— Да.

Губернатор. Камергер двора Его Императорского Величества, действительный статский советник Петр Алексеевич Полторацкий. Живет в крепости, в Кремле, во дворце.

— Вам знакомы статистические данные, согласно которым девяносто пять процентов курильщиков вдыхают дым?

Канцелярия губернатора. Находится тут же во дворце. Правитель канцелярии коллежский асессор Иван Игнатьевич Калашников с помощниками. Старшие чиновники особых поручений — Вадим Петрович Михайлов и Алексей Васильевич Нассонов. Младший чиновник особых поручений — коллежский секретарь Алексей Григорьевич Иванов. Это «верхушка» власти.

— Да.

Далее — губернское правление. Расположено также в крепости, но уже не во дворце, а в присутственном месте. Председателем правления является сам губернатор. За ним вице-губернатор. Старший советник и просто советник. Секретарь. Старшие делопроизводители и делопроизводители. Счетный чиновник. Начальник газетного стола (так!). Редактор неофициальной части «Казанских губернских ведомостей». Регистратор, архивариус и фактор типографии.

— А не ошибусь ли я, если скажу, что дым от вашей сигареты вдыхает и кто-то еще, находящийся поблизости от вас?

Фактор звучит грозно. На самом деле это лишь посредник между частной типографией и губернской официальной газетой.

— Наверное.

Дальше перечислены различные ветви городской власти, в порядке их важности.

— И вы считаете, что люди, вдыхающие дым от вашей сигареты, делают это по собственному выбору?

— Нет.

Строительное отделение. Им руководит инженер, статский советник Лев Казимирович Хрщонович. Инородец, по-видимому, поляк. Казань вообще была полиэтническим городом. В нем уживались русские, татары, мордва, немцы… Татарские районы были самыми чистыми, трезвыми. Алексей Пешков любил там бывать, и недаром Татарин один из самых симпатичных персонажей пьесы «На дне».

— А теперь скажите нам, пожалуйста, мистер Дженкл, каким образом люди могут злоупотреблять сигаретами?

— Если они курят слишком много.

Губернское жандармское отделение. Начальник управления Николай Иванович Гангард. Проживает в казенной квартире при отделении. Это и есть тот самый Н. И. Гангард, который, будучи педантичным службистом, доложил вышестоящему начальству, что булочная Деренкова «имела чисто конспиративный характер, служа местом подозрительных сборищ учащейся молодежи, занимавшейся там, между прочим, совместными чтениями тенденциозных статей и сочинений для саморазвития в противоправительственном духе, в чем участвовал и Алексей Пешков…».

— А сколько это — “слишком много”?

Губернский распорядительный комитет. Его председателем является губернатор. Члены комитета: губернский предводитель дворянства, вице-губернатор, управляющий казенной палатой, городской голова, председатель земской управы, управляющий почтовой частью, уездный воинский начальник и помощник делопроизводителя.

— Полагаю, здесь нет общей нормы.

— Но я ведь разговариваю не с отдельным курильщиком, мистер Дженкл. Я разговариваю с исполнительным директором компании “Пинекс”, одного из крупнейших производителей сигарет в мире. И я спрашиваю у вас: по вашему мнению, “слишком много” — это сколько?

Губернское по воинской повинности присутствие (нечто вроде наших военкоматов). Председатель — губернатор. Члены: предводитель дворянства, вице-губернатор, председатель земской управы, прокурор окружного суда, уездный воинский начальник, заведующий делопроизводством.

— Ну, я бы сказал, две пачки в день.

Уездное по воинской повинности присутствие. Председатель — предводитель дворянства. Члены: уездный исправник, представитель от военного ведомства и член уездной земской управы.

— То есть более сорока сигарет?

Городское полицейское управление во главе с полицмейстером и его помощником. Всего имеет по городу шесть «частей». За ним следует уездное полицейское управление во главе с уездным исправником. Тем самым классическим капитан-исправником, которому, согласно Н. В. Гоголю, достаточно только послать в уезд свою фуражку, чтобы немедленно прекратился любой бунт.

— Да.

Это костяк городской и губернской власти. Нетрудно заметить, что он чрезвычайно компактен. Главные должности принадлежат губернатору, что делает систему очень жесткой, но и исключает внутренние противоречия власти, возможные при нестыковках в действиях различных людей.

— Понимаю. А на каких исследованиях вы основываетесь?

— Ни на каких, это просто мое мнение.

Далее выборные и самоуправляемые организации: дворянское депутатское собрание и дворянская опека, городская дума и городская управа, городское по воинской повинности присутствие (в отличие от губернского по воинской повинности присутствия его председателем является выборный городской голова), городской русско-татарский сиротский суд, купеческое управление, мещанская и ремесленная управы. Старшина малярного цеха не значится, зато есть старшина портного цеха.

— Значит, выкуривать менее сорока сигарет в день невредно. Более сорока — это уже злоупотребление. Вы это хотели сказать?

— Это мое мнение. — Дженкл начал поеживаться и посматривать на Кейбла, но тот демонстративно отвернулся от него. Теория о злоупотреблении была изобретением самого Дженкла. Это он настаивал, чтобы использовать ее.

Общественные городские организации с системой попечителей: городская общественная библиотека (расположена в здании Думы), Александровская и Адмиралтейская Виноградовская больницы, окружная лечебница во имя Божьей Матери Всех Скорбящих, дом призрения неимущих граждан города Казани, Мариинская богадельня с сиротским отделением. Затем — земские губернская и уездная управы, земская больница и земский оспопрививательный институт. Кстати, благоустройству Казани немало посодействовала императрица Екатерина Великая, которая первой — в знак примера для своих подданных — привила себе оспу. Фельдшерская земская школа, Лихачевское родильное отделение, губернский земский сиротский дом, еще один и это кроме русско-татарского сиротского суда.

