В начале октября Воронцов прибыл к П. Д. Цицианову и вручил ему письмо от своего дяди, в котором говорилось: «Поелику нигде, кроме края, где вы командуете, нет военных действий, где бы молодому офицеру усовершенствоваться можно было в военном искусстве; к тому присовокупляя, что под начальством вашим несомнительно можно более в том успеть, нежели во всяком другом месте; то по сим самым уважениям, как я, так и брат мой согласились на желание графа Михаила Семеновича служить волонтером в корпусе, находящемся в Грузии». Далее Александр Романович писал, что Михаил Семенович у них с братом один, и они желают, чтобы он «был полезен Отечеству своему», и «чтоб усовершенствовался во всем, к тому относящемся»4.

П. Д. Цицианов понимал, какая ответственность лежит на нем за судьбу волонтера Михаила Воронцова. Он решил поберечь поручика и отправить в Петербург с сообщением о первой же одержанной победе. Александр Романович воспротивился этому одолжению. Вестники победы, написал он Цицианову, посылаются единственно для доставления им чина, но ни он, ни брат его не хотят, чтобы чин достался Михаилу Семеновичу таким образом.

А Михаил Семенович рвался в бой. Ждать пришлось недолго. 2 декабря 1803 года он участвовал в штурме крепости Гянджа. Эта крепость принадлежала хану Джеваду, который, пользуясь покровительством персов, совершал набеги по всему Закавказью. Штурмом крепости руководил сам П. Д. Цицианов.

Во время штурма перед одной из рот шел ее командир капитан П. С. Котляревский. Он попытался без лестницы вскарабкаться на наружное укрепление и был ранен в ногу. Увидев это, Михаил Воронцов и рядовой Богатырев из роты Котляревского поспешили раненому на помощь. Богатырев тут же упал, пораженный вражеской пулей. Михаил Семенович, не обращая внимания на огонь противника, отвел капитана в безопасное место.

Петр Степанович Котляревский выздоровел, вернулся в строй и стал для Михаила Семеновича верным боевым товарищем. В сражениях они не уступали друг другу в храбрости. П. Д. Цицианов, высоко оценив воинскую доблесть капитана, предложил ему стать его адъютантом, но тот от штабной службы отказался. Вскоре имя Котляревского прогремит по всему Кавказу.

За бесстрашие, проявленное при взятии Гянджиского фортштата и садов, М. С. Воронцов получил первую боевую награду — орден Св. Анны 3-й степени. Отличился при штурме Гянджи и его новый друг А. X. Бенкендорф.

Марин и Арсеньев, как и обещали, писали Михаилу Семеновичу довольно часто. Первое письмо Марина начиналось четверостишием:

«Все, что взор мой повстречает, Ночи тьма и солнца свет, Все, мне кажется, вещает: Воронцова с тобой нет!

И всякий раз, — продолжал Марин, — при этой мысли я готов плакать. Ты не поверишь, мой милый друг, как скучно привыкать быть без тебя. В наших играх, удовольствиях, в огорчениях недостает любезного Миши, и слова: Нету с нами Воронцова сделались окончанием всех наших разговоров»5.

В очередном письме Марин сообщал другу, что на днях выходит русское сочинение под названием «Сравнение Нового Русского языка со старым». Книга, по мнению Марина, очень интересная. И он обещал прислать ееб.

В другом письме Марина читаем: «Ты не поверишь, Воронцов, как весело быть твоим другом: где ни заговорят о молодых людях, везде ставят в пример совершенства тебя. Слышав это, поневоле улыбнешься и прошепчешь: этот совершенный малый меня любит и называет своим другом.

Как же после этого не любить тебя и не браниться с тобою, что ты оставил нас и на такое долгое время!»7.

Еще одно признание Марина в своих чувствах к другу: «Воронцов! Ты знаешь меня: я не умею красноречиво описывать мои чувства, но не умею говорить того, что не чувствую, и так скажу тебе, что я бы дорого заплатил, чтобы быть с тобою. Из людей, которых я встречал в жизнь мою, никто не умел сделать то, что ты со мною сделал. Я не привыкну думать, что мы далеко друг от друга. Верь мне, любезный друг, что слеза брызнула из глаз моих. Скоро ли я тебя увижу? Увижу и не расстанусь»8.

Вскоре в Петербурге заговорили о возможной войне с Пруссией. Марин поспешил сообщить об этом другу. «Очень хочется попробовать себя и узнать, страшна ли пуля», писал он, выражая также надежду, что если война начнется, то Михаил Семенович оставит гористую Грузию и отправится со своими друзьями бить прусаков9.

0 европейской войне лишь поговорили, а Михаила Воронцова ожидало участие в новых сражениях. Еще во время осады Гянджи активизировались правители Джаро-Белокан-ской области. Толпы лезгин переправились через реку Алазань и стали угрожать восточным районам Грузии. В связи с этим П. Д. Цицианов поручил генерал-майору В. С. Гулякову выступить с отрядом против лезгин и восстановить спокойствие в этой области.

1 января 1804 года отряд Гулякова разгромил большую группу лезгин и отбил почти всю добычу, захваченную теми у местных жителей. Вскоре отряд атаковало около 3 тысяч конных горцев. Это сражение длилось более 5 часов. Докладывая о битве с горцами князю Цицианову, Гуляков отметил храбрость флигель-адъютанта Бенкендорфа и графа Воронцова.

После этого отряд В. С. Гулякова переправился через Алазань и с боем овладел местечком Дисары. Гуляков решил преследовать горцев в глубине Дагестана и направил отряд в Закатальское ущелье. Образовалась длинная колонна, во главе которой шла грузинская милиция. За нею следовала рота егерей с орудием и несколько рот Кабардинского полка. Одной из этих рот командовал Михаил Воронцов, другой — Александр Бенкендорф.

15 января произошла вторая схватка. Как только отряд окончательно втянулся в ущелье, по нему с разных сторон был открыт беспорядочный ружейный огонь. Затем лезгины бросились с саблями на грузинскую милицию. Грузины кинулись назад, мешая действиям отряда. Тут же у первого орудия был убит В. С. Гуляков. А Воронцов и еще несколько офицеров избежали смерти только потому, что бежавшие грузины и лезгины столкнули их с крутого яра. Они упали на других и не разбились. Все, кто сумел выбраться наверх, в том числе и Михаил Воронцов, тут же включились в бой. Командование отрядом взял на себя генерал-майор князь Орбелиани. Лезгины отступили.

За храбрость, проявленную в сражениях 1 и 15 января М. С. Воронцов был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. Несколько десятилетий спустя об этом злополучном походе напомнил Михаилу Семеновичу его серебряный компас с выгравированной на нем фамилией владельца. Этот компас выпал из его бокового кармана во время падения с крутого яра. Через 22 года компас был найден у убитого горца и еще через десять лет возвращен владельцу. А после кончины М. С. Воронцова в 1856 году его супруга Е. К. Воронцова передала компас на память князю А. И. Барятинскому, боевому товарищу Михаила Семеновича по Кавказской войне 1840–1850-х годов.

В начале XIX века в русской армии не было хороших топографических карт. Без них ориентироваться на местности, особенно в горах Кавказа, было трудно. Из-за этого отряды нередко попадали в засады и несли большие потери. Однако, как видим, М. С. Воронцов уже тогда использовал компас для определения более точного маршрута движения.

До Петербурга, а затем и до Лондона, дошел слух, что М. С. Воронцов погиб или чуть не погиб. Семен Романович, получив от сына письмо с рассказом об экспедиции под командованием В. С. Гулякова, написал ему, что падение с крутого яра могло оказаться фатальным, что от этого известия его охватил ужас отчаяния, а Катя, сестра Михаила, помертвела от боли. Семен Романович добавил, что ни он, ни его брат Александр Романович не переживут смерти Михаила. Воин, говорится в письме далее, не должен избегать опасности, чтобы не заслужить бесчестия и позора, но он не должен и провоцировать опасность гибели неосторожностью. Он и его брат, заключает Семен Романович, очень беспокоятся о Михаиле и хотели бы, чтобы он находился вне Кавказа10.

Много лет спустя сослуживцы В. С. Гулякова решили поставить памятник на месте гибели своего командира. 15 ноября 1845 года на открытии и освящении этого памятника присутствовал М. С. Воронцов, теперь уже командующий Отдельным Кавказским корпусом.

Успехи армии князя П. Д. Цицианова укрепили позиции России в Закавказье. Это вызвало сильное противодействие со стороны Персии. Многочисленные персидские отряды стали нападать на русские посты. Имеретинский царь Соломон, встревоженный неспокойной обстановкой в Закавказье, выразил желание принять подданство России, но поставил условие, чтобы в его распоряжении осталась часть Мингрелии. П. Д. Цицианов не согласился с предложениями царя. Начались длительные переговоры, и обнаружилось, что царь Соломон ведет двойную игру: прося покровительства России, он одновременно добивался поддержки со стороны Турции.

Для продолжения переговоров Цицианов решил направить к царю Соломону М. С. Воронцова. На это решение повлияло, конечно, то, что отец и дядя Михаила Семеновича были опытными дипломатами и сам он имел опыт работы в русском посольстве в Лондоне. Но возможно, Цицианов хотел таким образом поберечь не желавшего беречься поручика от участия в опасных сражениях. Как бы то ни было, во всеподданнейшем рапорте императору князь так объяснял решение отправить к царю Соломону графа Воронцова: «Твердость сего молодого офицера, исполненного благородных чувствований и неустрашимости беспримерной, рвение к службе В. И. В. и желание отличиться оным удостоверяют меня, что поездка его будет небезуспешна».

Переговоры М. С. Воронцова с царем Соломоном оказались сложными. Ему не удалось завершить их. После его возвращения к П. Д. Цицианову переговоры были продолжены и закончились тем, что 25 февраля 1804 года царь Соломон со всем имеретинским народом принес присягу Российскому императору.

Персия была недовольна решением царя Соломона. Сын и наследник персидского шаха стал готовиться к вторжению на земли, занятые русским войском, а визирь потребовал от П. Д. Цицианова, чтобы русские ушли из Грузии. Персы угрожали и ереванскому хану. Это вынудило последнего обратиться к П. Д. Цицианову с просьбой о защите. Произошло несколько жарких сражений с персами.

Михаил Семенович писал своему другу Д. В. Арсеньеву, что хотя в беспрерывных сражениях они потеряли довольно много офицеров и солдат, но еще более «поддели» их недостаток провианта, страшная жара и болезни. От болезней «более шести недель половина корпуса лежала, а другая половина более походила на тень человеческую, нежели на настоящих воинов».

Однажды, писал он далее, противник потревожил их серьезно следующим образом: «Ветер был сильный, нам в тыл, а трава по степи весьма сухая от больших жаров. Они ее зажгли, так что обоз был в крайней опасности, и особливо находящиеся сзади зарядные и патронные ящики. В самое то время они сделали со всех сторон сильное нападение. Тут было очень жутко. Однако, хотя и с большим трудом, успели, наконец, огонь потушить плащами и мешками и пр., а персиан отбить штыками»12.

В донесении в Петербург о ходе войны с персами П. Д. Цицианов писал: «Не могу особенно не рекомендовать при мне находящегося за бригад-майора не сменяющегося лейб-гвардии Пр. <еображенского> полку поручика графа Воронцова, который деятельностью своею, заменяя мою дряхлость, большою мне служит помощью». Его служба, по мнению командующего, заслуживала внимания и ободрения императора’3. По представлению Цицианова поручику М. С. Воронцову было присвоено звание капитана, минуя звание штабс-капитана. А за храбрость, проявленную в боях с персами, за взятие их лагеря 30 июня и занятие ереванского предместья, Михаил Семенович получил орден Св. Георгия 4-й степени.

