колонн, тот самый эфир «Фокс-ньюс» с Лорой Тадеевой и ее племянницей и прочие проявления общезападной нелюбви к России расстроили российскую власть и значительную часть общества гораздо сильнее, чем человеческие жертвы и разрушения в Цхинвале.
Администратор рассказала мне, что они держатся особняком, ни с кем в гостинице не знакомятся. Я дал волю воображению. Три раза в день я наблюдал их за едой. По утрам наблюдал мистера и миссис Сент-Клер на веранде гостиницы. Он читал \"Таймс\", она вязала. Миссис Сент-Клер, надо полагать, в жизни не прочла ни одной газеты, ведь они признавали только \"Таймс\", а эту газету ее муж, разумеется, каждый день увозил с собой в Сити. Часов в двенадцать к ним присоединялась мисс Порчестер.
-- Как погуляла, Элинор? -- спрашивала миссис Сент-Клер.
Почему так произошло - понятно. Современная российская политическая элита до неприличия медиацентрична. Вера в то, что все битвы выигрываются и проигрываются в телевизоре, а не на полях сражений, для многих давно стала почти священной. Десятилетней давности американский фильм «Хвост виляет собакой» о виртуальной предвыборной войне, спасшей действующего президента от поражения на выборах, давно забыт на его родине, но по-прежнему популярен и любим в России (собственно, в эти дни его цитировал практически каждый второй комментатор). Страна, новейшая история которой почти полностью состоит из телевизионных пропагандистских трюков, верит, что весь остальной мир устроен так же - и потому регулярно попадает впросак.
-- Очень хорошо, тетя Гертруда, -- отвечала мисс Порчестер.
Россия умеет вводить танки в Грузию. Россия умеет возмущаться необъективностью западных телекомментаторов и цинизмом западных политиков. Но Россия не умеет вести себя так, чтобы конфликты с ее участием разрешались до того момента, когда без танков уже не обойтись. В самом деле - ведь в фильме «Хвост виляет собакой» ничего об этом не было.
-- Когда докончишь ряд, дорогая, -- говорил мистер Сент-Клер, бросив взгляд на вязанье в руках жены, -- можно еще пройтись перед вторым завтраком.
Исинбаева
-- Очень хорошо, -- отвечала миссис Сент-Клер. Она складывала работу и отдавала мисс Порчестер. -- Ты ведь пойдешь наверх, Элинор, так захвати мое вязанье.
-- С удовольствием, тетя Гертруда.
5 метров 5 сантиметров - новый мировой рекорд, установленный российской легкоатлеткой Еленой Исинбаевой в прыжках с шестом на Олимпиаде в Пекине. Вторая (первая была четыре года назад в Афинах) олимпийская золотая медаль не стала единственной наградой для этой выдающейся спортсменки - на следующий день после рекорда командование железнодорожными войсками России объявило о том, что Исинбаевой присвоено звание капитана железнодорожных войск и, кроме того, в ближайшее время она будет награждена медалью «За службу в железнодорожных войсках».
-- Ты, наверное, устала после прогулки?
Мы, конечно, поздравляем Елену Исинбаеву с очередным воинским званием, но все же нельзя не признать, что это какой-то абсурд. Елена Исинбаева совсем не похожа на военного железнодорожного строителя. Знаменитая спортсменка - да. Красивая женщина - да. Потенциальное лицо рекламной кампании какого-нибудь дорогого аксессуара - да. Но не капитан железнодорожных войск. И даже не рядовой.
-- Да, я немного отдохну до завтрака.
То, что спортсменка уже пять лет числится офицером-контрактником в железнодорожных войсках, не красит ни спортсменку, ни железнодорожные войска, ни Россию. Подобные трюки с погонами и званиями были оправданы в советские времена, когда в стране формально не было ни профессионального спорта, ни шоу-бизнеса - сегодня есть и то, и другое, но по какому-то недоразумению бессмысленная совковая традиция (речь не только о воинских званиях для спортсменов - звания «народных» и «заслуженных артистов», например, не меньший атавизм) продолжает жить, выставляя на посмешище даже таких уважаемых людей, как Елена Исинбаева.
Мисс Порчестер скрывалась в доме, а мистер и миссис Сент-Клер медленно, плечом к плечу, пускались в путь по набережной, с тем чтобы, дойдя до определенного места, так же медленно вернуться назад.
Довгий
Встречаясь с кем-нибудь из них на лестнице, я раскланивался, и мне отвечали учтивым, без улыбки поклоном. По утрам я даже отваживался поздороваться, но дальше этого дело не шло. Я уж думал, что мне так и не представится случая поговорить с кем-нибудь из них. Но потом мне показалось, что мистер Сент-Клер на меня поглядывает, и, решив, что он узнал мою фамилию, я вообразил -- возможно, из чистого тщеславия, -- что читаю в этих взглядах любопытство. А еще дня через два, когда я сидел у себя в номере, ко мне явился коридорный с поручением.
Арестован Дмитрий Довгий - бывший начальник Главного следственного управления следственного комитета при прокуратуре РФ. Уволенный из прокуратуры четыре месяца назад, Довгий судился со своим бывшим начальством, настаивая на необоснованности служебной проверки и последовавшего за ней увольнения. Что называется - досудился. Теперь будет сидеть по обвинению во взятке. Все как полагается - есть уголовное дело, есть свидетель, все есть.
-- Мистер Сент-Клер велел кланяться, и не одолжите ли вы ему справочник Уитакера?