Pop замолчал и принялся изучать какие-то бумаги, он намеренно сделал паузу, чтобы не испортить впечатления от удачной атаки.

Конечно, почта, телеграф и отдельно — биржевая телеграфная контора. Телефонная станция в здании почтовой конторы (это данные 1890 года).

— Можете ли вы рассказать присяжным, какие меры вы как исполнительный директор предприняли, чтобы объяснить людям, что выкуривание более сорока сигарет в день вредно?

Цензура. Цензор по внутренней цензуре и отдельно чиновник, наблюдающий над типографиями, литографиями, книжной торговлей и т. д.

Дженкл открыл было рот, чтобы возразить, но спохватился, да так и застыл с полуоткрытым ртом. Пауза была долгой и болезненной, он допустил ошибку. Тем не менее, собравшись, Дженкл сказал:

Ведомство православного воспитания. Во главе его — архиепископ Казанский и Свияжский, член Святейшего синода, высокопреосвященнейший Павел. Викарий (на светском языке — заместитель) — епископ Чебоксарский Сергий. Архимандриты: Экзакустодиан, настоятель Иоанно-Предтеченского монастыря, а также Сергий, настоятель Зилантова монастыря. Духовная консистория. Своего рода церковный загс, выдававший мирянам метрические свидетельства, свидетельства о браке и т. д. Кроме того, чиновники консистории, подчиненной непосредственно Синоду, производили суд над духовным сословием и, в крайних случаях, над мирянами. В задачу духовной консистории, в частности, входило расследование дел о самоубийцах.

— Полагаю, вы меня неверно поняли.

Pop не собирался давать ему возможность объясниться.

Вообще, духовных учреждений в Казани было много. Речь идет, разумеется, о православных учреждениях. Казань была русско-татарским городом по национальному составу, но не по управлению, в том числе церковному. Не будем забывать, что Казань являлась городом Российской империи. Вытеснению (но не запрещению) магометанства православием в Казани придавалось не меньшее значение, чем крещению (в данном случае как раз насильственному) чувашских и мордовских язычников. В Казанской Духовной академии была целая кафедра противомусульманских миссионерских предметов, которой руководил Евфимий Александрович Малов, протоиерей, заслуженный профессор. Вот его работы: «Взгляд на способы, коими, по взгляду мухаммедан, сообщались Мухаммеду откровения» (1873), «Новокрещенские школы в XVIII веке» (1868), «Приходы старокрещенских и новокрещенских татар» (1865), «Моисеево законодательство по учению Библии и Корана» (1890), «Вразумление раскольникам» (1891), «О чувашах» (1882).

— Уверен, что я правильно вас понял. Не припомню, чтобы когда-либо видел предупреждение о том, что ваша продукция вредна для здоровья при условии, если употреблять ее в количестве более сорока штук в день. Так почему же такого предостережения нет?

— От нас этого не требуют.

Профессор Евфимий Малов был протоиереем кафедрального Благовещенского собора. По иронии судьбы, покушавшийся на свою жизнь Пешков по решению духовной консистории должен был явиться с покаянием тоже к протоиерею Малову, но только к Петру, настоятелю Петропавловского собора. Был ли этот Малов родственником Евфимий? Как пишет исследователь старой Казани М. Пинегин, собор, в который должен был прийти Пешков, был украшением Казани. «Он выстроен на месте деревянной церкви купцом Михловым в 1772 году, в память пребывания в Казани императора Петра Великого. По оригинальности своей архитектуры он принадлежит к числу наиболее замечательных построек не только в Казани, но и в России. Все путешественники прошлого останавливали свое внимание на этом соборе, находя в нем сходство то с индийской пагодой, то с садовой беседкой огромных размеров. Действительно, постройка этого храма настолько отличается от обыкновенной архитектуры, что некоторые его считают по оригинальности третьим храмом в России после церкви Василия Блаженного в Москве и Строгановской в Нижнем Новгороде».

— Кто не требует?

Продолжим описание структуры старой казанской жизни. Право же — она стоит этого.

— Правительство.

— Значит, если правительство не требует, чтобы вы информировали потребителя о том, что курение более двух пачек ваших сигарет в день является злоупотреблением и оказывает вредное воздействие на здоровье, вы сами не собираетесь этого делать?

Епархиальное попечительство о бедных (в здании консистории). Председатель — протоиерей Василий Степанович Братолюбов. Сей Братолюбов, настоятель Богородицкого собора Казани, также имел отношение к делу о «самоубийце» Пешкове. Он входил в состав консисторской комиссии, которая заслушивала присланный 16 декабря 1887 года акт дознания пристава 3-й части города Казани за № 4868 о «покушении на самоубийство Нижегородского цехового Алексея Максимова Пешкова, проживающего по Бассейной улице в д. Степанова», и постановила направить «молодого стрельца» на исправление к его приходскому священнику Малову.

— Мы поступаем в соответствии с законом.

Духовные следователи (была и такая должность) — священник Владимирского собора Дмитрий Павлович Сельский, Николо-Ляпуновской церкви — Конон Иванович Папоротский, Варваринской церкви — Алексей Алексеевич Хрусталев и Гостинодворской церкви — Афанасий Семенович Воскресенский.

— Разве закон требовал от “Пинекса” истратить в прошлом году четыреста миллионов долларов на рекламу своей продукции?