П. Д. Цицианов не преувеличивал заслуг Воронцова. Михаил Семенович писал Арсеньеву, что его друзья не представляют, что значит быть бригад-майором. Он не имеет «ни секунды для отдыха, ни днем, ни ночью, и нет никакой безделицы», которая не должна пройти через его руки14. В другом письме он сетовал, что уже два года находится в диких и варварских местах. А он хотел бы «увидеть войну и в тех местах, где климат, места, люди и все уменьшает неприятности оной, в тех местах, где случится в Воскресенье быть в сражении, в Понедельник на бале, а во Вторник в театре слушать La Cantatrice Villane или II Matrimonio Segretto»15.

Участие в военных походах не мешало М. С. Воронцову обмениваться с С. Н. Мариным стихами. Марин писал Михаилу Семеновичу, что стихи его прекрасны, но ему кажется, что он их у кого-то украл. В другом письме он называет присланные стихи хорошими, но хотел бы знать, кто их написал16.

Михаил Семенович обрадовался, когда узнал, что в батальоне Марина завелись шахматы, и пообещал, что по возвращении в Петербург обыграет своих друзей. «Поздравляя» друга с караулами, Воронцов признавался: «Как я подумаю об этих караулах и что мне, может быть, скоро надо будет возобновить с ними знакомство, то по коже мороз задирает»17.

Осенью 1804 года П. Д. Цицианов выступил в поход в Осетию, где начались волнения местного населения. В то время М. С. Воронцов был болен и не мог принять участия в экспедиции. Из Осетии командующий писал ему: «Посылаю на жилет и панталоны дорожные осетинского сукна. Прошу на память неотменно себе сделать. Не подумай, что здесь взято: в Цхинвале куплено именно для тебя»18. Этот факт показывает, насколько близкими стали отношения между пожилым и заслуженным командующим и молодым офицером.

Как только Михаилу Семеновичу стало легче, он отправился догонять отряд Цицианова. Из селения Кошки он писал Д. В. Арсеньеву: «Мы находимся в местах больше пригодных не для людей, а для котов, никогда еще войска не карабкались по таким крутым склонам в самой высокой цепи Кавказских гор и по горло в снегу»19.

Семен Романович и Александр Романович настаивали на том, чтобы Михаил возвратился в Петербург и продолжил службу в Преображенском полку. Их тревога за его жизнь усилилась, когда они узнали, что он болен лихорадкой. Они знали, что в армии Цицианова от болезней умирало значительно больше воинов, чем погибало в сражениях.

В конце концов Михаилу Семеновичу пришлось подчиниться желанию отца и дяди. Он написал Арсеньеву, что хотел остаться в армии князя П. Д. Цицианова. И если бы не требование отца, то он и теперь был бы в Грузии. «Я так был во всем счастлив в том краю, что всегда буду помнить об оном с крайним удовольствием и охотно опять поеду, когда случай и обстоятельства позволят»20. Обстоятельства позволили ему вернуться на Кавказ через 40 лет.

Глава V

КРАТКАЯ ПЕРЕДЫШКА

В начале 1805 года М. С. Воронцов приехал в Москву — больным и сильно исхудавшим. Ведь за последние девять месяцев он перенес две горячки и три лихорадки. Надо было поправить здоровье, а уж потом навещать дядю. Но не в Петербурге, а в Андреевском. Александр Романович тоже был болен. В конце января 1803 года он получил от императора разрешение удалиться от дел на два года с сохранением должности и жалованья. Проведя зиму в Москве, весной Александр Романович переехал в родовое имение. Здесь, в Андреевском, и состоялась последняя встреча племянника и дяди.

Перед отъездом из Москвы в Андреевское Михаил Семенович получил послание с Кавказа от П. Д. Цицианова. Князь писал ему, что ждет от него длинное письмо. И добавил, что хочет получать не чиновные, а дружеские письма. В другом письме Павел Дмитриевич признавался: «Не быв никогда эгоистом и любя искренно и явно, считаю тебя, любезный мой граф, мне принадлежащим по сердцу». И давал совет «любезному графу» как поправить здоровье: «На вишни не нападать неприятельски хотя один год; супу же хотя по три тарелки, а не по две кушать на здоровье»1.

Это письмо оказалось последним в переписке Цицианова с Михаилом Семеновичем. В начале 1806 года Павел Дмитриевич принудил к сдаче Бакинскую крепость. Когда он прибыл туда, чтобы получить ключи от этой крепости, его предательски убили люди бакинского хана.

В Андреевское Михаил Семенович приехал в марте 1805 года. Он был удивлен увиденным. Стараниями его деда Р. И. Воронцова и дяди Александра Романовича Андреевское обогатилось пятиглавой церковью Андрея Первозванного, просторным господским домом и другими добротными постройками. Господский дом правильнее было бы назвать замком. Как в настоящем замке, у дома был внутренний двор, а над въездными воротами возвышалась высокая башня со шпилем и флюгером.

Общение с Александром Романовичем лишний раз убедило Михаила Семеновича в том, что его второй отец был замечательным человеком. Многое можно было узнать от него и многому поучиться.

Во-первых, Александр Романович был необычным помещиком. Он открыто выступал против крепостного права и принадлежавших ему крестьян называл своими подданными. Он считал себя обязанным заботиться о них — защищал от произвола чиновников, приходил на помощь в голодные годы и во время стихийных бедствий. Его крестьяне не отбывали барщину, а платили необременительный оброк, а поэтому жили лучше, чем крестьяне соседних имений.

Александр Романович был весьма рачительным хозяином. Поражает, например, размах его деятельности в развитии садоводства. В описи оранжерейных «деревов» в Андреевском значилось персиковых деревьев 576, абрикосовых 52, сливовых 310, вишенных 397, грушевых 341, яблоневых 124, лимонных 290, лавровых 197, а также 48 кустов винограда и 1000 кустов ананасов. Ананасов и лимонов собирали столько, что Александр Романович посылал их в подарок друзьям в Москву и Петербург и много отправлял в соседние города на продажу.

Андреевское было известно во Владимирской и других губерниях не только образцовым хозяйством, но и театром. В нем играли крепостные крестьяне. Их нельзя было подвергать телесным наказаниям, за игру в театре они получали жалованье и наградные.

В то время многие вельможи увлекались коллекционированием картин и скульптур. Александр Романович также тратил немало денег на приобретение произведений искусства. Но и в собирательстве проявилась его патриотическая жилка. Он решил собрать и сохранить для потомства портреты знатных россиян — представителей царствующего дома и видных российских деятелей. К приезду Михаила Семеновича в Андреевское в коллекции было уже около трехсот портретов, в том числе изображения российских государей Ивана Грозного, Петра I, Елизаветы Петровны, Екатерины II, портреты «знаменитых особ российских» Голицына, Шереметева, Потемкина, Бестужева, Безбородко, Завадовского, Воронцовых, портреты военных — Румянцева, Суворова, Чичагова, Орлова, деятелей науки и искусства — Ломоносова, Сумарокова, Державина, Татищева, Волкова.

У Александра Романовича была огромная библиотека, которую он начал собирать еще во Франции. В ней были книги на разных языках, а также множество географических карт и атласов. Немало книг он унаследовал от отца, Р. И. Воронцова, и дяди, М. И. Воронцова. Впоследствии библиотека Александра Романовича была перевезена Михаилом Семеновичем в его дом в Одессе. От М. И. Воронцова Александр Романович унаследовал и страсть к собиранию архива. Он тратил немало денег на покупку рукописей и снятие копий с отечественных и иностранных документов и даже на первый взгляд незначительных записок или заметок, связанных с российской историей. «Посол наш, гр. С. Р. В.<оронцов>, — пишет, к примеру, в своих воспоминаниях А. И. Тургенев, — по желанию брата своего, гр. А<лександра> Р<омановича>, списал здесь все дипломатические акты по сношениям России с Англией. Я видел этот гигантский фолиант в аршин, если не более, мелким письмом, у гр. М. С. В<оронцова>» 2.

В архиве Александра Романовича хранилась и его обширная переписка (в том числе и копии его собственных посланий). В частности, большая часть писем и рукописей А. Н. Радищева дошла до нас благодаря Александру Романовичу. Его архив также стал впоследствии драгоценной частью архива Михаила Семеновича.

Неподдельный интерес племянника к жизненному пути дяди натолкнул последнего на мысль начать писать воспоминания. Он приступил к работе над ними летом 1805 года, вскоре после отъезда дорогого гостя в Петербург.

Рассказ о своей жизни Александр Романович предварил такими словами: «Они и не годятся и не пишутся для того, чтоб их когда-нибудь печатать для всеобщего сведения. Моя цель — сообщить моим ближайшим родственникам те факты, которые касаются лично меня. Мой племянник Михаил, может быть, найдет в них какие-нибудь сведения и подробности о России, которые могут оказаться полезными для него».

Далее Александр Романович излагает свою жизненную позицию. «Я не лишним считаю заметить, в особенности для пользы моего племянника Михаила, что если я мог служить бескорыстно, беспристрастно и сохраняя мою самостоятельность в той мере, в какой это возможно при абсолютном и довольно безнравственном правительстве и в такой стране, где почти вовсе нет общественного мнения, то этому много способствовал заведенный мною образ жизни. Так как я не любил ни роскоши, ни легкомысленных издержек, то я никогда не находил надобности прибегать к тем просьбам и заискиваниям, к которым должны были прибегать многие высокопоставленные лица вследствие своей чрезмерной роскоши; а потому я мог без труда сохранять искренность и беспристрастие в служебных занятиях, мог не отказываться от моих убеждений и не искать расположения ни людей сильных, ни временщиков». И уточняет: «Я делаю это отступление не для того, чтобы хвалить самого себя, а для того, чтобы оно служило поучением для моего племянника Михаила и чтоб он убедился, что в своих расходах не должно выходить из пределов, соответствующих тому состоянию, какое имеешь. Тогда только ему будет нетрудно сохранить на государственной службе свою самостоятельность, честность и беспристрастие, а также наслаждаться тем домашним спокойствием, которое едва ли возможно при расстройстве денежных дел и при материальных стеснениях»3.

К сожалению, смерть прервала работу Александра Романовича над воспоминаниями. Он скончался 3 декабря 1805 года и был похоронен в Андреевском в усадебной церкви во имя Андрея Первозванного.

Спустя 60 лет внучатый племянник Александра Романовича Семен Михайлович Воронцов решил установить на могиле своего двоюродного деда плиту с соответствующей надписью и огородить могилу железной решеткой. Плита была сделана из мрамора скульптором Руфинони, а решетка ограды отлита на чугунно-литейном заводе в Петербурге. В изголовье могилы было установлено деревянное распятие.

В советское время церковь Андрея Первозванного была превращена в гараж. Надгробие над могилой Александра Романовича было уничтожено. Но теперь церковь отреставрирована, в ней снова идет служба, а на могиле А. Р. Воронцова есть и плита, и ограда, и крест с распятым Христом.

Михаил Семенович покинул Андреевское в мае 1805 года. По прибытии в Петербург он был назначен командиром роты 3-го батальона Преображенского полка. Каждый день, начиная с 4-х часов утра, проходили учения. А так как из-за шумных кутил-сослуживцев вовремя отойти ко сну было невозможно, то спать ему доставалось из трех ночей одну. Он считал, что многие офицеры полка не имеют желания «быть когда-нибудь знающими и полезными членами общества. Было бы им только спокойно и весело, а что будет под старость, это и в ум не входит»4. Большинство сослуживцев Михаила Семеновича наслаждалось веселой и беспечной жизнью в столице, а его, как и прежде, столичная жизнь тяготила.

К тому же он тосковал по другу — Д. В. Арсеньеву, который с 1804 года находился с русской армией на Ионических островах в Средиземном море. Ничто не могло его развлечь — ни театр, ни певцы, ни музыка знаменитых композиторов. «Привычка разделять здесь все удовольствия с тобою до того в меня вкоренилась, что я думаю, что без тебя никогда совершенного удовольствия в Петербурге вкушать не буду, — писал Михаил Семенович Арсеньеву. — В театре ли я, ищу тебя и сокрушаюсь, что тебя нет. Замбони без тебя не так меня смешит, Ронкони не так восхищает своим пением, и даже Паезиело и Чимароза кажутся мне не те, которые прежде были. Когда мы вместе сидели, взаимное согласие, примечания наши и одинаковый вкус удваивали наше удовольствие, и мы оное вкушали, можно сказать, вдвое каждый за себя и за друга своего. Теперь же судьба определила мне сидеть возле людей недостойных того, чтобы когда-нибудь хорошая музыка была при них пета, возле невежд, Мидасовых, которых невнимательность, глупые примечания и сравнения приводят меня в отчаяние и отнимают все удовольствие, которым бы без того пользовался»5.