В конце восьмидесятых в Советском Союзе любили снимать (как правило, на среднеазиатском материале) остросюжетные фильмы, в которых некий честный следователь нащупывал какую-нибудь коррупционную цепочку, тянущуюся на самый верх, и в одиночку, преодолевая противодействие, пытался расследовать коррупционные дела - до тех пор пока не попадал за решетку по какому-нибудь сфабрикованному обвинению. Дело Довгия выглядит буквально срисованным с тех давних кинобоевиков - прокурор из Петербурга, переведенный в Москву для работы с делами о коррупции в банковской сфере, очень быстро сам стал подозреваемым, и даже тот, кто ничего не знает о подробностях дела Довгия, посочувствует новому арестанту хотя бы из тех соображений, что взятки, как известно, берут все, а в тюрьму сажают почему-то только тех, кто судится с прокуратурой.
Я удивился.
Закаев
-- С чего он взял, что у меня есть справочник Уитакера?
Власти Чеченской республики начали переговоры с бывшим министром иностранных дел в сепаратистском правительстве Ичкерии Ахмедом Закаевым о возвращении последнего на родину. В начале августа в Чечню вернулся из-за границы бывший министр здравоохранения Ичкерии Умар Хамбиев, и практически сразу после его возвращения о переговорах с Закаевым, уже много лет живущим в Лондоне, объявил пресс-секретарь правительства Чечни Лема Гудаев. По словам Гудаева, переговоры ведет брат Умара Хамбиева Магомед, служивший у Аслана Масхадова министром обороны. В телефонном разговоре с Лондоном Магомед Хамбиев дал Закаеву гарантии безопасности от имени президента Чечни Рамзана Кадырова. Закаев попросил месяц на раздумье, заявив при этом журналистам, что всегда был уверен, что рано или поздно вернется в Чечню.
-- А ему администратор сказала, что вы, мол, пишете.
Какая тут связь -- я не понял.
Скорее всего, он действительно вернется - гарантии Рамзана Кадырова настолько весомы, что даже говорить о них неинтересно. Гораздо интереснее другое - реакция федеральных властей, которые пока никак не отреагировали на новость об Ахмеде Закаеве.
-- Передайте мистеру Сент-Клеру, что я бы с удовольствием, но, к сожалению, справочника Уитакера у меня здесь нет.
Строго говоря, Закаев никогда не был тем, кого в России принято называть чеченским боевиком - в ичкерийском правительстве основной его функцией были агитпоездки по мирным странам Европы, а вовсе не теракты или похищение людей. Единственное серьезное обвинение, которое предъявляет Закаеву российская прокуратура, связано с похищением в начале 1995 года двух сотрудников районной прокуратуры Урус-Мартана. В генпрокуратуре утверждают, что Закаев приказал расстрелять похищенных прокурорских работников, но приказ не был выполнен, потому что с ним не согласились старейшины. Впрочем, и этот достаточно скромный по меркам чеченской войны эпизод российская сторона не сумела доказать в британском суде, и Закаев так и не был выдан России.
Нетрудно, однако, догадаться, что дело совсем не в похищенных прокурорах. Ахмед Закаев давным-давно дружит с Борисом Березовским, активно сотрудничал с бывшим олигархом, когда тот работал заместителем секретаря Совета безопасности России, а когда Березовский бежал в Англию, Закаев вошел в ближайшее его лондонское окружение. И хотя никто из официальных лиц никогда не скажет этого вслух, но для Москвы Закаев прежде всего - не чеченский полевой командир (которым он, повторим, и не был), а соратник Березовского.
Вот случай и представился! Теперь мне и вовсе не терпелось поближе познакомиться с этими фантастическими существами. Мне доводилось набрести в сердце Азии на неведомое племя, обитающее в какой-нибудь одной деревушке среди других, чуждых ему племен. Никто не знает, как эти люди туда попали и почему осели именно здесь. Они живут своей жизнью, говорят на своем языке и не общаются с соседями. Никому не известно, кто они такие -- то ли потомки какой-то группы, отставшей от своих соплеменников, когда орды их прокатились по этим местам, то ли последние, вымирающие представители какого-то могущественного народа, некогда владевшего этим краем. Они окружены тайной. У них нет истории и нет будущего. Нечто подобное я усмотрел и в членах этой диковинной семейки. Они принадлежали к эпохе, канувшей в небытие. Напоминали персонажей из неторопливых старомодных романов, какие читали наши отцы. Умудрились прожить последние сорок лет так, словно мир все это время стоял на месте! Они вернули меня в мое детство, привели мне на память многих людей, уже давно лежащих в могиле. Может быть, дело тут в дистанции, но у меня сложилось впечатление, что таких своеобычных людей теперь не бывает. Когда в те времена про человека говорили: \"Да, это оригинал!\", честное слово, это что-то да значило.
Поэтому и будет очень интересно наблюдать за реакцией федеральных властей на возвращение Закаева. Играя в игру «да и нет не говорить», они, скорее всего, молча проглотят очередной триумф народной дипломатии по Рамзану Кадырову - возвращение Закаева станет для Москвы унижением, но ничего с этим унижением она сделать не сможет.
И в тот вечер после обеда я пошел в гостиную и бесстрашно заговорил с мистером Сент-Клером.
Борис Березовский может пожалеть о своей этнической принадлежности - будь он чеченцем, Кадыров вернул бы на родину и его. И московские враги Бориса Абрамовича ничего бы с этим не сделали.
-- Мне очень жаль, что у меня нет справочника Уитакера, -- сказал я. --Возможно, вам пригодится какая-нибудь другая моя книга, так сделайте одолжение.
Мистер Сент-Клер был явно поражен. Его дамы даже не подняли глаз от рукоделия. Наступила неловкая пауза.
-- Право же, это неважно. Просто я понял из слов администратора, что вы писатель.
Топонимика
Я напряженно думал. Видимо, какая-то связь между моей профессией и справочником Уитакера все же была, но она от меня ускользала.