Список профессоров Духовной академии занял бы у нас слишком много места. Назовем только некоторые кафедры: истории и разбора западных исповеданий, теории словесности и истории русской литературы, истории русской церкви, церковного права, библейской истории, русской истории и монгольского отдела, греческого языка и словесности, истории философии, патрологии, еврейского языка и библейской археологии, русского языка и церковной словесности, латинского языка, метафизики, калмыцкого языка, логики и психологии, церковной археологии и литургии, татарского языка и др.

— Нет.

Духовная семинария и редакция «Православного собеседника и епархиальных известий». Духовно-цензурный комитет, при академии.

— Но именно столько вы истратили?

Мужское духовное училище. Женское духовное училище. Епархиальный училищный совет. Совет братства Св. Гурия. Центральная крещенотатарская школа. Библиотека Св. Владимира.

— Около того.

Казанский Императорский университет. Тот самый, в который мечтал поступить Алеша Пешков. Перечисление кафедр занимает три страницы убористого шрифта с сокращением.

— И если бы вы хотели предупредить курильщиков о потенциальной опасности, угрожающей их здоровью, вы имели возможность сделать это?

Ветеринарный институт. Императорская первая гимназия. Вторая гимназия. Третья гимназия. Мариинская женская гимназия. Почетный попечитель — губернатор. Ксениинская женская гимназия. Почетный попечитель — тоже губернатор. Частная женская гимназия С. Ф. Вагнер. Реальное училище. Учительский институт. Учительская семинария. Татарская учительская школа. Четырехклассное училище. Александровское ремесленное училище. Училище глухонемых. И так далее.

— Наверное.

Родионовский институт для благородных девиц. Попечительство детских приютов. Николаевский детский приют. Александровский детский приют. Юнусовский мусульманский приют. Училище слепых. Комитет попечительства о слепых.

Pop быстро переключился на масло и сахар — два продукта, о которых упомянул Дженкл как о потенциально опасных. Он с большим удовольствием отметил разницу между этими продуктами и сигаретами и выставил Дженкла в глупом виде.

«Ведомство Императорского человеколюбивого общества»: Попечительный о бедных комитет, «Дом Императора Александра II» благотворительных учреждений попечительного о бедных комитета, Дамское отделение попечительного о бедных комитета, Хозяйственно-рукодельная школа и приют с временным убежищем для бесприютных женщин и детей, Дешевая столовая, чайная, Александровская лечебница для приходящих и т. д.

Самый сильный козырь он приберег напоследок. В зал снова были ввезены мониторы, для чего объявили небольшой перерыв. Когда присяжные вернулись, свет погасили, и на экране появился Дженкл, заснятый в момент, когда он, подняв правую руку, клялся говорить только правду и ничего, кроме правды. Дело происходило во время слушаний в одном из подкомитетов конгресса. Рядом с Дженклом стояли Вандемиер и два других исполнительных директора Большой четверки, которых вопреки их воле заставили давать показания перед кучей политиков. Они выглядели, как четыре главаря мафии, которые пытались убедить конгресс в том, что никакой организованной преступности вовсе не существует. Допрос был суровым.

Пленку сильно порезали, остался лишь смонтированный эпизод, в котором всех четверых одного за другим напрямик спрашивали, имеет ли место привыкание человеческого организма к никотину, и каждый с чувством отвечал — нет. Дженкл отвечал последним, и к моменту, когда он сердито произнес свое “нет”, все жюри, так же как и члены парламентского подкомитета, было уверено, что он лжет.

Не будем перечислять все отделы, организации, относящиеся к ведомствам военному, юстиции, путей сообщения, государственных имуществ, государственного контроля, финансов и т. д. Отметим лишь, что в Казани тогда были Пехотное юнкерское училище и пороховой завод, два уголовных отделения, Лесохранительный комитет, шесть банков вместе с отделениями, общества взаимного и поземельного кредита, несколько ломбардов и ссудных касс, купеческая биржа, страховые агентства и 32 почтовых ящика.

Гостиный двор. Конный базар. Мясной рынок. Молочный базар. Москательный ряд (клей, краски, масла технические). Пассаж Александровой. Площадь Четырех Евангелистов (торговля дровами, сеном и деревянными товарами). Рыбная площадь. Татарский базар. Толкучий рынок (тот самый, где Алексей купил револьвер). Множество аптек, библиотек, булочных и кондитерских, водочных и винных складов и погребов, магазинов восковых свечей, галантерейных, мануфактурных магазинов, книжных, канцелярских, колбасных, мебельных, магазинов золотых, серебряных и бриллиантовых вещей, а также церковной утвари, магазинов музыкальных инструментов и нот, мыла и парфюмерии, мехов, обоев, обуви, одежды мужской и женской, оптических и хирургических инструментов, орудий земледелия и машин, оружия, перчаток, посуды и стекла, резиновых вещей, табака, чая и сахара, цветов и семян, часов, шляп, шапок и фуражек и прочего, прочего, прочего товара.

Глава 28

Во время нервного сорокаминутного совещания в офисе Кейбла Фитч выложил почти все, что его тревожило относительно ведения защиты. Начал он с Дженкла и его “блестящей” новой идеи о злоупотреблении табаком, которая могла лишь окончательно доконать их. Кейбл. бывший не в том настроении, чтобы выслушивать упреки, тем более от не сведущего в юридических тонкостях человека, который был ему к тому же неприятен, еще раз объяснил, что они умоляли Дженкла не поднимать тему злоупотребления. Но Дженкл в своей предыдущей жизни был юристом и считал себя оригинальным мыслителем, которому предоставился золотой шанс спасти Большой табак. Сейчас Дженкл уже летел в самолете в Нью-Йорк.