Но долго скучать Михаилу Семеновичу не пришлось. В Европе запахло очередной войной, в которой предстояло участвовать и России, поскольку она вошла в коалицию наряду с Англией, Австрией, Швецией и королевством обеих Сицилии против наполеоновской Франции. Молодые гвардейские офицеры с воодушевлением ожидали начала военных действий. Царившее в обществе настроение нашло выражение в «Марше лейб-гвардии Преображенского полка», сочиненного в 1805 году С. Н. Мариным. Стихи были положены на музыку, и по распоряжению императора марш стали петь во всех гвардейских полках. Заканчивался марш такими словами:



За французом мы дорогу
И к Парижу будем знать.
Зададим ему тревогу,
Как столицу будем брать.
Так-то мы обогатимся,
В прах разбив богатыря.
И тогда повеселимся
За народ свой и царяб.



Действительно, русские войска пришли в Париж, но только через девять лет после сочинения этого марша.

Глава VI

В НОВЫХ ПОХОДАХ И СРАЖЕНИЯХ

В начавшейся в 1805 году войне с наполеоновской Францией русский корпус под командованием генерал-лейтенанта графа П. А. Толстого должен был действовать вместе с английскими и шведскими войсками в Померании. Перед корпусом стояла задача занять Ганновер и разгромить французов в Голландии. М. С. Воронцов попросился в этот корпус и снова получил хлопотную должность бригад-майора. Вместе с ним отправился в поход его двоюродный брат Л. А. Нарышкин, назначенный адъютантом командующего.

В начале сентября 1805 года корпус погрузился в Кронштадте на корабли и отправился к берегам шведской Померании. По прибытии корпуса в Штральзунд М. С. Воронцов участвовал во встрече и переговорах П. А. Толстого со шведским королем.

О действиях корпуса можно узнать из писем Михаил Семеновича к Александру Романовичу в Андреевское. В первом письме он с возмущением рассказывал о недостатках в управлении корпусом и о плохом обеспечении его провиантом. В письме от 7 декабря он сообщал, что лишь из частных писем и газет им стало известно о разгроме союзных войск под Аустерлицем. И сокрушался: «Я не знаю, как после этого русские будут смотреть в глаза французам, не сгорая от стыда»1. Ко времени написания этого письма Александра Романовича Воронцова уже не было в живых.

С горечью узнал Михаил Семенович, что его друг С. Н. Марин чуть не погиб в битве под Аустерлицем. Марин был ранен картечью в голову, в левую руку навылет и двумя пулями в грудь. За проявленное в бою мужество ему была пожалована золотая шпага и присвоено звание штабс-капитана.

В письме от 12 декабря Михаил Семенович, оставаясь в неведении, что Александр Романович скончался, сообщает, что, по всей видимости, война близится к концу и что менее чем через месяц он будет иметь счастье встретиться с ним. Читаем в последнем письме, датированном 24 декабря: «Бонапарт снова празднует победу благодаря хитрости и коварству, или, лучше сказать, благодаря низости и унижения Австрии и Пруссии. Все это несносно. Мы живем в отвратительное столетье, но Государь знает, когда это изменится»2.

После заключения в конце 1805 года мирного договора между Австрией и Францией русские войска отправились домой. Узнав о смерти дяди, Михаил Семенович решил съездить к отцу в Англию.

Удрученный смертью брата, Семен Романович послал в Петербург прошение об отставке. 15 мая 1806 года Александр 1 подписал указ Государственной коллегии иностранных дел об увольнении генерала от инфантерии графа Воронцова, находившегося в должности чрезвычайного и полномочного посла при Лондонском дворе, и о назначении ему «в воздаяние долговременной службы и отличных трудов, понесенных им на пользу Отечества» пенсиона в 6 тысяч рублей3. Прежде, при жизни брата, Семен Романович намеревался возвратиться после отставки в Россию. Теперь же он решил доживать свой век в Англии.

Мирная жизнь Михаила Семеновича продолжалась недолго. В сентябре 1806 года началась новая война с Наполеоном. Теперь в коалицию вошли Россия, Англия, Пруссия, Саксония и Швеция. С. Н. Марин отметил начало войны стихотворением «К русским», которое начинается так:



Восстань народ царем любимый,
И жизнь готовь отчизне в дань!
Идет враг алчностью водимый,
Неся с собой кроваву брань.



В конце стихотворения поэт вновь выражает надежду на сокрушение врага:



На глас царя мы соберемся,
Исторгнем меч — стеной сомкнёмся,
Ударим — сокрушим колосс.
Нам Александр пример средь бою —
Отец отечества! С тобою
Дерзнет на все усердный росс4.



В ноябре 1806 года Марин пишет Михаилу Семеновичу: «Посылаю тебе стихи, поднесенные мною Государю. Они ему очень понравились, и он приказал их напечатать. Дай Бог, голубчик мой сизой, чтоб мои предсказания исполнились»5.

Граф П. А. Толстой, в то время командир Преображенского полка, был назначен командующим главной армии союзников. Предстояло наладить взаимодействие между прусскими и русскими войсками. П. А. Толстой поручил эту миссию М. С. Воронцову. После переговоров с прусским королем Михаил Семенович был прикомандирован к корпусу А. А. Беннигсена, который двигался к Варшаве. А навстречу этому корпусу шел Наполеон. Наполеон оказался проворнее, и 28 ноября 1806 года передовые части французской армии заняли столицу Польши.

После нескольких мелких стычек первое крупное сражение между русскими и французскими войсками произошло 14 декабря при Пултуске у реки Наревы. Русскими войсками командовал Беннигсен, французскими маршал Ланн. Битва продолжалась с утра до вечера под непрерывным дождем со снегом. И хотя французы имели численное превосходство, победитель так и не определился.

Во время этого сражения лошадь под Михаилом Семеновичем упала и придавила ему ногу. Он попал в госпиталь и пролежал там шесть недель. За храбрость, проявленную в этом бою, М. С. Воронцов 12 января 1807 года был произведен в полковники. Вскоре в армию Беннигсена прибыли гвардейские полки. Воронцову было поручено командовать 1-м батальоном Преображенского полка. С этим батальоном он участвовал в сражениях при Гутштате 24 и 25 мая 1807 года.

В том, что эти сражения не завершились разгромом противника, Беннигсен обвинил генерала Ф. В. Сакена, и тот был предан суду. М. С. Воронцов, будучи членом этого суда, выступил в защиту Сакена, а на принятом судебном решении оставил свое особое мнение: «Полагаем, что генерал Сакен ни в чем по сему делу виновным не нашелся, и во всем, что доносит на него генерал Беннигсен, совершенно оправдался»6.

Ввиду разногласия между судьями был образован совет из наиболее опытных генералов. Они признали Сакена виновным. Сакен был отправлен в отставку и 5 лет жил в Петербурге в крайней нужде. В 1812 году по высочайшему повелению следствие по его делу было прекращено, и он возвратился в армию. Александр I, узнав, как храбро воюет Сакен против французов, заявил, что чувствует себя виновным в том, что Сакен был оклеветан Беннигсеном. И повелел поздравить генерала с Андреевской лентой, то есть с орденом Св. Андрея Первозванного. Таким образом, двадцатипятилетний полковник М. С. Воронцов показал себя во время суда более прозорливым и независимым, чем заслуженные генералы.

29 мая 1807 года М. С. Воронцов участвовал в ожесточенном рукопашном бою под Гейльсбергом, а 2 июля — в Фридландском сражении. Из-за численного превосходства противника, а также из-за медлительности и грубых ошибок Беннигсена русские дивизии потерпели при Фридланде поражение. Французы заняли Кенигсберг, а в дальнейшем полностью вытеснили русских из Пруссии. Александр I вынужден был согласиться на мирные переговоры с Наполеоном.

Встреча Александра I и Наполеона состоялась 13 (25) июня 1807 года у города Тильзита. На середине Немана на плоту были установлены два павильона. Павильон побольше и богато украшенный предназначался для императоров, павильон поменьше — для их свиты. Александр I прибыл на переговоры в Преображенском мундире и с Андреевской лентой через плечо, а Наполеон в мундире старой гвардии и с лентой Почетного легиона. М. С. Воронцов не одобрял переговоров России с Францией и поэтому сказался больным, чтобы не быть свидетелем этой встречи императоров.

Наполеон предложил Александру обосноваться в Тильзите — для удобства ведения переговоров. Город был разделен на две части — французскую и русскую. Кроме императоров и их приближенных, участников переговоров, в городе должны были находиться по одному батальону русской и французской гвардии, а также небольшие конные части для конвоя. Другим военным въезд в город был запрещен.

В Тильзите предстояло дежурить 1-му батальону Преображенского полка, которым командовал М. С. Воронцов. Михаил Семенович вынужден был подчиниться и оставаться в Тильзите все 12 дней переговоров. Он каждый день видел Наполеона и присутствовал на смотрах французской гвардии и корпуса маршала Даву. А многие русские офицеры и генералы, чтобы попасть в Тильзит и хоть одним глазом увидеть Наполеона, вынуждены были переодеваться в гражданскую одежду. В военной форме их не пропустили бы.

Переговоры в Тильзите завершились подписанием 25 июня (7 июля) 1807 года мирного договора, отдельных секретных статей и наступательного и оборонительного союзного договора. Россия вынуждена была присоединиться к континентальной блокаде Англии. В числе противников мирных переговоров с Наполеоном был и С. Р. Воронцов. Когда гвардия будет возвращаться в Петербург, сановники, подписавшие Тильзитский договор, должны ехать на ослах, заявил он.

После завершения мирных переговоров в Тильзите состоялся парад. Перед Наполеоном и Александром I прошел 1-й батальон лейб-гвардии Преображенского полка под командованием полковника М. С. Воронцова, а за ним дивизии французской гвардии.

С возвращением в Петербург для Михаила Семеновича вновь начались плац-парады, смотры, дежурства. А в декабре 1807 года обычное течение его жизни было прервано трагическим событием. В его доме состоялись переговоры о трех дуэлях. Две из них удалось предотвратить, а третья, ближе всех касавшаяся Михаила Семеновича, состоялась. К нему обратился его старинный друг Д. В. Арсеньев с просьбой быть секундантом на его дуэли с графом Хрептовичем. Михаил Семенович согласился. Причиной дуэли была фрейлина Каролина Мариа фон Рене, с которой Арсеньев был помолвлен. Хрептович, сын богатого помещика, не считаясь с объявленной помолвкой, предложил руку невесте Арсеньева. Мать девушки, предпочтя более богатого претендента на руку дочери, посоветовала ей отказать Арсеньеву. Арсеньев посчитал поведение Хрептовича непорядочным и вызвал его на дуэль.

На дуэли Д. В. Арсеньев был убит. Многие в Петербурге оплакивали его смерть и осуждали Хрептовича. В предсмертной записке Арсеньев перечислил тех, кому он остался должен. Долг Михаилу Семеновичу равнялся 180 червонцам и 150 рублям. Записка кончается словами: «Я ношу два кольца и один перстень. Секунданты мои возьмут их себе в знак моей дружбы и благодарности»7. В приказе по полку было сказано, что Арсеньев погиб на охоте. А поэтому никто из участников дуэли не был ни повешен, ни даже как-то наказан, как это полагалось по закону. Император обещал заплатить долги Арсеньева и приказал провести похороны со всеми почестями, какие подобают почившему полковнику гвардии.

М. С. Воронцов и С. Н. Марин тяжело переживали смерть друга. Марин написал в связи с этим краткую эпитафию:



Ты душу грешную, о Боже!
Ублажи
И горести ее за гроб не продолжи.