Переименование Большой Коммунистической улицы в Москве в улицу Солженицына второй раз за четыре года (первый раз был в 2004 году, когда новая улица в Южном Бутово получила имя Ахмада Кадырова) продемонстрировало московским властям, что законодательная норма, запрещающая называть улицы именами людей раньше, чем через десять лет после их смерти, должна быть наконец отменена - иначе правительству Москвы так и придется «в особо важных случаях» нарушать принятый с подачи того же правительства Москвы закон.
-- В былые дни мистер Троллоп частенько обедал у нас на Ленстер-сквер, и он, помнится, говорил, что для писателя две самые нужные книги -- Библия и справочник Уитакера.
-- Оказывается, в этой гостинице когда-то останавливался Теккерей, --сказал я, опасаясь, как бы разговор не иссяк.
Зачем этот закон был принят - понятно. В недавней истории Москвы уже был период, когда в результате предперестроечной «эпохи великих похорон» на карте города появлялись Брежневский район и проспект Андропова, улицы Суслова и маршала Гречко, Устинова и Пельше - не прошло и десяти лет, как от всех этих нововведений остался только проспект Андропова, а Юрий Лужков и верная ему Мосгордума приняли запретительный закон, который, как тогда казалось, надежно застраховал город от топонимической чехарды. Как будто закон в России может кого-нибудь от чего-нибудь застраховать - после гибели Ахмада Кадырова оказалось, что политическая целесообразность важнее любого закона, а смерть Солженицына и вовсе почти бесспорно продемонстрировала несправедливость запретительной нормы - в самом деле, неужели Александр Исаевич не заслуживает улицы?
-- Мистера Теккерея я всегда недолюбливал, хотя он не раз обедал у моего тестя, покойного мистера Сарджента Сондерса. На мой вкус, он был чересчур циничен. Моя племянница до сих пор не читала \"Ярмарку тщеславия\".
(Единственное, за что в этом случае можно покритиковать московские власти - это за то, что они назвали именем Солженицына, может быть, самую малолюдную улицу Центрального округа Москвы. Дореволюционные - о советских и говорить не стоит - градоначальники почему-то не боялись переименовывать Пречистенский бульвар в Гоголевский или Тверскую площадь в Скобелевскую, нынешние же, несмотря на известную наглость в других сферах, переименовывают, словно стесняясь. Интересно, почему так?)
Мисс Порчестер слегка покраснела, когда разговор коснулся ее. Подали кофе, и миссис Сент-Клер обратилась к мужу:
Самодуров
-- Может быть, этот джентльмен доставит нам удовольствие, выпьет кофе с нами?
Хотя вопрос был задан не мне, я поспешил ответить: \"Большое спасибо\" --и сел.
Директор московского музея и общественного центра имени Андрея Сахарова Юрий Самодуров добровольно подал в отставку. Отношения Самодурова с властями всех уровней в последние годы были едва ли не хуже, чем отношения самого Андрея Сахарова с советской властью - у того была всего лишь ссылка в Горький, а этот может похвастаться несколькими уголовными делами, несколькими погромами, устроенными православной общественностью, и еще множеством проявлений, каждое из которых давало основание сказать о Самодурове что-нибудь вроде «у него земля под ногами горит».
-- Мистер Троллоп всегда был моим любимым писателем,--сказал мистер Сент-Клер. -- Он-то был безупречный джентльмен. Чарльзом Диккенсом я восхищаюсь, но Чарльзу Диккенсу не удалось изобразить джентльмена. Я слышал, нынешняя молодежь находит мистера Троллопа скучноватым. Мисс Порчестер, например, предпочитает романы Уильяма Блека (Уильям Блек (1841--1898)--плодовитый английский писатель ныне, забытый - прим. автора)
Земля под ногами Юрия Самодурова горела, горела, но не сгорала. Решающим стал конфликт с собственными соратниками - руководителями фонда имени Андрея Сахарова Еленой Боннэр (США) и Сергеем Ковалевым (Россия). Учредителей музея не устроила бюджетная политика Самодурова и то, что под его руководством музей все больше превращался в центр современного искусства, а не в правозащитное учреждение. Сам Юрий Самодуров называет конфликт «прагматическим» и, судя по всему, действительно уйдет в отставку, уступив свое место кому-нибудь более лояльному и менее скандальному.
-- Его я, к сожалению, не читал.
Ключевые эпизоды деятельности Сахаровского центра под руководством Юрия Самодурова и в самом деле не очень очевидно связаны с именем Андрея Сахарова - выставки «Осторожно, религия» и «Запретное искусство», каждая из которых стала причиной возбуждения против Самодурова уголовных дел, имели больше отношения к скандальной арт-хронике, а вовсе не к мемориальной деятельности. Очевидно, с уходом Самодурова скандалы закончатся - а может быть, и сам музей без него тихо закроется, и тогда еще одним источником скандалов в Москве станет меньше. Наверное, те, кого Юрий Самодуров раздражал, будут рады его уходу из музея.
-- А-а, вы, значит, как и я, несовременны. Моя племянница однажды уговорила меня прочесть роман некоей мисс Роды Броутон (Рода Броутон (1840--1920) -- английская писательница, в молодости славившаяся своим вольномыслием - прим. автора), но больше ста страниц я не осилил.
Нам же остается только сожалеть. Наименее скандальным городом планеты, вероятно, стоит считать Пхеньян - в нем нет ни радикального искусства, ни провокационных выставок, заканчивающихся вмешательством консервативных погромщиков, - то есть ничего того, что и является признаком нормального мегаполиса с насыщенной культурной жизнью. В Москве признаков этой жизни и так было исчезающе мало, теперь будет еще меньше. Кажется, Пхеньян становится ближе.