«Разные мастерские и производства»: золотых дел мастера, красильные заведения, кузнечные и экипажные мастерские, паркетная мастерская, переплетные заведения, столярные мастерские, электрические машины и аппараты.

Фитч считал, что суд устал от Кейбла. Вот Pop разумно распределил работу между своими негодяями. Почему же Кейбл не позволил никому, кроме Феликса Мейсона, допросить хотя бы нескольких свидетелей? Видит Бог, таких же негодяев у него предостаточно. Эта что, самонадеянность? Они орали друг на друга, стоя по разные стороны стола.

Три театра. Шахматный клуб. Сады и загородные гуляния. Бани и парикмахерские.

Из-за статьи в “Магнате” нервы у них совсем сдали, она стала еще одним, самым серьезным фактором напряжения.

Много гостиниц и ресторанов.

Кейбл напомнил Фитчу, что он опытный адвокат, у него за плечами тридцать лет успешной судебной практики. Лучше бы Фитч занимался своим делом и отслеживал настроения и события в зале суда.

Десять периодических изданий: официальные «Казанские губернские ведомости» и частный «Волжский вестник», «Православный собеседник», «Циркуляры по Казанскому учебному округу», «Известия и ученые записки Императорского Казанского университета», «Казанский биржевой листок», «Дневник общества казанских врачей», «Листок объявлений» и «Справочный листок». На этом, пожалуй, и закончим наш обзор.

Фитч, в свою очередь, напомнил Кейблу о том, что это уже девятый “табачный процесс”, который он ведет, не говоря уж о сорванных им двух, и ему доводилось видеть, разумеется, более эффективную защиту, чем та, которую представляет Кейбл.

Когда оба, устав от криков и проклятий, взяли себя в руки, они сошлись на том, что защиту нужно провести быстро. Кейбл планировал закончить в три дня, включая все перекрестные допросы, которые пожелает провести Pop. Три дня и ни днем больше, решительно сказал Фитч.

И в конце процитируем афишу книжного магазина А. А. Дубровина, «комиссионера Императорского университета, Хозяйственного управления при Святейшем Синоде и Православного Палестинского общества» (основание торговли 1860 год):

Хлопнув дверью, он вышел из кабинета. В коридоре его ждал Хосе. Они вместе быстро двинулись через офис, который все еще кишел юристами без пиджаков, жующими пиццу служащими и быстро снующими секретаршами — эти мечтали поскорее закончить дела и отправиться по домам, к детям. Вид важно шествующего Фитча и грузно топающего вслед за ним мускулистого Хосе привел их в трепет и заставил быстро спрятаться в ближайших комнатах.

В машине Хосе вручил Фитчу кучу факсов, которые тот просмотрел по пути в штаб. В первом содержались сообщения о всех передвижениях Марли с момента их вчерашней встречи на пирсе. Ничего необычного.

Следующий представлял собой краткое резюме поисков в Канзасе. Некую Клер Климент нашли в Топеке, но она была пациенткой дома престарелых. Еще одна, живущая в Де-Мойне, сразу же ответила по телефону в доме своего мужа — торговца подержанными автомобилями. Свенсон сообщал, что они работают во многих направлениях, но доклад его носил весьма общий характер. В Канзас-Сити обнаружили однокашника Керра, пытаются связаться с ним.

«Имея постоянные сношения со всеми лучшими столичными и провинциальными книжными магазинами и многими издателями, фирма своевременно получает почти все новости по всем отраслям знаний. В случае неимения издания в наличности принимаем заказы, которые исполняются с всевозможной аккуратностью. Печатаемые время от времени каталоги желающим рассылаются бесплатно (иногородние благоволят сообщать свои адреса и прилагать на пересылку две семикопеечных марки). Цена книгам столичная-издательская. Иногородние благоволят прилагать стоимость пересылки их от Казани приблизительно от 5 до 10 копеек на рубль. Казань, Гостиный двор, 1».

Когда они проезжали мимо продовольственного магазина, внимание Фитча привлекла реклама пива в витрине. Он словно бы ощутил запах и вкус холодного пива и решил выпить. Только одну кружку. Одну чудесную, запотевшую кружку. Когда же он позволял себе это в последний раз?

Но Фитч тут же опомнился: закрыл глаза и попытался заставить себя думать о чем-нибудь другом. Можно послать Хосе принести бутылку холодного пива сюда, так будет лучше. Разумеется, после девяти лет воздержания он не “развяжет” от одной бутылки. Почему, в конце концов, ему не выпить всего одну?

Вот в каком городе жил и пытался убить себя «цеховой Алексей Максимов Пешков».

Потому что он выпил их в свое время не меньше миллиона. И если Хосе остановится здесь, он снова остановится двумя кварталами дальше. А к моменту, когда они, даст Бог, доедут до офиса, машина будет набита пустыми бутылками и Фитч будет швыряться ими в проезжающие мимо автомобили. Пьяным он становился нехорош.

Но всего одну, чтобы успокоить нервы, чтобы забыть этот паршивый день!

Хозяин и работник

— Вы в порядке, босс? — спросил Хосе.

Фитч что-то проворчал и прекратил думать о пиве. Где Марли и почему она сегодня не позвонила? Процесс развивался из рук вон плохо. Для заключения и претворения их сделки в жизнь требовалось время.