Весь 1808-й год Воронцов провел в Петербурге. В этом году произошло немаловажное для Михаила Семеновича событие. В Лондоне состоялось бракосочетание графини Екатерины Семеновны Воронцовой и пэра Герберта Георга Августа 11-го графа Пемброка и 8-го графа Монтгомери.

Годом раньше, когда была объявлена помолвка Екатерины Семеновны с Гербертом Георгом Августом, Семен Романович обратился с письмами к обеим российским императрицам. «Так как моя дочь, — писал он Марии Федоровне, — которой Ваше Императорское Величество всегда делали много добра, имеет счастье быть фрейлиной, я обращаюсь к вам, Мадам, разрешить ей выйти замуж за англичанина, который просит ее руки». Далее Семен Романович рассказывал о достоинствах жениха: исключительная любезность Герберта Пемброка соединялась с безупречной нравственностью и высшей добродетельностью, король дружен с ним и испытывает к нему особое доверие8. Мария Федоровна дала согласие на бракосочетание, но добавила, что лучше было бы Екатерине Семеновне выйти замуж за русского. Елизавета Алексеевна также не возражала против этого брака.

В то время союзы между российской аристократией и британским пэрством были исключительно редки. Первым был брак князя И. И. Барятинского с дочерью английского лорда в 1806 году. Вторым стал брак дочери С. Р. Воронцова с графом Пемброком.

Герберт был давним приятелем Семена Романовича. И это сыграло немалую роль в его сближении с Екатериной Семеновной и женитьбе на ней. Брак оказался возможен и благодаря большим заслугам Семена Романовича перед английской короной.

После бракосочетания дочери Семен Романович стал жить в Вильтоне, поместье зятя.

Глава VII

НАРВСКИЙ ПЕХОТНЫЙ ПОЛК

1806 год вошел в историю началом двух войн — войны коалиции европейских государств с Наполеоном, о которой рассказывалось выше, и очередной русско-турецкой войны. Турки решили воспользоваться участием России в европейской войне, чтобы добиться уступок от своего давнего противника и соперника в территориальных притязаниях в Черноморье. 30 сентября 1809 года полковник М. С. Воронцов был назначен командиром Нарвского пехотного полка, которому предстояло воевать с турками в составе Дунайской (Молдавской) армии.

По всей видимости, назначение Михаила Семеновича командиром Нарвского полка не было случайным. Этот полк в сражении под Аустерлицем «опозорился» — его знамена были захвачены неприятелем. Для поднятия в полку боевого духа требовался командир отменно храбрый и с сильной волей.

В середине ноября Михаил Семенович попрощался с Петербургом. С одной стороны, он радовался тому, что скоро снова очутится в привычной боевой обстановке. А с другой, ему было грустно расставаться с друзьями, число которых, по словам Н. М. Лонгинова, быстро росло по причине его редких душевных качеств.

На войну с турками пожелали отправиться еще несколько офицеров. Но из-за бедности они не могли приобрести необходимое обмундирование. И тогда Михаил Семенович обмундировал офицеров за свой счет, а их женам, остававшимся дома, назначил «приличное содержание».

Михаил Семенович взял с собой планы, карты и книги, относившиеся к истории Оттоманской Порты и к военной истории вообще. Он стал собирать географические и топографические карты не из праздного любопытства. Прежде, когда война сводилась к отдельным сражениям, большой потребности в картах не было. Но с расширением военных операций, с проведением длительных рейдов по вражеской территории, подробные карты стали насущной необходимостью. А поэтому имевшимися у Михаила Семеновича картами пользовались в армии не только он сам и его сослуживцы-офицеры, но и командовавшие ими генералы.

9 августа 1809 года командующим Дунайской армией был назначен генерал от инфантерии князь П. И. Багратион. После одного из неудачных сражений он вынужден был снять блокаду турецкой крепости Силистрии и, отступая, перевести армию на левый берег Дуная. Багратиона стали винить в неумелом ведении военных действий. Обидевшись на критику, князь предложил назначить на его место более способного человека. Вопреки ожиданию Александр I не стал уговаривать Багратиона остаться командующим и передал армию Н. М. Каменскому, тридцатитрехлетнему генералу от инфантерии, герою только что закончившейся Русско-шведской войны (1808–1809). Под начальством этого талантливого полководца Дунайская армия одержала ряд значительных побед. М. С. Воронцов был участником многих из них.

Получив под командование Нарвский полк, Михаил Семенович наконец-то смог на практике осуществить свое представление о том, какими должны быть отношения офицеров между собой и отношение офицеров к нижним чинам. Он решил добиться, во-первых, чтобы для всех офицеров полка, как и для него самого, честь и бесстрашие были главными законами воинской службы. Во-вторых, он стал требовать от офицеров уважительного отношения к нижним чинам. Он говорил, что унижение человеческого достоинства солдат постыдно. Высокий моральный дух солдат — вот что являлось, по мнению Михаила Семеновича, истинным залогом победы. В сущности, он был продолжателем суворовских традиций. В полку, напишет Михаил Семенович позже, «я шесть лет старался заводить дух благородный военный и ставил честь и храбрость выше всего»1.

Высокий моральный дух позволил Нарвскому полку одержать победу в сражении за Базарджик 22 мая 1810 года. После длительной артиллерийской подготовки начался стремительный штурм. Колонны, которыми командовали М. С. Воронцов, И. Ф. Паскевич и Э. Ф. Сен-При, первыми ворвались в крепость. 10-тысячный гарнизон крепости сдался.

В ознаменование победы всем участвовавшим в сражении генералам и офицерам были вручены особые золотые кресты, а солдаты получили серебряные медали. И кресты, и медали носились на Георгиевской ленте. Кроме того, 40 солдат Нарвского полка за взятие неприятельской батареи были награждены серебряным крестом Георгия.[3] Сам Нарвский полк получил георгиевские знамена, а М. С. Воронцов, И. Ф. Паскевич и Э. Ф. Сен-При были произведены в генерал-майоры.

Вместе с Нарвским полком М. С. Воронцов участвовал в штурмах Варны и Шумлы, в битвах под Батином и Систовым, за что был пожалован особым рескриптом и орденом Св. Владимира 3-й степени.

В октябре 1810 года М. С. Воронцов во главе отряда из 3 тысяч пехотинцев и 1 тысячи верхоконных взял Плевну, Ловчу и Сельви, где уничтожил неприятельские укрепления и возвратился к армии с 9 турецкими пушками. За эти операции он был награжден орденом Св. Анны 1-й степени.

В конце года М. С. Воронцов заболел молдавской лихорадкой. Эта болезнь возобновлялась в течение его жизни несколько раз. Когда Нарвский полк отправился на зимние квартиры, Михаил Семенович получил двухмесячный отпуск и уехал в Петербург. Он встретил здесь лестный прием двора, неоднократно приглашался на обеды и на вечера Александром I и вдовствующей императрицей Марией Федоровной. 12 января 1811 года он стал вместе с Елизаветой Алексеевной, супругой императора, воспреемником сына у своего родственника Полянского. В военном министерстве были удовлетворены все его пожелания, в частности — назначить к нему полковым командиром подполковника А. В. Богдановского, а адъютантом гвардии поручика Н. В. Арсеньева, брата его погибшего на дуэли друга.

Из Петербурга М. С. Воронцов отправился в Бухарест. Здесь находился командующий армией Н. М. Каменский, также заболевший молдавской лихорадкой. Состояние Каменского быстро ухудшалось. Его организм уже не принимал хину. Считалось, что больному поможет хорошее вино, и Михаил Семенович срочно отправил в свой полк курьера.

У него в обозе были необходимые херес и портвейн. Врачи решили также, что больной нуждается в перемене климата, и его увезли в Одессу. Однако спасти командующего не удалось. 4 мая 1811 года Н. М. Каменский скончался. Ему было всего тридцать четыре года.

Из Бухареста М. С. Воронцов вернулся в свой полк. Воспользовавшись перерывом в военных действиях, он начал писать «Наставление господам офицерам Нарвского пехотного полка в день сражения». Начинается оно так: «Ежели полку или батальону будет приказано стоять на месте фронтом под неприятельскими ядрами, то начальник роты обязан быть впереди своей роты, замечать и запрещать строго, чтобы люди от ядер не нагибались; солдата, коего нельзя уговорить от сего стыдом, можно пристращать наказанием, ибо ничего нет стыднее, как когда команда или полк кланяется всякому и мимо летящему ядру. Сам неприятель сие примечает и тем ободряется». И далее: «Когда фронтом идут на штыки, то ротным командирам должно также идти впереди своей роты с ружьем или саблею в руке и быть в полной надежде, что подчиненные, одушевленные таким примером, никогда не допустят одному ему ворваться во фронт неприятельский».

В «Наставлении» говорится и о том, какими должны быть отношения между офицерами и солдатами. «Офицер должен чувствовать в полной мере важность звания своего и что от него зависят поступки и поведение его подчиненных во время сражения. Когда офицер умел приобресть доверенность своих солдат, то в деле каждое слово его будет свято исполнено, и от него никогда люди не отстанут <…> В некоторых полках есть постыдное заведение, что офицеры и ротные командиры в мирное время строги и взыскательны, а в конце слабы и в команде своих подчиненных нерешительны. Нет ничего хуже таковых офицеров; они могут казаться хорошими на парадах, на учениях, но для настоящей службы их терпеть в полку не должно <…> чем больше офицер был в спокойное время справедлив и ласков, тем больше в войне подчиненные будут стараться оправдать сии поступки, и в глазах его один перед другим отличаться».

М. С. Воронцов считал, что офицерские звания не являются привилегией дворян. Главное отличие офицера — не происхождение, а храбрость на поле сражения. Поэтому одна из задач ротных командиров — поощрять храбрецов-солдат. «Господам офицерам, — пишет он, — особливо ротным командирам, в сражении крепко и прилежно замечать, кто из нижних чинов больше отличается храбростью, духом твердости и порядка, таковых долг есть вышнего начальства скорее производить в чины, ибо корпус офицеров всегда выигрывает получением настояще храброго офицера, из какого рода бы он ни был»2.

В «Наставлении господам офицерам» М. С. Воронцов развивал правила, сформулированные его отцом, С. Р. Воронцовым, в «Инструкции господам ротным командирам». Через полтора года «Наставление» было использовано П. И. Багратионом: немного переделанное М. С. Воронцовым и под названием «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения» оно было разослано по всем воинским соединениям 2-й русской армии.

В марте 1811 года в связи с болезнью Н. М. Каменского Дунайскую армию возглавил генерал от инфантерии М. И. Голенищев-Кутузов.

М. С. Воронцов еще в январе 1811 года передал командование Нарвским полком А. В. Богдановскому. Поэтому сразу после назначения Кутузова командующим обратился к нему с просьбой «быть употребленным деятельно». Тот, не дожидаясь решения военного министерства, предложил Михаилу Семеновичу срочно прибыть к нему в ставку.

Главной задачей М. И. Кутузова было скорейшее завершение войны и заключение мирного договора с Турцией. Для этого он кардинальным образом изменил тактику ведения войны. При Каменском она заключалась только в захвате крепостей, их удержании и кордонном расположении войск. Кутузов же создал подвижные корпуса и перешел к активным боевым действиям.

Он решил вынудить визиря на наступление и покончить с турком в открытом поле и для этого прибегнул к уловке. Кутузов стянул значительные силы к крепости Рущук, которой владели русские. Он решил внушить визирю мысль, что русские слабы и будто бы боятся турок.

22 июля 1811 года русская армия одержала блистательную победу под Рущуком, хотя у турок было 60 тысяч воинов, а у Кутузова — 15 тысяч солдат и 114 орудий. Об этом сражении Кутузов доносил императору: «Поведение всех мне подведомственных начальников было таково, что я, ни в котором пункте всей моей позиции, не был в беспокойствии ни на одну минуту… Во всяком воине Вашего Императорского Величества видел я истинного русского и 22 июня (ст. ст.) будет навсегда доказательством того, что возможно малому числу, оживленному послушанием и храбростию, противу безчисленных толп неприятельских. — Господа генералы были мне совершенными помощниками; и я с сим вместе повергаю к стопам Вашего Величества имена отличившихся. — Всех офицеров, бывших со стрелками… представляю я к чинам, которые были и в большой опасности, и потому, что они из лучших офицеров в полку в должности сии назначаются».