-- Я не говорила, что он мне нравится, дядя Эдвин,-- попробовала оправдаться мисс Порчестер и опять покраснела. -- Я сказала, что, по-моему, написано слишком смело, но что все о нем говорят.
-- Уверен, тетя Гертруда предпочла бы, чтобы ты не читала книг такого рода.
Камчатка
-- Однажды, -- вмешался я, -- мисс Броутон мне сказала, что, когда она была молода, ее книги находили слишком острыми, а когда состарилась --слишком пресными, и это очень обидно, потому что она сорок лет писала совершенно одинаково.
В сентябре порт Петропавловск-Камчатский должен был посетить американский фрегат «Форд». Должен был - но не посетит. Командование российского ВМФ по дипломатическим каналам передало американской стороне, что деловой визит американского корабля «в настоящее время не представляется возможным». О причинах отказа принять гостей в сообщении пресс-службы ВМФ ничего не сказано, но догадаться нетрудно - Россия и Америка сейчас обмениваются злыми репликами по поводу ситуации вокруг Грузии, о стратегическом партнерстве и прочих подобных вещах никто уже не вспоминает, и в такой обстановке заход американского военного корабля в российскую гавань действительно выглядел бы страннно. Холодная война, что поделаешь.
-- Ах, вы были знакомы с мисс Броутон? -- спросила мисс Порчестер, впервые обращаясь ко мне. -- Как интересно! А Уиду вы тоже знали?
-- Элинор, милая, вот сюрприз! Неужели ты хочешь сказать, что читала Уиду?
Несколько лет назад я был в командировке - как раз на Камчатке. Тогда там случилась беда - спускаемый подводный аппарат «Приз» с десятком моряков на борту запутался в браконьерских сетях, вышел из строя и не смог подняться на поверхность. Кислорода в баллонах на «Призе» оставалось на неполные сутки, и это были очень страшные сутки, потому что у российских спасателей не было такого оборудования, чтобы спуститься на глубину и поднять аппарат на поверхность. То есть единственное, что оставалось - ждать, пока на терпящем бедствие аппарате закончится кислород и пока командование не объявит о гибели моряков при исполнении служебного долга.
-- А вот и читала, дядя Эдвин. Я читала \"Под двумя флагам?!\" (Уида (псевдоним Марии Луизы де ла Раме, 1839 -- 1908) -- автор 45 романов из великосветской жизни в Англии и в Италии. \"Под двумя флагами\"--ее первый роман (1882) - прим. автора), и мне очень понравилось.
История, однако, закончилась благополучно - российские власти, не желавшие повторения трагедии «Курска», оперативно обратились к английским и американским спасателям с просьбой о помощи, англичане прибыли первыми (американцы опоздали и очень по этому поводу злились) и подняли аппарат. Никто из моряков не пострадал. Министр обороны Иванов вручил англичанам российские медали. Камчатка ждала траура, а получила международное торжество.
-- Ты меня шокируешь. На что только не отваживаются современные девушки, просто уму непостижимо.
Читая сегодня новостные сводки, я думаю - что было бы, если бы тогда, когда все это случилось с «Призом», Россия воевала бы с Грузией и ругалась бы с Америкой и НАТО?
-- Вы всегда говорили, что, когда мне исполнится тридцать лет, дадите мне полную свободу, разрешите читать все, что я захочу.
«Известия»
-- Но, дорогая моя Элинор, свобода и распущенность не одно и то же, --возразил мистер Сент-Клер вполне серьезно, хоть и с легкой улыбкой, чтобы укор не показался ей обидным.
Между прочим, вот еще история про информационные войны, гораздо менее скандальная, чем девочка на «Фоксе», но тоже вполне показательная. Вот как газета «Известия» комментирует выступление госсекретаря США Кондолизы Райс. Вначале - длинное вступление, вот такое: «Госсекретарь США Кондолиза Райс стремительно худеет. Вряд ли речь идет о хроническом недоедании или отсутствии аппетита из-за событий в Грузии. Мало ли локальных конфликтов удалось пережить этой стареющей одинокой даме? Ей, кстати, не чуждо кокетство: госпожа Райс любит поправлять бретельки нижнего белья во время переговоров с коллегами-мужчинами, в том числе с российским министром Сергеем Лавровым», - и только после этого вступления - собственно комментарий: «Словесный понос главы американской дипломатии не поддается логике».
Не знаю, удалось ли мне, пересказывая этот разговор, передать и впечатление, как от прелестной старинной мелодии, которое он на меня произвел. Я мог бы без конца слушать, как они обсуждают развратный век, чья молодость пришлась на восьмидесятые годы. Я бы много дал, чтобы увидеть их большой, вместительный дом на Ленстер-сквер. Я бы сразу узнал обитый красным плюшем гарнитур гостиной -- каждый предмет на раз навсегда отведенном ему месте; и при виде горок с дрезденским фарфором воскресло бы мое детство. В столовой, где они обычно сидели по вечерам, поскольку гостиная предназначалась только для приема гостей, наверняка был постелен турецкий ковер и стоял огромный буфет красного дерева, битком набитый серебром. А по стенам висели картины, приводившие в восхищение миссис Хэмфри Уорд и ее дядю Мэтью (Мэри Августа Уорд, урожденная Арнольд (более известная как миссис Хэмфри Уорд) -- английская писательница и филантропка (1851-- 1920). Ее дядя Мэтью Арнольд (1822 -- 1888)--известный поэт, критик и эссеист - прим. автора) на академической выставке 88-го года.
В современной России почему-то принято считать, что обсуждать в одном издании публикации другого - некорректно. По-моему, это глупый предрассудок. Журналистика у нас все-таки одна, и принцип сообщающихся сосудов действует в ней так же, как в физике. Поэтому, мне кажется, новый известинский стиль заслуживает того, чтобы сказать о нем несколько слов в рубрике «Драмы».