Цитированный выше отрывок с его поэзией коллективного труда не характерное место для «Моих университетов». Тем более — для повести «Хозяин», рассказов «Коновалов», «Двадцать шесть и одна» и иных автобиографических вещей Горького «казанского» цикла. Более характерно для Горького описание коллективного труда в повести «Хозяин»: «У стены, под окнами, за длинным столом сидят, мерно и однообразно покачиваясь, восемнадцать человек рабочих, делая маленькие крендели в форме буквы „в“ по шестнадцати штук на фунт… Восемнадцать носов сонно и уныло качаются над столом, лица людей мало отличны одно от другого, на всех лежит одинаковое выражение сердитой усталости. Тяжко бухает железный рычаг мялки, — мой сменщик мнет тесто. Это очень тяжелая работа — вымесить семипудовую массу так, чтоб она стала крутой и упругой, подобно резине, и чтоб в ней не было ни одного катышка сухой, непромешанной муки. А сделать это нужно быстро, самое большее — в полчаса».

Фитч подумал о колонке в “Магнате” и затосковал о Марли. В его ушах зазвучал идиотский голос Дженкла, развивающего новомодную теорию о злоупотреблении табаком, и ему еще больше захотелось услышать Марли. Закрыв глаза, он увидел лица присяжных и почувствовал острую необходимость немедленно связаться с Марли.

* * *

Сам ритм этого текста напоминает «буханье» мялки. Никакой поэзии. Даже когда от скуки люди поют.

Поскольку теперь Деррик считал себя крупным игроком, он сам выбрал место для новой встречи в среду вечером. Это был бар для крутых в черном квартале Билокси, где Клив бывал и прежде. Деррик считал, что, если встреча произойдет на его территории, он окажется победителем. Клив настоял, чтобы сначала они встретились на автостоянке.

«Особенно ясно чувствовалась жестокая и безжалостная работа города, когда безглагольные люди начинали петь свои деревенские песни, влагая в их слова и звуки недоумение и боли свои»:

Она была забита машинами. Клив опоздал. Деррик заметил его, когда тот припарковывал машину, и подошел к ней со стороны водительского места.



Разнесча-астная девица-а…



— Не думаю, что это удачное место для встречи, — сказал Клив, через щель в окне глядя на мрачное железобетонное сооружение с решетками на окнах.

Потом начинаются песни матерные, циничные. «Бурно кипит грязь, сочная, жирная, липкая, и в ней варятся человечьи души — стонут, почти рыдают. Видеть это безумие так мучительно, что хочется с разбега удариться головой о стену. Но вместо этого, закрыв глаза, сам начинаешь петь похабную песню, да еще громче других…»

— Нормальное, — ответил Деррик, который и сам испытывал некоторое беспокойство, но не желал показать это. — Тут безопасно.

Это описание маленького ада.

— Безопасно? За последний месяц здесь трижды случалась поножовщина. Я заметил всего одно белое лицо. И вы хотите, чтобы я вошел туда с пятью тысячами долларов в кармане и там их вам передал? Догадайтесь, кого укокошат первым — вас или меня.

Василий Семенович Семенов, хозяин булочной, в пекарне которого работал Алексей с конца 1885 года до середины 1886-го, — реальное лицо. Об этом свидетельствуют и несколько писем Горького, подтверждающих реальность личности «хозяина», и «Адрес-календарь города Казани», где в разделе «Булочные и кондитерские» значится «крендельное заведение» Семенова по улице Рыбнорядской, дом Суховой. С Семеновым Пешкова познакомил Деренков. Этот факт в «Хозяине» не указан. Из начала повести возникает впечатление, что Алексей явился к Семенову прямо «с улицы», в преддверии зимы, и согласился работать за 3 рубля в сутки по 14 часов в день, что было оскорбительно для грамотного человека, который мечтал об университете.

Деррик не мог не согласиться, но не хотел сдаваться слишком быстро. Он наклонился к окошку машины, потом окинул испуганным взглядом стоянку.

То, что Деренков знал Семенова и рекомендовал ему Пешкова, говорит о том, что в Казани, как и в Нижнем Новгороде, были развиты свои цеховые связи и традиции. Ведь город был немалый: в 1888 году, согласно переписи населения, в Казани проживало 133 208 жителей.

— А я говорю, что мы пойдем туда, — сказал он, стараясь выглядеть крутым парнем.

Читая «Хозяина», недоумеваешь: каким образом мягкий, интеллигентный Деренков мог общаться с Семеновым? В изображении Горького Семенов не человек, а злобное существо. Именно существо. Он вышел из «людей», но «человеком» не стал. Из «людей» (обыкновенных работников пекарни) он вышел, согласно слухам, преступным образом: влюбил в себя жену хозяина, отравил его и сам стал хозяином. Явившийся «с улицы» Пешков смотрит на Семенова с изумлением, как на какое-то нелепое чудище.

— И не думайте, — возразил Клив. — Если хотите получить деньга, приходите в кафе “Уоффл-хаус”, что на шоссе номер 90. — Он завел мотор и поднял стекло.

Деррик наблюдал, как он отъезжает с пятью тысячами монет, спрятанными где-то там, в машине, потом побежал к своей колымаге.

«…Играл ветер-позёмок, вздымая сухой серый снег, по двору метались клочья сена, ленты мочала, среди двора стоял круглый, пухлый человек в длинной — до пят — холщовой татарской рубахе и в глубоких резиновых галошах на босую ногу. Сложив руки на вздутом животе, он быстро вертел короткие большие пальцы, — один вокруг другого, — щупал меня маленькими разноцветными глазами, — правый — зеленый, а левый — серый, — и высоким голосом говорил:

* * *

— Ступай, ступай — нет работы! Какая зимой работа?..

Сидя за стойкой, они пили кофе и ели блинчики. Говорили тихо, потому что не далее чем в десяти футах от них бармен, он же повар, разбивал яйца в сковороду с сосисками и, похоже, прислушивался.