За сражение под Рущуком М. С. Воронцов был удостоен высочайшего рескрипта, в котором говорилось, что, командуя с особенным искусством двумя каре и благоразумно распоряжаясь, он принудил неприятеля «ретироваться с потерею». Ему была пожалована украшенная алмазами золотая шпага с надписью «за храбрость». 7 сентября 1811 года, командуя двумя пехотными и казачьим полками, М. С. Воронцов отразил наступление превосходящих сил противника, обратив его в бегство. За эту победу ему был пожалован орден Св. Владимира большого креста 2-й степени.

В октябре М. И. Кутузов решил ускорить разгром турок и отправил к ним в тыл на правый берег Дуная особый отряд под командованием Воронцова, в который вошли два батальона Мингрельского, один 43 егерского полков и три эскадрона Чугуевского уланского полка. 8 октября отряд Воронцова соединился с отрядом графа Огурка и сербским отрядом воеводы Велько. С наступлением сумерек эти отряды по горным дорогам двинулись к Видино. Из-за трудностей ночного перехода на равнину они вышли засветло. Турки, заметив противника, выслали из крепости разъезды.

М. С. Воронцов построил боевой порядок. В первой линии были три каре, а между ними сербская пехота. Во второй линии находились кавалерия, казаки и конные сербы. Несколько тысяч турок атаковали отряды Воронцова. Они были встречены картечью и ружейным огнем всей линии. Турецкая конница обошла русских с правого фланга. Но кавалерия отразила атаку, а Волынский гусарский полк и каре Охотского отряда докончили разгром противника.

Неприятель вывез из крепости Видино несколько орудий и поставил их на возвышенности. Открыв из пушек прицельный огонь, турецкая конница и пехота снова пошли в атаку. И снова турки потерпели поражение. Из 7 тысяч атаковавших около 500 человек были убиты и еще больше ранены. Была одержана полная победа.

М. И. Кутузову стало известно, что у деревни Васильевцы противник собрал значительные запасы продовольствия. М. С. Воронцов был снова послан за Дунай с отрядом из 8 рот гренадеров, 250 верховых и с 2 орудиями. 12 ноября отряд турок в 500 человек, защищавший склад, был разбит, и русские завладели продовольствием.

За храбрость и умелую организацию рейдов за Дунай М. С. Воронцов был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

Потерпев поражение, турки стали подумывать о мире с Россией. Наполеон, который готовился к нападению на Россию, был крайне заинтересован в продолжении Русско-турецкой войны и всячески пытался помешать заключению мирного договора, однако ему этого не удалось.

16 (28) мая 1812 года в Бухаресте между Россией и Оттоманской Портой был подписан договор, по которому России отошли Бессарабия (40 тысяч кв. километров и 200 тысяч населения) и крепости Измаил, Килия, Хотин, Бендеры и Аккерман.

Заключение мира с турками за месяц до начала нашествия Наполеона на Россию имело очень важное значение. Можно было не думать о безопасности южных границ и использовать Дунайскую (Молдавскую) армию против нового, более опасного противника.

Несколько лет спустя М. С. Воронцов писал своему другу Арсению Андреевичу Закревскому, что он любит его душевно, ведь познакомились они «не в передних и не на вахт-параде, а там, где людей узнают и где связи основываются твердые, ибо начало оных взаимное уважение»3. Не на вахт-параде, а на полях сражений познакомился и подружился М. С. Воронцов с А. X. Бенкендорфом, П. С. Котляревским, И. Ф. Паскевичем, с Э. Ф. Сен-При, И. В. Сабанеевым. И в дальнейшем самыми верными друзьями М. С. Воронцова становились его боевые товарищи.

Глава VIII

ОТ БОРОДИНА ДО ПАРИЖА

В связи угрозой нападения Наполеона на Россию несколько частей Дунайской армии перевели ближе к западной границе. В марте 1812 года М. С. Воронцов был направлен во 2-ю армию П. И. Багратиона и назначен командиром 2-й сводной гренадерской дивизии. Как всегда, он уделил особое внимание подбору офицеров, ведь от этого зависел боевой дух солдат. Так, он писал А. А. Закревскому, бывшему в то время директором особой канцелярии при военном министре, что какой-то Мещерский просится в его полк. Но этот Мещерский пьяница и негодяй. Он его и знать не хочет. «Сделайте милость, любезный Арсений Андреевич, не принимайте никого ко мне без моего согласия. Вы мне отказали тех, коих я просил, по крайней мере, не давайте таких, которых я и знать имя не хочу»1. Пройдет немного времени, и А. X. Бенкендорф отметит, что лучше 2-й гренадерской дивизии М. С. Воронцова нет во всей армии. С мнением Бенкендорфа были согласны многие.

Далеко не все готовились к войне с таким же рвением. «Сердечно бы желал, — писал Закревский Михаилу Семеновичу, — чтобы вы побывали у нас и посмотрели по всем отношениям наши порядки и дела, после того, я уверен, вы бы при всем своем усердии кинули службу. Я, смотря на все, не надивлюсь, иногда с досады плачу. Никто не думает об отечестве, а всякий думает о себе; а станешь говорить правду, сердятся. Научите меня, что после этого остается делать. Видя все, я преждевременно могу вам сказать, что успеху нам не иметь ни в чем, ибо сами распоряжения то показывают. Больно о сем говорить; но никак не могу умолчать перед вами по благорасположению вашему ко мне дружескому»2.

12 июня 1812 года французские войска переправились по трем понтонным мостам через Неман и вторглись в пределы России. Наполеону противостояли 1-я русская армия под командованием военного министра М. Б. Барклая-де-Толли и 2-я армия под командованием князя П. И. Багратиона.

Вновь рядом с М. С. Воронцовым, были его боевые товарищи — И. Ф. Паскевич и Э. Ф. Сен-При. Генерал-майор Э. Ф. Сен-При стал начальником штаба в армии П. И. Багратиона, генерал-майор И. Ф. Паскевич получил в командование 26-ю дивизию. А дежурным генералом у Багратиона был давний друг Михаила Семеновича С. Н. Марин.

В начале войны, когда русские войска вынуждены были отступать, сводно-гренадерской дивизии М. С. Воронцова было поручено поддерживать в арьергарде казаков атамана М. И. Платова и генерала И. В. Васильчикова. «Мы имели несколько стычек с неприятелем, — вспоминал Михаил Семенович, — в которых наш арьергард неизменно брал верх, а французская, польская и вестфальская кавалерия несла огромные потери в людях, утрачивая былую славу и уверенность»3. Особенно упорными были бои при Мире и при Романове. 11 июля дивизия Воронцова участвовала в сражении под Дашковым. Несмотря на отчаянное сопротивление, гренадеры уступили превосходящим силам противника. 4 августа дивизия участвовала в битве под Смоленском. 24 августа гренадеры Воронцова остановили французов у деревни Шевардино. Устроенный здесь редут трижды переходил из рук в руки. Был полностью истреблен один из французских батальонов. Но противник снова оказался сильнее, и дивизия вынуждена была отойти на главную позицию у села Бородино.

В Бородинском сражении 26 августа армия П. И. Багратиона занимала левый фланг. Гренадеров М. С. Воронцова командующий поставил на защиту Семеновских флешей. Рядом находилась 27-я дивизия генерал-майора Д. П. Неверовского. Дивизиям М. С. Воронцова и Д. П. Неверовского — 8000 человек при 50 орудиях — противостояли 7 пехотных и 8 кавалерийских французских дивизий. Их поддерживал огонь двухсот с лишним орудий. Семеновские флеши трижды подвергались атакам французов, которыми командовали маршалы Мюрат, Даву и Ней. Увидев, что один из редутов занят неприятелем, Михаил Семенович поднял батальон и повел в штыки. «Там я был ранен, а этот батальон почти уничтожен, — писал он впоследствии. — Было почти 8 часов утра, и мне выпала судьба быть первым в длинном списке генералов, выбывших из строя в этот ужасный день»4.

В Официальном извещении из русской армии от 27 августа говорилось: «Атака флешей была наисильнейшей и оборона их самой ожесточенной. Борьба за них продолжалась с 7 часов утра до 10 с беспримерным ожесточением и упорством. В этом кровавом бою во время штыковой атаки на врага был ранен генерал-майор гр. Воронцов. Главнокомандующий второй армии князь Багратион был ранен вскоре после того»5.

Михаила Семеновича увезли с поля боя на телеге с подбитым колесом и наскоро прооперировали. В обозе находилась его коляска. В ней он и добрался до Москвы.

Там он узнал, что в больницах и в частных домах лежит много раненых офицеров и солдат. Увидев у своего дома в Немецкой слободе около сотни подвод, которые прибыли сюда из Андреевского за имуществом Воронцовых: библиотеками, картинами и другими ценностями, — Михаил Семенович распорядился погрузить на них раненых офицеров и солдат и отвезти в имение. Богатства же решил оставить неприятелю. Эвакуацию раненых он поручил своим адъютантам Н. В. Арсеньеву и Д. В. Нарышкину. Кроме того, Арсеньев и Нарышкин должны были предлагать всем раненым, которые встретятся на Владимирской дороге, также направляться в Андреевское.

Михаил Семенович взял с собой и старых дворовых. Они жили на пенсию, которую получали от его отца. Не оставили врагу и около трехсот генеральских и офицерских лошадей.

Господский дом в Андреевском бьш превращен в госпиталь. Здесь жили генералы и офицеры — около 50 человек, в том числе Э. Ф. Сен-При, получивший в Бородинском сражении тяжелую контузию. Стол для генералов и офицеров бьш общим. Но любой желающий мог питаться в своей комнате.

Солдаты, более 300 человек, жили в деревне в крестьянских избах. За счет Воронцова они получали хлеб, мясо, овощи. Лечили раненых два доктора и несколько фельдшеров. Их услуги, медикаменты и перевязочные материалы оплачивались Воронцовым. Ежедневные траты достигали 800 рублей.

Слух о том, что в Андреевском устроен частный госпиталь, дошел до императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I. Императрица попросила передать Михаилу Семеновичу, что если ему или его раненым товарищам что-нибудь понадобится, то пусть он напишет ей, и она будет рада помочь ему.

Михаил Семенович старался успокоить отца, сообщая о своем ранении. Он уверял, что рана у него пустячная, что он Уже ходит на костылях и может немного опираться на раненое левое бедро. «Ночь с 25-го на 26-е августа, проведенная нами на бивуаках, — писал он, — была очень холодная, и я был тепло одет; по счастью, шинель моя сбилась именно на том месте, в которое попала пуля, что и смягчило удар»6.

Опасаясь, что французская кавалерия может нагрянуть и в имение, Михаил Семенович посвятил несколько дней просмотру огромного архива, который собирало несколько поколении Воронцовых. Он решил держать наиболее ценные документы при себе. Видимо, во время этого просмотра Михаил Семенович познакомился с воспоминаниями своего дяди, Александра Романовича.

День в Андреевском начинался с того, что Михаил Семенович посещал своих «гостей», справлялся об их самочувствии. Обязательно спрашивал, всем ли они довольны. После обеда и вечерами беседовати, читали, слушали музыку, играли в бильярд. Главной темой разговоров была, конечно, война. Многие винили в позорном отступлении и в добровольной сдаче Москвы М. Б. Барклая-де-Толли. Вспоминали, как критиковали Барклая П. И. Багратион, А. П. Ермолов, Н. Н. Раевский, Д. В. Давыдов, М. И. Платов, И. В. Васильчиков, братья Тушины. А кое-кто даже называл военного министра изменником.