На следующее утро в живописном местечке на задах Элсома я встретил мисс Порчестер, возвращавшуюся со своей ежедневной пешеходной прогулки. Я был бы рад составить ей компанию, но меня удержала мысль, что прогулка вдвоем с мужчиной, пусть и моего почтенного возраста, чего доброго, отпугнет сию пятидесятилетнюю девицу. Она ответила на мой поклон и покраснела. Как ни странно, чуть подальше я столкнулся с тем забавным человечком в черных перчатках, с которым недавно перекинулся несколькими словами на набережной. Он притронулся к своему ветхому котелку.
Дело, конечно, не в Кондолизе Райс - она и в самом деле не самый дружески настроенный по отношению к России иностранный политик и не самая приятная в мире женщина. Дело даже не в том, что рассуждения о словесном поносе, бретельках и прочих вещах - из лексикона даже не советских фельетонистов (те на нынешнем фоне все-таки повежливее были), а просто трамвайных хамов - вещь, недостойная нормальной газеты. Дело даже не в этом.
-- Прошу прощенья, сэр, -- сказал он, -- не найдется ли у вас спички?
Дело прежде всего в том, что в условиях, чего уж там, ограниченной свободы слова, когда повестка дня, кажется, только и состоит, что из фигур умолчания, а открытая политическая дискуссия осталась где-то в лихих девяностых, - так вот, в такой обстановке обрушиваться с такого накала бранью на заокеанского политика, который гарантированно не возбудит против тебя уголовное дело, не уволит тебя из газеты и не закроет ее, и вообще ни один волос не упадет с твоей, бескомпромиссного критика, головы, - так вот, это натуральное скотство. Эй, там, в «Известиях» - не будьте скотами, пожалуйста!
-- Пожалуйста, -- ответил я, -- но папирос у меня, к сожалению, при себе нет.
-- Закурите мою, -- предложил он, доставая из кармана обертку. Она была пуста. -- Надо же, и у меня, как на грех, ни одной не осталось.
Олег Кашин
Он пошел дальше, и мне показалось, что он немного ускорил шаг. Он уже вызывал у меня кое-какие сомнения. Не хватало, чтобы он вздумал приставать к мисс Порчестер. Я чуть не повернул за ним следом, но передумал. Человечек он воспитанный и едва ли станет докучать порядочной женщине.
Лирика
В тот же день я снова его увидел. Я сидел на набережной. Он приближался ко мне мелкими, семенящими шажками. Было ветрено, и ветер словно гнал его по улице, как сухой лист. На этот раз он без всяких колебаний подсел ко мне.
-- Вот и еще раз встретились, сэр. Да, тесен мир. Разрешите мне, если не помешаю, немного отдохнуть. Я что-то устал.
-- Скамейка общественная, у вас на нее столько же прав, как у меня.
***
Я не стал дожидаться, когда он попросит спичку, и тут же предложил ему папиросу.
-- Вы очень любезны, сэр! Я вынужден ограничивать себя в курении, но те папиросы, которые курю, курю с удовольствием. Житейских радостей с годами остается все меньше, но по опыту скажу -- те, что еще остались, особенно ценишь.
Посетила новое казенное присутствие - регистрационную палату по недвижимости. Все сделано будто бы «по-людски» - столы для заполнения бланков, ручки, много окон в зале и даже хорошие кожаные диваны, но главное сохранили: наклонную позу для посетителя. Чтобы объяснить что-то клерку, надо непременно наклоняться в узкую щель между барьером и стеклом, пихнуть локтем или задницей стоящего сзади - посетитель должен чувствовать себя просителем, - и кланяться, кланяться. С уважением думаю о неистребимости бюрократической эргономики.
-- Мысль утешительная.
***
-- Прошу прощенья, сэр, но я не ошибаюсь, вы действительно наш известный писатель?
Ночью сажусь в анапский поезд на небольшой станции в 300 км от Москвы.
-- Я писатель. Но как вы это узнали?
Проводница, проверив билет, вдруг загораживает проход:
-- Видел ваш портрет в иллюстрированных журналах. Вы-то меня, вероятно, не узнаете?
- На этой станции, - говорит она, помотав головой, - никто никогда не садился!
Трезвая - но у нее солома в волосах, с чего бы?
Я посмотрел на него. Неприглядный человечек в поношенной черной одежде, длинноносый, глаза голубые.
В купе ужинает курортное семейство, молча доедает дорожный запас. Измученные жарой и сутками дороги, едят через силу, почти страдальчески. Воняет курица, текут краснодарские помидоры, уксусный дух идет от домашнего вина в пластике. Еда не должна пропадать, - и тяжело, мрачно работают челюсти, по подбородкам стекает горький рабочий пот.
-- Простите, не узнаю.
***
-- Немудрено, что я изменился, -- вздохнул он, -- Одно время мои фотографии печатали во всех газетах Соединенного королевства. Впрочем, все эти газетные фотографии никуда не годятся. Даю слово, есть такие, на которых я бы сам себя не узнал, если б не подпись.
Война породила множество интеллигентских стенаний о Мамардашвили, Данелии и водах Лагидзе. «Мы воюем с нацией великой культуры».
Он помолчал. Было время отлива, и за галькой пляжа протянулась желтая полоса глинистого дна. Волнорезы торчали из нее, как остовы доисторических животных.
Божественный диалог в блогах:
-- Писать книги -- это, должно быть, страшно интересно, сэр. Я часто думал, что у меня у самого есть к этому склонность. В разные периоды моей жизни я очень много читал. В последнее время, правда, почти не читаю. И зрение не то, что было, и вообще. А написать книгу я бы, наверно, мог, если б постарался.