Его опухшее безбородое лицо презрительно надулось; на тонкой губе шевелились редкие белесые усы, нижняя губа брезгливо отвисла, обнажив плотный ряд мелких зубов. Злой ноябрьский ветер, налетая на него, трепал жидкие волосы большелобой головы, поднимал до колен рубаху, открывая ноги, толстые и гладкие, как бутылки, обросшие желтоватым пухом, и показывал, что на этом человеке нет штанов. Он возбуждал острое любопытство своим безобразием и еще чем-то, что обидно играло в его живом зеленом глазу…»

Деррик нервничал, у него дрожали руки. “Разведчикам” же чуть ли не каждый день приходилось выплачивать крупные суммы наличными, поэтому для Клива в этом не было ничего особенного.

Пешков изучает Семенова так, словно это Семенов явился к нему наниматься на работу. На самом деле все обстоит как раз наоборот: Семенов смотрит на нищего долговязого парня и думает: взять его на зиму или пусть подыхает под сугробом? Этот смещенный угол зрения вообще едва ли не самая главная и характерная черта всех частей автобиографической трилогии. Уже в «Детстве» возникает это странное впечатление: в «людской» мир пришел некто, которого мир сильно занимает, интересует, но сам-то он, будучи связан с миром незримой пуповиной, частью его не является. И пуповина эта в любой момент может оборваться.

— Знаете, я думаю, что десять тысяч, наверное, недостаточная премия, вы понимаете, что я имею в виду? — выдавил наконец Деррик фразу, которую репетировал полдня.

Вот как описывал появление Горького, правда, не в Казани, а в Самаре уже упомянутый сотрудник «Самарской газеты»:

— Но мы же договорились, — невозмутимо жуя блинчик, заметил Клив.

«Весною 1895 года самарские обыватели с любопытством разглядывали появившегося в их городе юношу-оригинала… Высокий, плечистый, слегка сутулый, он неутомимо шагал по пыльным улицам, грязноватым базарным площадям, заходил в трактиры и пивнушки, появлялся на пароходах, возле лодок и баржей, в городском саду, заглядывал в окна магазинов и раскрытые двери лавчонок, всюду как бы вглядываясь в „гущу жизни“ и прислушиваясь к ее гомону и крикам… Встречных, особливо „господ“ удивлял его разношерстный сборный костюм: старенькая, темная крылатка, раздувавшаяся на ходу; под нею русская рубашка, подпоясанная узким кавказским поясом; хохлацкие штаны — синие, бумажные; сапоги татарские, мягкие с вставками из кусочков зеленой, красной и желтой кожи; в руках — толстая, суковатая палка, явно козьмодемьянского происхождения (то есть палка странника. — П. Б.);на голове — черная мягкая шляпа с большими, обвисшими от дождя полями — „шляпа земли греческой“, как звали мы, еще в гимназии, подобные головные украшения.

— А теперь я думаю, что это надувательство.

Из-под шляпы висели длинными прядями светлые волосы.

— Таков ваш метод вести переговоры?

Странный парень забирался и в окрестности города, на дачи, бродил в засамарских пожнях (сенокосы на плохих заболоченных лугах. — П. Б.), по реке Татьянке; или среди мужиков и лошадей, телег с поднятыми оглоблями и желто-красных, грызущих семечки баб, переправлялся на „тот бок“ Волги в Рождествено, всюду суя свой острый, с четко вырезанными ноздрями нос… Высоко поднятые брови морщили лоб и придавали широкоскулому, серому, без кровинки, лицу слегка удивленное выражение. Взгляд казался блуждающим, однако наблюдательный человек мог бы подметить, что этот взгляд порою остро впивается в предмет, как бы хватая его цепко, осваивая, беря себе…

— Вы даете мне слишком мало, приятель. Я все обдумал. Я даже посидел сегодня утром в зале суда и понаблюдал за тем, что там происходит. Теперь я в курсе дела и произвел подсчеты.

— Неужели?

Тогда исчезала едва заметная улыбка, простовато игравшая в светлых глазах и возле маленьких рыжеватых усов; лицо делалось серьезным, голова с чуть раздувающимися ноздрями откидывалась назад, и мешковатая фигура выпрямлялась.

— Да. И пришел к выводу, что вы, ребята, играете со мной нечестно.

„Кто такой? — думал обыватель. — Из духовных, из тех странных, которые колесят Русь? Может быть, диакон-расстрига. Или актер малороссийской труппы, набравший костюм во время своих скитаний… Во всяком случае, какой-то чудной и явно необстоятельный человек“».

— Но вчера, когда мы договорились насчет десяти тысяч, у вас не было претензий.

Для понимания психологии Пешкова казанского периода повесть «Хозяин» едва ли не более ценное свидетельство, чем «Мои университеты». Само название последней вещи подчеркнуто идеологично, даже агитационно. Ведь не случайно эта повесть впервые опубликована в первом советском литературном журнале «Красная новь». В России закончилась Гражданская война. Советская власть победила. И хотя гражданская война власти с собственным народом продолжалась в иных формах, в середине 1920-х годов обозначился явный перелом в пользу коммунистов. А значит, и советской культуры, и советского образования. Повесть Горького как бы давала понять миллионам рвущихся к образованию молодых людей: вот какие бывают «университеты»! Без стен и кафедр. Без профессоров. Жизненное образование, да еще и подкрепленное жаждой чтения, способно выковать из серой «людской» массы Человека.

— Сейчас многое изменилось. Вчера вы застали меня врасплох. Клив вытер губы бумажной салфеткой и дождался, пока повар отойдет обслуживать посетителей к самому дальнему столику.

Нового бога.

— Ну и чего же вы хотите теперь? — спросил он.