В юности и А. С. Пушкин, как другие, осуждал тактику отступления. Но много-много лет спустя он написал о Барклае-де-Толли: «Его отступление, которое ныне является ясным и необходимым действием, казалось вовсе не таковым: не только роптал народ ожесточенный и негодующий, но даже опытные воины горячо упрекали его и почти в глаза называли изменником. Барклай, не внушающий доверенности войску ему подвластному, окруженный враждою, язвимый злоречием, но убежденный в самого себя, молча идущий к сокровенной цели и уступающий власть, не успев оправдать себя перед глазами России, останется навсегда в истории высоко поэтическим лицом»7. Он посвятит Барклаю-де-Толли стихотворение «Полководец».

М. С. Воронцов оказался прозорливее своих боевых товарищей. Он не был согласен с нападками на Барклая-де-Толли. Узнав, что Барклай-де-Толли хочет уйти в отставку, он написал А. А. Закревскому: «Михайло Богданович дурно делает, что просится в отставку; служба его нужна, первое, для государства, второе же, и для него самого. Разные трудные обстоятельства обратили на него от многих негодование. Это пройдет как все усмирится, и ему во многом отдадут справедливость. Выходя же в отставку, он делает то, что неприятели его желают, а прочим покажется еще больше виноватым». Его заслуга, считал Михаил Семенович, состояла в укомплектовании армии и в таком ходе войны, «который мог нас спасти и должен наконец погубить неприятеля»8.

Это письмо было написано М. С. Воронцовым 22 сентября 1812 года. А днем раньше новый главнокомандующий русской армии М. И. Кутузов подписал приказ об увольнении М. Б. Барклая-де-Толли из армии — по его просьбе и в связи с болезнью.

Получив отставку, М. Б. Барклай-де-Толли отправился с верными ему офицерами во Владимир и прожил там, невдалеке от Андреевского, несколько дней. А. А. Закревский также остался с бывшим командующим и, конечно, познакомил его с письмом М. С. Воронцова.

Оправившиеся после ранений офицеры и солдаты покидали Андреевское. Калеки расходились по домам, остальные возвращались в армию. Каждый выздоровевший солдат получал от Воронцова белье, обувь, тулуп и 10 рублей. Получали материальную поддержку и малоимущие офицеры.

Вскоре за помощью обратился к Михаилу Семеновичу и его друг С. Н. Марин. «Пожалуйста, Мишель, — писал он, — пришли мне рубашек и платьев; меня обворовали, и я теперь без одежды». И через неделю: «Если у тебя есть деньги, то пришли, пожалуйста, с верным человеком: я обеднел; надо теперь думать и о конях и о себе»9. Помощь, конечно, последовала незамедлительно.

После того как французы вошли в Москву, В. А. Жуковский написал известное стихотворение «Певец во стане русских воинов», в котором прославлял многих русских полководцев. М. С. Воронцову в стихотворении были посвящены всего две строчки:



Хвала, отважный Воронцов,
Младой, но духом зрелый.



Но когда Жуковский узнал подробности Бородинского сражения, то в новой редакции стихотворения эти две строчки превратились в двадцать четыре:



Наш твердый Воронцов, хвала!
О други, сколь смутилась
Вся рать славян, когда стрела
В бесстрашного вонзилась;
Когда полмертв, окровавлен,
С потухшими очами
Он на щите был изнесен
За ратный строй друзьями
Смотрите… язвой роковой
К постеле пригвожденный,
Он страждет, братскою толпой
Увечных окруженный.
Ему возглавье — бранный щит;
Незыблемый в мученье,
Он с ясным взором говорит:
«Друзья, бедам презренье!»
И в их сердцах героя речь
Веселье пробуждает,
И, оживясь, до полы меч
Рука их обнажает.
Спеши ж, о витязь наш! воспрянь;
Уж ангел истребленья
Горе подъял ужасну длань,
И близок час отмщенья10.



Если А. П. Ермолову, Н. Н. Раевскому, М. А. Милорадовичу, Д. С. Дохтурову и другим полководцам в новой редакции стихотворения по-прежнему посвящалось несколько строчек, то рассказ о Воронцове стал теперь самым большим и содержательным.

За Бородинское и другие сражения М. С. Воронцову был пожалован орден Св. Анны с бриллиантами. «Список наград, который ваше сиятельство при сем найдете, — писал Н. М. Лонгинов С. Р. Воронцову в Лондон, — не заслуживает пояснений. Он возбудил всеобщее негодование. Если уже дают награды, которых никто не просит за эту войну, то нужно соблюдать известное соотношение, меру и самую строгую справедливость. Вместо того возбуждают только недовольство, вполне, впрочем, справедливое, и я могу уверить вас, что орден Св. Анны с брильянтами, данный графу Михаилу, возмутил всех». Генерал Н. Н. Раевский посчитал, что многие награды и повышения даются случайно. Перечислив награжденных военачальников, он отметил, что «граф Воронцов по-прежнему генерал-майор»12. Кстати, генерал-майор Д. П. Неверовский, сражавшийся рядом с М. С. Воронцовым, уже в октябре 1812 года получил звание генерал-лейтенанта.

За свой подвиг в Бородинском сражении Михаил Семенович, несомненно, заслужил боевой орден Св. Георгия, но не получил его потому, что у него было немало недоброжелателей среди чиновников военного ведомства и в окружении Александра I.

Интриги в армии, как и в обществе в целом, существовали всегда. К сожалению, Отечественная война 1812 года усугубила этот порок. Генералы и высшие офицеры разделились на враждующие группировки. Одни рвались в гущу сражений, а другие, интригуя против первых, предпочитали отсиживаться в тылу, поближе к высокому начальству, раздававшему чины и награды. В письме Ф. В. Ростопчина Михаилу Семеновичу читаем: «Но беда, что армия, где должен быть один дух и одна душа, обратилась в дворцовую переднюю, где все копаются, мараются и выхваляют себя. Если бы всякий думал об отечестве, то бы злодей рода человеческого давно был бы истреблен единою Россиею»13.

А. А. Закревский уговаривал Воронцова ехать после выздоровления не в главную армию, а в Молдавскую14. Там, вдали от столиц, интриганов было меньше. М. С. Воронцов тяжело переживал несправедливое отношение к себе чиновников военного ведомства, но последовать этому совету ему не позволяло чувство собственного достоинства. Залечив рану, он сразу же отправился в действующую армию.

25 декабря 1812 года в Петербурге было принято решение преследовать противника за пределами России. Начался первый заграничный поход русской армии.

М. С. Воронцов снова оказался в гуще событий. 7 января 1813 года его авангардный отряд был в деле у Бромберга. 29 января разбил поляков у местечка Рогозна. 30 января участвовал в битве за Познань. За взятие Познани и другие победы 8 февраля М. С. Воронцову наконец-то присвоили звание генерал-лейтенанта и доверили командование корпусом.

М. И. Кутузов лично сообщил С. Р. Воронцову об успехах его сына: «Генерал лейт. граф Михаила Семенович командует корпусом и имеет все случаи показать, что он есть и будет для России»15. На что Семен Романович ответил М. И. Кутузову: «Счастлив он, что, паки служа под командою вашей светлости, находится в наилучшей школе для приобретения знания в военном искусстве, которые нужнее и мудрее всех, ибо от знания или незнания оного сохраняются или погибают наивеличайшие государства»16.

Между тем М. С. Воронцов стал в армии так популярен, что многие офицеры захотели иметь его портрет. Несколько десятков гравированных портретов Михаила Семеновича было изготовлено по рисунку, который хранился у С. Н. Марина.

Успел ли увидеть это изображение сам Марин? 21 декабря 1812 года он написал Михаилу Семеновичу: «До свидания друг и командир. Помни, что нас осталось двое, как ты говорил в письме своем после смерти бедного Арсеньева, помни и люби Марина»17. Это послание Сергея Никифоровича оказалось последним. Свидеться друзьям больше не пришлось. По именному повелению Александра I от 11 октября 1812 года С. Н. Марину было разрешено отправиться на лечение в Петербург. Лечение не помогло. Сергей Никифорович скончался 9 февраля 1813 года, не дожив до 37 лет.

Смерть, видимо, ускорила пуля, которая осталась в теле Марина после ранения под Аустерлицем.

Н. М. Лонгинов написал С. Р. Воронцову в Лондон: «Посылаю вашему сиятельству последние стихи покойного Марина. Вы найдете изображения поразительные, верные и удивительно язвительные <…> Какая утрата для словесности и общества, а также для друзей в лице этого несчастного Марина, честного человека и настоящего друга своих друзей. Граф Михаил любил его сердечно, а я был связан с ним тесными узами с самого моего возвращения в Россию. Его только что произвели в генерал-майоры и пожаловали ему Владимира 3-й степени; но он даже не получил удовлетворения узнать о счастливом повороте своей судьбы после казавшегося забвения, которое огорчало его, и после всех трудов, понесенных им в должности свитского генерала при армии князя Багратиона в течение всей кампании». И далее: «Умоляю ваше сиятельство не давать списков с этого произведения, ибо оно могло бы повредить его памяти. Только под этим условием получил и я этот список от одного его друга, единственного обладателя стихов, потому что Марин не хотел давать ему списка, и этот друг узнал от него самого, что тот хотел сообщить письменно стихи только графу Михаилу и мне. Он охотно читал их вслух, когда хотел забавить друзей»18.

16 апреля 1813 года в небольшом силезском городке Бунцлау скончался генерал-фельдмаршал, светлейший князь Смоленский М. И. Кутузов. В мае главнокомандующим русско-прусскими войсками был назначен М. Б. Барклай-де-Толли.

В августе 1813 года в войну с Наполеоном вступила Австрия. После этого было образовано три армии союзников — Главная, Силезская и Северная. М. С. Воронцов был направлен в Северную армию, которой командовал шведский крон-принц Бернадот. В русском отряде этой армии он оказался в подчинении у Винценгероде.

В армии Винценгероде не уважали, но он ходил в любимчиках у государя. По словам Н. Н. Раевского, «Винц<енгероде> получил Св. Георгия 2 ст. и пользуется доверием у Императора, не пользуясь оным ни у кого в армии. Это все от двора. Связи и интриги делают все, заслуги — очень мало»19. Н. М. Лонгинов писал С. Р. Воронцову, что ему «очень тягостно видеть графа Михаила под начальством этого проходимца» (имея в виду Винценгероде), что «не только генералы, но и самые мелкие офицеры громко ропщут на него»20.

Винценгероде не заслужил уважения и у крон-принца Бернадота. Крон-принц писал Александру I, что чем больше он узнает графа Воронцова, тем более убеждается, что тот не на своем месте, что он достоин командовать самостоятельно, а не оставаться под началом у Винценгероде. Крон-принц попросил императора повысить Воронцова. Это повышение, подчеркнул он, необходимо «как для Воронцова, так и для командуемой им армии». Если Воронцов получит возможность действовать самостоятельно, то он, Бернадот, сможет лучше использовать русский корпус21. Но и после письма крон-принца положение Михаила Семеновича не изменилось, он остался в подчинении у Винценгероде.

4 октября под Лейпцигом началось сражение, которое вошло в историю под названием «битвы народов». Продолжалось оно до 7 октября. М. С. Воронцов чуть не попал в плен к французским кирасирам. 7 октября он одним из первых ворвался в город во главе полка стрелков. Преследуя противника, Михаил Семенович оторвался от своих и едва не поплатился свободой. Наградой ему за храбрость, проявленную в этом сражении, стал орден Св. Александра Невского.

В конце года на театре военных действий наступило временное затишье. Воспользовавшись этим, М. С. Воронцов и И. Ф. Паскевич встретились под Тамбургом и провели несколько дней вместе. Поговорили о последних боях, а затем стали обсуждать необходимость установления в армии правил, которые ограничили бы произвол офицеров по отношению к нижним чинам. Впоследствии М. С. Воронцов четко сформулирует эти правила и станет претворять их в жизнь. И. Ф. Паскевичу же осуществить это не удалось. Трудность установления в армии новых отношений между командирами и подчиненными он объяснял сильным противодействием сторонников «акробатства» и муштры. Среди последних был и император Александр I.