- Это что же, в 41-м году должны были советские солдаты мучиться - как же мы можем с ними воевать? Это же народ великого Гете, Шуберта, Гегеля, Баха… К сожалению, наличие Баха не есть гарантия от появления Гитлера…
-- Говорят, одну книгу может написать каждый, -- отозвался я.
- Народу великого Пушкина, как обычно, вообще все равно: грузины-осетины - один х… хачики. Все, кто чуть не тем цветом волос или акцентом - враг. И против этого чудесного простонародного взгляда читать на ночь Баха точно не поможет…
-- Не роман, знаете ли. До романов я не большой охотник. Предпочитаю исторические труды и все в таком роде. Или мемуары. Если б кто согласился издать, я бы не прочь написать мемуары.
Господи, ну почему как об «этом простонародье» - так непременно чайка по имени Митрофан Простаков?
-- Это сейчас модно.
***
-- Таким разносторонним опытом, как я, мало кто располагает. Не так давно я даже написал об этом письмо в одну воскресную газету, но они мне не ответили.
Старуха в очереди рассказывает: работала на кондитерской фабрике, каждый день ели по торту.
Он устремил на меня долгий, оценивающий взгляд. Неужели сейчас попросит полкроны? С его-то респектабельной внешностью.
Муж- покойник сухие торты в помойку отправлял, требовал пропитанный коньяком. У мужа перед смертью был вес под двести кило, у нее диабет.
-- Вы, конечно, не знаете, кто я такой, сэр?
- Зато пожили, - с удовлетворением говорит она и причмокивает. - Не то, что вы, голытьба.
-- Честно говоря, не знаю.
Он как будто что-то обдумал, потом разгладил на пальцах черные перчатки, задержался взглядом на дырочке и наконец не без самодовольства изрек:
***
-- Я -- знаменитый Мортимер Эллис.
Горничная принимает номер перед выездом. Ласково смотрит на оставленный шампунь.
- На самолетике летите? Я все думала: зачем нам дамы шампуни дорогие оставляют, гели, лучше бы дали чаевые. А потом мне сказали, что это закон такой хороший, что жидкости нельзя провозить.
-- Да?
Никакого более подходящего междометия я не придумал, будучи убежден, что слышу это имя впервые. На лице его изобразилось разочарование, и это меня немного смутило.
- Хороший, - злобно думаю я. Окормление горничных, беспредел буфетных касс в зале ожидания - сто рублей за глоток минералки…
- Опять для сухих волос, - возмущается она, прочитав этикетку. - Ну и что мне с ними делать прикажете?
-- Мортимер Эллис, -- повторил он.-- Неужели это вам ничего не говорит?
-- Решительно ничего. Я, понимаете, очень мало живу в Англии.
***
Интересно, думал я, чем он прославился? Я мысленно перебрал несколько вариантов. Спортсменом он, безусловно, никогда не был, а ведь в Англии только на их долю выпадает настоящая слава, но он мог в прошлом проповедовать \"Христианскую науку\" или ставить рекорды на бильярде. Самая незаметная фигура -- это, конечно, бывший министр, и он вполне мог оказаться министром торговли в каком-нибудь усопшем правительстве. Но и на политического деятеля он не был похож.
В Грицовской школе Веневского района наладили систему отопления! Эту сногсшибательную новость я прослушала по тульскому телевидению раз восемь за вечер. Восемь лет температура в школе, где учатся 500 детей, не поднималась выше 12 градусов - но в этом году, благодаря усилиям депутата Х, предпринимателя У и районного начальника Z, впервые будет тепло! Любовно показывают новые трубы, батареи. У благодетелей, раздающих интервью, такой гордый вид, словно они новую очередь Северстали запустили. И, конечно же, ни слова о том, кто устроил это массовое вымерзание детей, как стал возможен этот многолетний форс-мажор и - главное - что же тогда происходит в других школах, до которых не дотянулась еще депутатская благодать? Еще раз понимаешь, что катастрофическое состояние - унылая норма, не вызывающая даже предположений о том, что люди, может быть, не выполняют служебных обязанностей, что у ситуации есть конец и начало. Нет - «оно само», никто не виноват.
-- Вот она, слава,--произнес он с горечью.--Да в Англии я много месяцев был притчей во языцех. Посмотрите на меня хорошенько. Не может быть, чтобы вы не видели моих снимков в газетах. Мортимер Эллис.
Я покачал головой.
***
Он выдержал паузу для пущего эффекта.
Известная благотворительная организация объявила о приеме вещей для пострадавших в Южной Осетии.
-- Я -- знаменитый многоженец.
- Только новые, хорошие вещи! - с угрозой сказала женщина из телевизора. - Обязательно с этикетками, вещи без этикеток не принимаем.
Ну что прикажете ответить, когда совершенно незнакомый человек сообщает вам, что он -- знаменитый многоженец? Признаюсь, порой я тешу себя мыслью, что за словом в карман не лезу, но тут я буквально онемел. А он продолжал:
Душок от этого… Скоро другие тети и дяди - осетинские, московские и питерские - намекнут: «Только импортные стройматериалы! Квартиры без евроремонта не принимаем!» - и обыватель, потянувшийся было за кошельком, скажет себе: стоп. Впрочем, его не спросят - в иных регионах административные гении, как сообщают блоги, уже начали вычитать по 1/6 из зарплат. А министр образования объявил, что пять цхинвальских школ будут восстановлены за счет средств национального проекта «Образование», в бюджете которого так кстати сэкономлены средства на оборудование и выплаты классным руководителям. И против быть как-то кощунственно. Но душок…
-- У меня было одиннадцать жен, сэр.