— Гораздо большего.

— У нас нет времени играть в игры. Говорите, чего вы хотите. Деррик громко сглотнул, оглянулся и тихо сказал:

Это агитационный смысл «Моих университетов». Смысл важный и полезный с точки зрения повышения общего культурного самосознания народа, укрепления его веры в свои силы и способности на ниве образования. Сколько таких, как Пешков, «сыновей народа», прошли свои «университеты» вне университетских стен? Они становились Шолоховыми, Платоновыми, великими русскими писателями в условиях советской власти, по справедливости сказать, немало сделавшей для народного образования и приобщения «человека из народа» к достижениям культуры.

— Пятьдесят тысяч плюс процент с суммы, которую определит приговор.

Но нас в данном случае интересует Горький не в качестве культурного «института» или «университета», а в качестве уникальной, может быть, раз в сто лет рождающейся духовной личности. Поразительно странной фигуры! Настолько странной, что он сам себя не понимал и мучительно переживал это.

— Какой процент?

В «Случае из жизни Макара» и «Хозяине» Горький скрывает свое имя. В «Случае…» он становится Макаром, а в «Хозяине» безымянным «проходящим» по кличке Грохало, которую дает ему Семенов за громкую речь. Кстати, понятие «проходящего» впервые появляется именно в повести «Хозяин», а не в цикле «По Руси», где «проходящий» стал сквозным персонажем.

Вот Грохало подрался с Сашкой, приказчиком Семенова. Сашка обворовывает Семенова, когда тот впадает в запой, а Грохало это не нравится. Сашка решает, что Грохало метит на его место, и предлагает драться, но без посторонних глаз и — «Только по бокам! По роже — ни-ни! Рожа мне необходима для магазина, ты сам понимаешь…». Грохало одолевает Сашку. Сашка боится огласки и просит его: «Ты, милейший человек, не говори никому, что сильнее меня, — уж я тебя прошу о том! Ты здесь лицо временное, мимо проходящее, а мне с людьми этими жить! Понял? Ну вот! За это — спасибо…»

Вороватый приказчик ни секунды не смущается обратиться к Грохало с такой просьбой, потому что в его глазах Грохало — человек случайный, временный, не «их породы». Деренков, который рекомендовал Пешкова Семенову, потом рассказывал, что Алексея пекари приняли за «студента». А студенты принимали за сына народа.

А кем он был на самом деле? «Проходящим». Мимо «людей». Мимо мира. Но не просто прохожим, которого промелькнувшие люди, пейзаж, элементы сельской или городской архитектуры не интересуют, потому что он живет в этой среде и видел это сотни раз, а именно «проходящим». Но опять-таки — не странником, который бесконечно «уходит» из мира, временно останавливаясь в нем только по естественной необходимости (пища и ночлег). «Проходящий» — это экзистенциальное изобретение Горького. Это Миклухо-Маклай в среде своего народа. Своей интеллигенции. Своих священников. И своих «хозяев».

Посылая очерки «По Руси» редактору журнала «Вестник Европы» Д. Н. Овсянико-Куликовскому, Горький первоначально хотел дать им название «Русь. Впечатления проходящего». В письме он объясняется:

«Я намеренно говорю „проходящий“, а не прохожий: мне кажется, что проходящий — до некоторой степени лицо деятельное и не только почерпающее впечатления бытия, но и сознательно творящее нечто определенное».

Горький даже не заметил вопиющего противоречия, которое на литературоведческом языке называется оксюмороном («живой труп», «сухая вода» и т. п.).

«Нечто определенное».

Чужой среди своих.

Чужой всем, везде.

Но не равнодушно чужой, а деятельно. Творящий нечто определенное. Вступающий с людьми в сложные отношения, как это случилось с Семеновым, у которого с Пешковым завязалась дружба-вражда. Пытающийся им что-то доказать. Но главное понять: зачем они живут? Зачем страдают? Зачем мучают друг друга?

Раз или два Алексей увязался с пекарями в публичный дом. Но рабочим это не понравилось.

«— Ты, брат, с нами не ходи.

— Почему?

— Так уж! Нехорошо с тобой…

Я цепко ухватился за эти слова, чувствуя в них что-то важное для меня, но не получил объяснения более толкового.

— Экой ты! Сказано тебе — не ходи! Скушно с тобой…

И только Артем сказал, усмехаясь:

— Вроде как при попе али при отце».

Да не «скучно», а стыдно! От этого долговязого, с сильными руками и некрасивым утиным носом юноши исходила мощная духовная энергия. Такая энергия исходит от Божьих людей. Во всяком случае, от тех, на ком лежит печать избранничества. И действуют такие люди не по своей воле, а «волею пославшего Меня Отца». В присутствии таких людей стыдно грешить.

Пешков в пекарне Семенова напоминает искаженного Христа. Он постоянно проповедует им что-то громким голосом («Грохало»), читает им какие-то книги, поставив их на пюпитр, чтобы не мешали рукам готовить тесто. Он подбивает их на бунт против «хозяина», но так, чтобы они сами догадались взбунтоваться, сами вспомнили о своем поруганном человеческом достоинстве. О том, что в замысле своем они не просто «люди» Семенова, а «человеки», творенья.

С другой стороны, Семенов похож на Пилата, высокомерного римлянина, которого ужасно занимает этот странный пророк, явившийся в его булочную как будто для того, чтобы разрушить ее, потому что она от мира сего, а пророк несет с собой весть не от сего мира. Он понимает опасность этого человека и несколько раз грозит донести на него в полицию. Но не делает этого, медлит, как Пилат медлил отдать Христа на растерзание первосвященникам и римским солдатам. В присутствии Грохало Семенов вдруг становится сдержанней, даже вежливей. Он пьет уже не водку, а квас. Он интересуется книжками, которые Грохало читает работникам. Но главное: он постоянно выпытывает у него: чего он хочет? зачем явился?