В начале 1814 года дивизия М. С. Воронцова воевала в составе армии шведского крон-принца на территории Дании. Затем вместе с войсками союзников двинулась на французскую столицу. В первой половине февраля 12-я пехотная дивизия Воронцова заняла французский город Регель. Обращаясь к жителям города, Михаил Семенович сказал, что русские воины сделают все возможное, чтобы уменьшить беды населения. От французов он потребовал подчинения его распоряжениям и сохранения спокойствия. Позже жители Регеля и Вуазье преподнесли М. С. Воронцову золотые медали за спасение их от разорения.

23 февраля 1814 года произошла ожесточенная битва при Краоне. Войскам союзников противостояла превосходящая их по численности французская армия, которой командовал сам Наполеон. Корпус Воронцова находился под командованием прусского фельдмаршала Блюхера. Кавалерией этого корпуса командовал А. X. Бенкендорф.

Сражение началось рано утром. Французы сосредоточили в одном месте до ста орудий и расстреливали войско М. С. Воронцова. Русские колонны стояли слишком близко друг от друга и несли большие потери. Наполеон, решив, что корпус Воронцова достаточно ослаблен, приказал начать атаку. Но французы натолкнулись на отчаянное сопротивление русских. На одном участке им противостояла кавалерия Бенкендорфа, на другом — егерские полки, которые пошли в штыки и заставили французов отступить в лес.

Наполеон приказал возобновить наступление. Французские дивизии добились некоторого успеха, но не могли устоять перед новыми штыковыми атаками. Полки противника, сгрудившиеся в овраге, понесли большие потери от действия русских батарей.

В два часа пополудни Блюхер приказал начать отступление. Воронцов, удерживавший позицию около 5 часов, ответил, что оборона на месте менее опасна, чем отступление при вероятных атаках многочисленной неприятельской кавалерии. Последовал новый приказ отступать. Исполняя распоряжение, Воронцов отправил в тыл 22 подбитых орудия и раненых, а затем построил пехоту в каре и велел им отступать шагом, в шахматном порядке.

Генерал-майор Понсет, раненный годом раньше, командовал своими полками, опираясь на костыли. Получив приказ отступать, он воскликнул: «Умру, но не отойду ни на шаг». Командир первой линии генерал-майор Вуич сказал ему: «Ежели Вашему Превосходительству угодно умереть здесь, то можете располагать собою, но бригаде приказано отступать»22. Армии нужны были живые солдаты, а не мертвые, пожертвовавшие собой без особой пользы.

По свидетельству очевидцев, М. С. Воронцов, несмотря на сильный ушиб ноги, постоянно был в гуще сражения. Своим бесстрашием он поддерживал боевой дух солдат, и те бились как герои. С. И. Маевский, командовавший в сражении 13-м егерским полком, вспоминал впоследствии: «Где больше опасность, где больше огонь, там, конечно, был уже и граф Воронцов… Конечно, надобно отдать здесь всю справедливость графу Воронцову, который из всей своей свиты остался цел только один. Судьба сохранила его для великого»23. Михаил Семенович остался невредим, но его шинель была прострелена несколькими пулями, а лошадь под ним ранена. Судьба действительно сохранила его для великого.

В сражении под Краоном обе стороны понесли значительные потери. Корпус Воронцова потерял около 5 тысяч человек— 1,5 тысячи убитыми и более 3 тысяч ранеными. Французы потеряли 8 тысяч человек. У них было ранено несколько генералов. А в одном из французских полков из 33 офицеров осталось трое.

«Правда, поле битвы осталось за французами, — писал французский историк. — Но приняв во внимание необычайные жертвы, которых оно им стоило, и обстоятельства, побудившие графа Воронцова против воли его к отступлению, нельзя не сознаться, что русские приобрели в сей день столько же славы, сколько и противник их»24. Напомним, что у Наполеона было численное превосходство перед корпусом М. С. Воронцова.

В рапорте М. С. Воронцова об этом сражении говорится: «В жестоком деле под Краоном 15 000 наших войск, сопротивляясь целый день против всех сил Наполеона, не уступили ему ни шагу, покаместь не велено было отступить, и при отступлении, несмотря на превосходство его кавалерии, ни один батальон не был расстроен, ни одна пушка, ни один даже ящик не был оставлен. Потеря наша велика и простирается до 3500 человек, но как ни горестно лишиться столь великой части храбрых людей, некоторым утешением должно служить то, что все сии пали со славой, сражаясь против втрое сильнейшего неприятеля, в плен же, кроме самых тяжелых раненых, никто не попался»25.

По мнению М. П. Щербинина, автора первой биографии М. С. Воронцова, под Краоном была упущена возможность полного разгрома Наполеона. «Краонское сражение, как и Бородинский бой, — пишет он, — навсегда останется знаменитым подвигом русского оружия и украшением боевой службы графа Воронцова. Подобно Ватерлоо, Краон мог быть последним днем поприща Наполеона, если б в то время, как он напирал на позиции русских с фронта и флангов, Винценгероде, Клейст и Бюлов могли ударить в тыл французов; но Блюхер упустил случай одержать над Наполеоном решительную победу»26.

Винценгероде, интриговавший против М. С. Воронцова, старался принизить значение Краонской битвы и роль в ней Михаила Семеновича. Его поддержал в этом бесславном деле С. Г. Волконский, будущий декабрист. Волконский, служивший в штабе Винценгероде, наговаривал на Воронцова, во-первых, из личной преданности своему начальнику, и, во-вторых, из ревности к растущей в армии популярности Михаила Семеновича.

Несмотря на интриги завистников, М. С. Воронцов был награжден за Краон орденом Св. Георгия 2-й степени большого креста. Он представил список своих сослуживцев, отличившихся в последних сражениях, чтобы они были отмечены чинами и наградами. Однако ждать пришлось долго. Михаил Семенович говорил с возмущением, что его представления о наградах все еще не удовлетворены, а в это время награды и чины получают те, кто и ядра не слыхивал. Герои Краона получили заслуженные награды с большим опозданием.

С каждым днем армии союзников приближались к Парижу. Но парижане не особенно волновались. Они были уверены, что Наполеон обязательно придет на защиту своей столицы. Однако вместо императора к Парижу подошли потрепанные войска маршалов Мармона и Мортье. А вслед за ними к Парижу пришли и армии союзников. Зарево их биваков освещало столицу Франции с севера и востока.

Сил для защиты Парижа было явно недостаточно — 28 тысяч пехоты, более 5 тысяч сабель и около 6 тысяч национальной стражи против почти стотысячной армии союзников. Однако французы первыми атаковали позиции противника. Ведь лучшая оборона — это нападение.

18 марта произошло решающее сражение, длившееся 6 часов. В этом сражении в подчинении у М. С. Воронцова было 12 тысяч пехотинцев. 13-й и 14-й егерские полки в парадной форме, с барабанным боем, с музыкой и песельниками без выстрела пошли в штыковую атаку и вместе с солдатами из другого полка овладели батареей у предместья Ла-Виллет.

На другом участке, у предместья Бельвиль, после отхода французов русские установили на высокой горе пушки и нацелили их на Париж. Французы вынуждены были согласиться на мирные переговоры. Повлияло на их решение, видимо, и то, что солдаты А. П. Ермолова успели сделать из пушек несколько выстрелов по кварталам города.

После того как корпуса генерал-лейтенанта Паскевича, генерал-майора Писарева и графа Ланжерона[4] с боя взяли Монмартр, сражение за Париж завершилось. Монмартр был взят.

Французы капитулировали. Условия капитуляции были для них достаточно благоприятными. Победители не стали унижать побежденных. Из-за несогласованности действий союзников их потери вдвое превысили потери защитников французской столицы. Они потеряли под Парижем убитыми и ранеными около 8 тысяч человек. Потери русской армии оказались наибольшими — 100 офицеров и 6 тысяч нижних чинов. Войска А. Ф. Ланжерона и М. С. Воронцова потеряли полторы тысячи человек.

Александр I, встретившись после победы с М. Б. Барклаем-де-Толли, крикнул ему: «Михаил Богданович, поздравляю вас фельдмаршалом!» В приказе о присвоении звания генерал-фельдмаршала император поставил рядом с именем главнокомандующего и имя своего любимчика А. А. Аракчеева. Но Аракчеев, опасаясь быть осмеянным, отказался от столь высокой оценки его незначительной роли в этой войне. Тогда Александр Павлович решил пожаловать Александру Андреевичу свой портрет для ношения в петлице. Портрет Аракчеев принять согласился, но попросил, чтобы он был без алмазного украшения. Многие генералы и офицеры были награждены орденом Св. Георгия разных степеней. А. П. Ермолов получил Георгия 2-й степени. М. С. Воронцову была вручена лишь медаль «За взятие Парижа».

19 марта в 10 часов утра Александр I и другие величества и высочества верхом на конях отправились в Париж. С ними шли русские гвардейские полки, гренадерский корпус, три кирасирские дивизии, часть артиллерии, прусская гвардия, австрийские гренадеры, корпус баварцев, корпус виртембергцев и баденская гвардия — те войска, которые сражались под Парижем.

Открываются ворота Парижа. Марш по улицам столицы открыли несколько кавалерийских эскадронов и гвардейские казаки. За ними следовали их величества, многочисленная свита, прославленные генералы. Окраины города огласили звуки военной музыки. Русские гвардейцы шли, распевая «Марш Преображенского полка», сочиненный С. Н. Мариным.

Пехота шла по 30 человек, а конница по 15 всадников в ряду. Парижане теснились на улицах, в окнах домов и даже на крышах. Глядя на разряженную публику, можно было подумать, что народ собрался погулять на празднике, а не для того, чтобы присутствовать при вступлении в их столицу неприятельских войск.

Французские газетчики в угоду Наполеону представляли русских воинов грубыми варварами, татарами, людоедами. Каково же было удивление парижан, когда они увидели дышащих здоровьем солдат в красивых мундирах и с отменной выправкой. А русские офицеры буквально покорили их остроумием и прекрасным знанием французского языка.

Со всех сторон раздавались крики: «Да здравствует император Александр!» «Да здравствует мир!» — отвечал парижанам Александр Павлович. «Мы уже давно ждали прибытия Вашего Величества», — сказал императору один француз. Александр I ответил галантно: «Я бы ранее к вам прибыл, но меня задержала храбрость ваших войск».

В то время Елисейские Поля представляли собой зеленый, хорошо расчищенный и сбереженный луг, окаймленный небольшим лесочком. Луг пересекала аллея. На этой аллее и состоялся парад войск союзников. Длился он более четырех часов. Принимали парад Александр I и другие высокопоставленные лица.

Наступил вечер. Союзные войска получили приказ не занимать квартиры парижан, чтобы не стеснить их и не доставить неудобства. Биваки устроили на площадях города. Особенно много палаток было на Елисейских Полях.

На следующий день победители знакомились с Парижем: кто пешком, кто верхом, кто в кабриолетах или фиакрах. Смельчаки купались в Сене. Многие устремились в Пале Рояль. Рестораны заполнили сотни офицеров. Многие из них французским деликатесам предпочли рулетку, банк и другие не менее азартные игры.

Вечером в Гранд Опера должны были давать «Торжество Трояна». Но Александр I, не желая лишний раз напомнить французам об их поражении, попросил играть нейтральную «Весталку».

Губернатором Парижа был назначен генерал Ф. В. Сакен. Своей деликатностью и распорядительностью он быстро завоевал расположение горожан. Через 12 лет, в день коронации Николая I, он станет генерал-фельдмаршалом.

М. С. Воронцов, как и другие, был опьянен радостью победы. Он наслаждался всем, чем был богат Париж — оперой, балетом, спектаклями, живописью. Но за удовольствиями он не забывал и о практических делах. Он начал изучать стенографию, знакомится с новинкой педагогики — ланкастерской системой взаимного обучения.

В пятом номере «Военного сборника» за 1901 год рассказывается, что во время пребывания в Париже М. С. Воронцов заказал художнику-акварелисту Георгу Опицу рисунок «Казаки в Париже в 1814 году». В письменном договоре с художником указывалось, что люди и окружающая их обстановка должны быть исполнены с натуры. В «Сборнике» приводится этот рисунок. На нем изображены два улыбающихся казака в окружении парижанок27.