***
-- Многие считают, что и с одной нелегко справиться.
Отпускники по-прежнему едут в Абхазию - с чадами, домочадцами и домашними животными. Вымечтанный отдых, благословенная земля, «родные люди». У них какая-то священная уверенность, что с ними ничего не произойдет, потому что война - это «где-то там» и «когда-то там», а от Кодорского ущелья до гагрских пляжей - дистанция огромного размера. Можно только позавидовать безмятежности миддловского внутреннего мира.
-- А это от отсутствия практики. Кто был женат одиннадцать раз, тот женщин наизусть знает.
***
-- Но почему вы остановились на одиннадцати?
Казус в Улан-Удэ: шестиквартирный деревянный дом в центре города оказался под сенью свежевыстроенного здания республиканского Пенсионного фонда - здания современного, роскошного (Пенсионный фонд других не строит). Внезапно оказалось, что земля, на которой стоит дом, по документам стала собственностью Фонда (как - никто не знает, но как-то стала), - и жителям квартир (три приватизированные и три социального найма) предложили освободить помещение. Самое потрясающее в этой истории, что не только «социальщики» покорно ушли из дома (как говорится, в никуда), но и две приватизированные квартиры были освобождены по требованию надменного соседа. Осталась одна семья - судебные тяжбы, обжалования, оборона… Хороший почин: богоугодное заведение начинает и выигрывает. И какие еще патерналистские учреждения станут захватчиками частной собственности - собесы, ВТЭКи, отделы опеки и попечительства?
-- Вот-вот, я так и знал, что вы это спросите. Как увидел вас, сразу подумал, лицо у него умное. Одиннадцать -- нелепое число, верно? Что-то в нем есть незаконченное. Три--это может быть у любого, и семь еще туда-сюда, девять, говорят, приносит счастье, десяток тоже неплохо. Но одиннадцать! Я только об этом и сожалею. Все бы ничего, кабы только довести счет до дюжины.
***
Он расстегнул пальто и извлек из внутреннего кармана бумажник, толстый и сильно засаленный. Из бумажника же достал целую пачку газетных вырезок, грязных, потертых на сгибах, и штуки три развернул.
Пенсионерка из Кузбасса в 60 лет закончила вечернюю школу, а в 62 поступила в педагогическую академию. Для этого ей пришлось посещать подготовительные курсы и сдавать ЕГЭ; в 67 она станет дипломированным педагогом. Это пенсионное студенчество - норма на Западе и совершеннейшая экзотика у нас.
-- Вы только взгляните на эти снимки, и сами скажите, похожи они на меня? Поглядеть на них, можно подумать, что это какой-то уголовник.
***
Вырезки были длинные, можно было не сомневаться, что среди газетных редакторов Мортимер Эллис в свое время котировался высоко. Одна корреспонденция была озаглавлена \"Муки многократного мужа\", другая --\"Бессердечного мерзавца -- к ответу\", третья --\"Презренный негодяй дождался своего Ватерлоо\".
-- Хорошей прессой это не назовешь, -- протянул я.
В среднерусском райцентре - привычная пыльная неподвижность, вздыбленный асфальт, бабушки с незрелыми яблоками и морковкой (продать хоть что-то) - и сплошное «Бенилюкс» со Средиземноморьем на вывесках. Идешь мимо «Венеции», «Версаля» (уцененная мужская обувь), «Монако» (секонд-хэнд), «Люксембурга» (все по сто рублей), причем пышность имени обратно пропорциональна классу товара. В самых бедных семьях, конечно, самые богатые имена. Вот на Урале и в Сибири лавкам дают добротные женские имена: «Мария», «Ольга», «Валентина» - и глаз радуется, а здесь - сплошное смущение.
Он пожал плечами.
Искала «Гаагу» или «Страсбург» - нет, пока что не в моде.
-- Вообще-то я на газеты не обращаю внимания. Слишком многих журналистов знал лично. Нет, кого я не могу простить, так это судью. Он обошелся со мной безобразно и себе только навредил -- в том же году умер.
Я пробежал глазами корреспонденции.
-- Он, я вижу, дал вам пять лет.
Евгения Долгинова
-- Позор, иначе не назовешь, а вы посмотрите, что тут сказано. -- Он ткнул в нужную строку указательным пальцем. -- \"Три из его жертв подали ходатайства о помиловании\". Вот они, значит, как ко мне относились. И после этого он дает мне пять лет. Да еще обзывал по-всякому -- бессердечный негодяй -- это я-то, добрейшей души человек, -- язва на теле общества, опасен для окружающих. Сказал, что, будь его воля, приговорил бы меня к наказанию плетьми. Не то самое страшное, что он дал мне пять лет -- хотя я продолжаю считать, что это чересчур, -- но какое он, скажите, имел право так надо мной измываться? Никакого не имел права, и я ему не прощу никогда, проживи я хоть до ста лет.
Анекдоты
Щеки многоженца вспыхнули, слезящиеся глаза сверкнули. Для него это была наболевшая тема.
-- Можно прочесть? -- спросил я.
Чья деревня лучше?
-- Для чего же я вам их и дал. Непременно прочтите, сэр. И если после этого вы не согласитесь, что я -- жертва чудовищной несправедливости, значит, вы не тот человек, за какого я вас принимал.
Заводоуковским межрайонным следственным отделом следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Тюменской области привлечен к уголовной ответственности 35-летний Андрей Ермаков без определенного места жительства, фактически проживающий в селе Губино Упоровского района, обвиняемый по ч. 4 ст. 111 УК РФ.