В «Сборнике» говорится об одном рисунке. Однако в настоящее время в разных музеях насчитывается около сорока рисунков Г. Опица, посвященных пребыванию казаков в Париже. Некоторые из этих рисунков можно увидеть в юбилейном издании «1812–1912. Отечественная война и русское общество» (М. 1912. T. VI) и в журнале «Родина» (2002, № 8).

Не вся ли эта серия была выполнена по заказу М. С. Воронцова? Или, может быть, заказчиков было несколько? И не исполнил ли Г. Опиц часть рисунков не по заказу, а по собственной инициативе для продажи? Ответов на эти вопросы пока нет. Но вполне очевидно, что без инициативы М. С. Воронцова рисунки, имеющие историческую ценность, не появились бы.

Глава IX

ОТ ПАРИЖА ДО ВЕРТЮ

К 1814 году самыми популярными генералами в русской армии считались М. С. Воронцов и А. П. Ермолов. А. А. Аракчеев, ставший к этому времени правой рукой Александра I, готов был биться с Ермоловым об заклад, что тот будет назначен военным министром. Вскоре Аракчеев обратился к императору с такими словами: «Армия наша, изнуренная продолжительными войнами, нуждается в хорошем военном министре: я могу указать Вашему Величеству на двух генералов, кои могли бы в особенности занять это место с большою пользою: графа Воронцова и Ермолова. Назначением первого, имеющего большие связи и богатства, всегда любезного и приятного в обществе и не лишенного деятельности и тонкого ума, возрадовались бы все; но Ваше Величество вскоре усмотрели бы в нем недостаток энергии и бережливости, какие нам, в настоящее время, необходимы. Назначение Ермолова было бы для многих весьма неприятно, потому что он начнет с того, что передерется со всеми, но его деятельность, ум, твердость характера, бескорыстие и бережливость его бы вполне впоследствии оправдали»1. Как видим, с одной стороны, Аракчеев рекомендовал Воронцова и Ермолова на место военного министра, а с другой, наговаривая на них, подводил императора к мысли о том, что ни первый, ни второй военным министром быть не может. Вместо должности военного министра А. П. Ермолов получил вскоре корпус, а М. С. Воронцов был назначен командиром входившей в этот корпус 12-й дивизии. В составе этой дивизии был и Нарвский пехотный полк.

Корпус Ермолова должен был дислоцироваться на территории Польши. Прежде чем отправиться на новое место службы, М. С. Воронцов взял отпуск. Сначала он побывал в Петербурге, а потом поехал в Англию к отцу.

После отпуска, в начале 1815 года, М. С. Воронцов по пути из Лондона в свою дивизию остановился на некоторое время у А. П. Ермолова в Варшаве. «У нас в Варшаве славно: всякий день бал и праздники не хуже ваших Венских, — писал Михаил Семенович генералу Огурку, — даже Сабанеев танцует кадрили»2. Служебные отношения М. С. Воронцова и А. П. Ермолова вскоре переросли в настоящую дружбу. У них оказалось много общего. Алексей Петрович видел в Михаиле Семеновиче не подчиненного, а равного себе. Он называл его любезным товарищем и братом, чудеснейшим, редчайшим из людей.

В письме к С. Р. Воронцову Н. М. Лонгинов характеризовал Ермолова как достойнейшего человека, обладающего редким умом и образованием, истинно русского, горячо любящего свою родину. «Два брата не могут быть теснее связаны дружбою и доверием, нежели он и граф Михаил, — писал Лонгинов, — и эта близость доставляет счастие обоим»3.

В марте М. С. Воронцов прибыл в Калиш, где квартировала его дивизия. Как прежде в Нарвском полку, он уделял особое внимание воспитанию в своих подчиненных «благородного воинского духа», а от трусов и бездарей старался избавиться. Так, например, он написал начальнику главного штаба Ивану Васильевичу Сабанееву, своему боевому товарищу: «Свечин руками и ногами просится в отпуск <…> Позвольте ему ехать, Бога ради. Неужто я бы о сем просил, ежели бы не знал, что присутствие его в дивизии не только не нужно, но вредно? <…> Что может быть лучше и счастливее для армии, как избавиться от дряни в генеральских чинах?»4

«Я теперь видел все полки свои, — писал Михаил Семенович Сабанееву неделей позже, — и еще всякий день смотрю и понемножку учу по-своему <…> Ежели не будет войны, займусь ею <дивизией>серьезно и надеюсь, что в год или два она еще больше будет похожа на то, что я полагаю в военной службе совершенством»5.

Свое понимание совершенства в военной службе М. С. Воронцов сформулировал в документе, названном им «Правила для обхождения с нижними чинами 12-й пехотной дивизии». А чтобы его не обвинили в самоуправстве, подчеркнул, что целью его «Правил» является «лучшее исполнение воли Всемилостивейшего Государя».

В то время офицерам не возбранялось наказывать своих подчиненных по собственному разумению. Более того, чем грубее был офицер, чем жестче требовал он от солдат беспрекословного подчинения, чем чаще прибегал к кулаку и палкам, тем выше ценился начальством. Но в Отечественной войне 1812 года и в заграничных походах русской армии 1813–1814 годов нижние чины проявили не меньший героизм и самопожертвование, чем офицеры. К ним, истинным героям, нельзя было относиться по старинке. Новым отношениям между офицерами и нижними чинами должны были соответствовать новые правила.

В армии, пишет Михаил Семенович в «Правилах», накоплен полезный опыт в управлении войском. Новое в управлении — это утверждающиеся новые отношения между командирами и нижними чинами, основанные на благородстве и амбиции, на чувстве чести, и связанные с этими отношениями новые правила. Как настоящая вина никогда не должна оставаться без должного и законного взыскания, так всякое самовольное и безвинное наказание, унижающее только дух солдата, не исправляя его нимало, должно быть искоренено.

В роте никакое лицо, кроме командира, не имеет права наказывать нижних чинов ни одним ударом. А ротный командир, наказывая за пьянство, за потерю или порчу амуниции, за ссору с хозяевами квартиры, не мог превысить сорока ударов. (Вспомним, что о наказании в 40 ударов писал и отец Михаила Семеновича в «Инструкции ротным командирам», о которой рассказывалось выше.) Большая вина — грубость к старшим, кража, разбой — подлежала расследованию комиссией из трех офицеров, а наказание определялось не ротным, а полковым командиром.

Солдаты, которые ни разу не подвергались телесному наказанию, более чувствительны к амбиции, к своей чести. А поэтому обращаться с ними надо осторожно, наказывать не в роте, а в полку. А тех солдат, кто имеет знаки военного отличия, вообще следует освободить от телесных наказаний. Сначала они должны быть лишены по суду этих знаков отличия.

За малую вину необходимо применять не телесные наказания, а штрафы — сажать под караул, лишать винной порции, одевать для смеху навыворот одежду, прикреплять к одежде или шапке бумажку с надписью, что такой-то пьян, ленив, неряха. Наказание, превышающее 100 ударов, и прогон виновного сквозь строй, может назначить только бригадный командир. При этом наказание не должно превышать 1000 ударов, а при экзекуции должен присутствовать лекарь, чтобы наказание не оказалось опасным для виновного. Пьяных нельзя наказывать пока они не протрезвеют под строгим караулом.

Прежде, отмечается в «Правилах», существовал гнусный и варварский обычай добиваться признания вины истязанием. От этого «не только что невинный мог быть наказан, но еще для спасения себя от мучения мог и всклепать на себя вину, к коей не был причастен». Этот «как божеским, так и человеческим законам противный обычай, есть не что иное, как пытка, одним варварам приличная». Если кто-то из офицеров прибегнет к истязанию, то должен быть предан военному суду.

На учении и за учение не должно быть ни одного удара. Ошибки, непонимание происходят от нерасторопности солдата или от страха. Наказанием эти причины лишь умножаются, «а исправляются терпением и ласковым обхождением, ободряющим солдата, особливо рекрута». Нужно опираться на амбицию солдат, а не на беспрестанные наказания. «Всякий благородно мыслящий офицер всегда захочет скорее быть отцом и другом своих подчиненных, нежели их тираном».

Михаил Семенович понимал, что не все офицеры согласятся следовать его правилам. Поэтому он обещал постараться, «чтобы они выгодно и без всякой для них потери переведены были в другую дивизию».

«Так как уже в том есть унижение, когда кто командует людьми униженными, так ничего нет лестнее и приятнее, как начальствовать людьми, движимыми чувствами благородными. Все такие офицеры почтутся мною за настоящих командиров, товарищей и друзей»6, — писал М. С. Воронцов.

Необходимо отметить, что сам Михаил Семенович всегда относился к подчиненным ему офицерам как к товарищам. От тех же, кто не обладал ни благородством, ни чувством чести, он старался избавиться.

В добавление к «Правилам» Михаил Семенович написал еще один документ — «Наставления, данные графом М. С. Воронцовым гг. офицерам 12-й пехотной дивизии». В нем говорится о том, какими должны быть сами офицеры.

«Гг. офицеры должны знать долг свой и чувствовать всю важность своего звания, их-то есть непременная обязанность не только во всех случаях подавать пример повиновения, терпения, веселого духа и неустрашимости, но внушать и вкоренять те же качества, те же чувства в своих подчиненных. Мало, ежели офицер сам не боится, а команда его не имеет равной с ним твердости; у истинно храброго офицера, и подчиненные будут герои».

Михаил Семенович отмечает, что при успешных военных действиях настоящую храбрость офицеров не увидишь. Человек, рожденный воином, проявит себя во всем блеске при трудном и опасном отступлении. Условием успехов и побед являются непоколебимая твердость и упорство именно в трудных обстоятельствах.

Быть умным и сведущим не в воле человека, а быть героем зависит от каждого, отмечает автор «Наставлений». «Какой же русский офицер не захочет умереть со славою, нежели жить неизвестным или посредственным воином».

Среди офицеров нередко возникают споры о том, справедливо ли отмечены начальством их заслуги в той или иной военной операции. Чтобы этого не было, в 12-й дивизии списки отличившихся теперь будут составляться с согласия всех офицеров полка, бывшего в деле.

«Мы все должны гордиться своею 12-й дивизиею, — писал Михаил Семенович в заключение, — во всей Российской армии не должно быть лучше оной. <…> Долг чести, благородство, храбрость и неустрашимость должны быть святы и ненарушимы; без них все другие качества ничтожны, храбрость ничем на свете замениться не может; кто в себе не чувствует уверенности, что страх им в деле не овладеет, тот должен немедленно оставить службу и в обществе офицеров 12-й дивизии терпим быть не может». Офицеры 12-й дивизии «сомнительного товарища между собою терпеть не будут»7.

М. С. Воронцов писал свои «Наставления» в преддверии новых сражений с Наполеоном. Он был уверен, что «12-я дивизия воспользуется случаями, теперь предстоящими, чтобы покрыть себя новою славою и заслужить названия неустрашимой»8.

После своего поражения и отречения от престола 6 апреля 1814 года Наполеон был сослан на остров Эльбу в Средиземном море. Однако император не захотел смириться с бесславным концов и попытался вернуть себе былую власть. 26 февраля 1815 года от Эльбы отчалили 8 судов, на борту которых находились 1600 солдат, 8 лошадей и несколько пушек. Возглавлявший это крошечное войско Наполеон высадился 1 марта на берег Франции и началось его триумфальное шествие к Парижу. С 20 марта пошел счет ста дней новой власти Бонапарта.

Встревоженные случившимся, союзники решили на Венском конгрессе, что Россия, Англия, Австрия и Пруссия направят во Францию 150-тысячную армию для новой войны с Наполеоном. Русской армии, которая размещалась на территории Царства Польского, предстояло проделать самый длинный путь.

А. П. Ермолов, узнав о предстоящем походе, писал М. С. Воронцову: «Слава Богу брани, нет мира на земле!