Просматривая одну вырезку за другой, я понял, почему Мортимер Эллис так подробно осведомлен о приморских курортах Англии. Он ездил туда на охоту. Метод его был прост: когда кончался сезон, он приезжал в один из этих городков и снимал комнату, благо пансионы пустовали. Ему, видимо, не требовалось много времени, чтобы завести знакомство с какой-нибудь девицей или вдовой, в возрасте, как я не мог не заметить, от тридцати пяти до пятидесяти лет. На суде они все показали, как свидетельницы, что познакомились с ним на набережной. Как правило, он уже через две недели предлагал им руку и сердце, а вскоре после этого они сочетались браком. Тем или иным способом он у них выманивал их сбережения, а через несколько месяцев, сославшись на неотложные дела в Лондоне, уезжал и больше не возвращался. Лишь с одной он затем встретился вновь еще до того, как все они, явившись в суд по вызову, увидели его на скамье подсудимых. Это были отнюдь не легкомысленные вертушки. У одной отец был врач, у другой священник; была среди них хозяйка меблированных комнат, вдова коммивояжера и удалившаяся от дел портниха. У каждой был небольшой капитал, от пятисот до тысячи фунтов, но независимо от степени их богатства он обчищал их до последнего пенни. Однако все, как одна, утверждали, что он был им хорошим мужем. Мало того, что три из них действительно ходатайствовали о его помиловании, одна даже заявила, что, если он захочет, она готова принять его обратно. Заметив, что я как раз читаю про это, он сказал:
Как установлено следствием, в ночь 17 августа 2008 года в доме по ул. Тобольная в с. Губино Упоровского района, неоднократно судимый 35-летний Ермаков, распивая самогон с 15-летним подростком, уроженцем деревни Старая Шадрина Упоровского района, затеял спор, чья деревня лучше. В ходе жаркого спора нервы у Ермакова не выдержали, и он схватился за нож, нанеся подростку множественные ножевые ранения. От полученных повреждений потерпевший скончался на месте.
-- И можно не сомневаться, она стала бы на меня работать. Но я так считаю -- прошлого не воротишь. До сочной отбивной мы все охотники, но остывшая баранина -- это, признаюсь, не по мне.
Ермакову предъявлено обвинение. В настоящее время Заводоуковским межрайонным следственным отделом проводится комплекс мероприятий, направленных на установление всех обстоятельств совершенного преступления.
Только несчастный случай помешал Мортимеру Эллису жениться в двенадцатый раз и таким образом довести счет ровно до дюжины, что, видимо, было его заветной целью. Он уже успел обручиться с некоей мисс Хаббард (\"две тысячи фунтов, не меньше, в облигациях военного займа\",-- доверительно сообщил он мне), и церковное оглашение уже состоялось, но тут его случайно увидела одна из бывших жен, навела справки и заявила в полицию. Накануне двенадцатой свадьбы его арестовали.
Чья деревня лучше… Попробовал представить себе эту дискуссию и не смог - получается какая-то нелепая фантасмагория.
-- Дурная она была женщина,-- сказал он мне,-- обманула меня без всякой жалости.
-- Каким же образом?
- Наша деревня занимает более выгодное географическое положение, она стоит на пересечении торговых путей.
- А наша деревня обладает более развитой экономикой.
-- А вот каким. Встретил я ее в Истборне, как-то в декабре, на молу, и в разговоре она упомянула, что была модисткой, а теперь на покое. Сказала, что кое-что сумела отложить на черный день. Сколько именно -- утаила, но дала понять, что тысячи полторы у нее имеется. А когда я на ней женился, вы не поверите, оказалось, что у нее всего-то триста фунтов. И она же меня потом продала. А она ведь от меня и слова худого не услышала. Другой бы рвал и метал, если б его так одурачили, а я и виду не подал, до чего огорчился. Просто взял и ушел.
-- Однако же триста фунтов с собой прихватили?
- А у нашей деревни более высокий научный потенциал.
- А в нашей деревне лучше развиты ремесла, народное творчество.
-- Странно вы рассуждаете, сэр, -- возразил он обиженно. -- На триста фунтов долго не просуществуешь, а я, как-никак, был женат на ней четыре месяца, прежде чем она созналась.
- А в нашей деревне - поголовная грамотность.
-- Простите за нескромный вопрос, -- сказал я, -- и ради бога не усмотрите в нем невысокого мнения о ваших внешних данных, но... почему они за вас выходили?
- А у нашей деревни самые мудрые руководители.
-- Потому что я их об этом просил, -- отвечал он, явно удивленный моей недогадливостью.
- А наша деревня издревле славится своей святостью и благочестием.
-- И вы никогда не получали отказа?
- А в нашей деревне более низкий уровень преступности.
-- Очень редко. Четыре-пять раз за все время. Я, конечно, делал предложение лишь после того, как основательно прощупаю почву, но и то случалось промахнуться. Вы же понимаете, нет такого человека, чтобы стрелял без промаха. Бывало, что я несколько недель обхаживал женщину, а потом все-таки убеждался -- нет, не то.
- А в нашей зато более высокая раскрываемость преступлений.
Я помолчал, занятый своими мыслями. Но вдруг заметил, что подвижная физиономия моего собеседника расплылась в широкой улыбке.
- А в нашей деревне более высокий ВВП на душу населения.
-- Все ясно,-- сказал он.-- Это моя наружность вас ввела в заблуждение. Вам непонятно, что они во мне находили. Вот что значит читать романы и ходить в кино. Вам кажется, что женщин привлекает только тип ковбоя либо уж романтический испанский гидальго -- сверкающие глаза, оливковая кожа, и танцует как бог. Забавно, честное слово.
- А в нашей деревне выше урожайность зерновых и зернобобовых.
-- Рад, что позабавил вас.
-- А вы женатый человек, сэр?
- Вклад нашей деревни в сокровищницу мировой культуры гораздо значительнее, чем вклад вашей деревни.