Он чувствует за Грохало какую-то силу, «хозяйскую» волю. Семенов понимает, что такие люди способны подчинять себе людей и, стало быть, они тоже «хозяева жизни». В том-то и состоит парадокс повести «Хозяин», что не рабочие, а Семенов чувствует в Грохало родственную натуру.

Так Пилат допытывался у Христа: скажи, Ты — Царь? Христос отвечал уклончиво: «Ты говоришь». Так же Грохало уклоняется от споров с Семеновым, который не способен понять истины о Человеке. Кульминацией их отношений является предложение Семенова Грохало стать приказчиком вместо Сашки и отказ Грохало от столь лестного предложения. И тогда Семенов его понял. Это — не Хозяин!

Так и Пилат понимает, что Христос — не Царь. А Кто? — не понимает.

Решать местные религиозные вопросы ему, римскому наместнику, не с руки. Ему жаль Христа, но он умыл руки, отмывшись не только от будущей крови Христа, но и от всего того, что по его римским понятиям представляет для Пилата мало интереса.

Эту тему — надменного взгляда римлянина на иудейские религиозные проблемы — Фридрих Ницше развил в работе «Антихрист». Когда Горький писал «Хозяина», он уже знал эту страшную книгу и увлекался Ницше. Во всяком случае, портрет его Горький возил с собой и держал на своем рабочем столе.

Повесть «Хозяин» имеет немало евангельских намеков. Например, Семенов держит у себя стадо йоркширских свиней и любит их гораздо больше своих работников. Иногда он выгоняет их во двор и начинает кормить с руки булками, а потом наслаждается зрелищем того, как работники загоняют свиней в стойло. Эти свиньи несомненные евангельские бесы, которые вселились в свиней. Это грехи, которые душат Семенова: гордость, пьянство, жестокость, обман и, возможно, даже убийство.

Работники пекарни говорят о Семенове как о человеке глубоко падшем: «Он развратник, у него три любовницы, двух он сам мучает, а третья — его бьет. Он жаден, харчи дает скверные, только по праздникам щи с солониной, а в будни — требуха; в среду и пятницу — горох да просяная каша с конопляным маслом. А работы требует семь мешков каждый день — в тесте это сорок девять пудов, и на обработку мешка уходит два с половиной часа».

Кормить семеновских свиней (бесов) считается самым страшным наказанием для работников, хотя это не самая трудная работа. Именно этому наказанию и подвергает Семенов Грохало. Важно: за что?

Грохало, как и Христос, не вполне земной человек. Его тянет к небу, ему трудно жить на грешной земле.

«На земле жилось нелегко, и поэтому я очень любил небо. Бывало, летом, ночами, я уходил в поле, ложился на землю вверх лицом, и казалось мне, что от каждой звезды до меня, до сердца моего — спускается золотой луч, связанный множеством их со вселенной, я плаваю вместе с землей между звезд, как между струн огромной арфы, а тихий шум ночной жизни земли пел для меня песню о великом счастье жить. Эти благотворные часы слияния души с миром чудесно очищали сердце от злых впечатлений будничного бытия».

Грохало и работникам пекарни рассказывает об устройстве вселенной, чтобы возбудить мысли о вечном.

Подслушав эти беседы, Семенов вызвал Грохало к себе:

«— А ну-ка, профессор Грохалейший, расскажи-ка ты нам насчет звезд и солнышка и как всё это случилось.

Лицо у него было красное, серый глаз прищурен, а зеленый пылал веселым изумрудом. Рядом с ним лоснились, улыбаясь, еще две рожи, одна — багровая, в рыжей щетине, другая — темная и как бы поросшая плесенью. Лениво пыхтел самовар, осеняя паром странные головы. У стены, на широкой двуспальной кровати, сидела серая, как летучая мышь, старуха-хозяйка (это она по наущению ее любовника Семенова отравила бывшего мужа мышьяком. — П. Б.), упираясь руками в измятую постель, отвесив нижнюю губу; покачивалась и громко икала. В углу забыто дрожал, точно озябший, розовый огонек лампады; в простенке между окон висела олеография: по пояс голая баба с жирным, как сама она, котом на руках. В комнате стоял запах водки, соленых грибов, копченой рыбы, а мимо окон, точно огромные ножницы, молча стригущие что-то, мелькали ноги прохожих».

Этот полуподвал — сама преисподняя, в которой Семенов уже не Пилат, а сам дьявол в окружении своих слуг. Они смеются над пророком, хотят унизить, испоганить его.

«Я видел, что две рожи обидно ухмыляются, а мой хозяин, сложив губы трубочкой, тихонько посвистывает и зеленый глаз его бегает по лицу моему с каким-то особенным, острым вниманием…

— Ну, — будет, Грохало! Спасибо, брат! Очень все хорошо… Теперича, расставив звезды по своим местам, поди-ка ты покорми свинок, свинушечек моих». Семенов отсылает его к бесам.

Но когда работники пекарни подговаривают Грохало отравить свиней Семенова, он решительно отказывается. Можно объяснить это тем, что он в принципе против насилия, убийства. Но можно и тем, что для Грохало все, связанное с миром Семенова, имеет настолько мало цены, что с этим не стоит и связываться. Зло не в свиньях, даже если в — них сидят бесы. Зло в самих людях, в самих работниках пекарни. И не случайно, что, когда свиней все-таки отравили, бесы, покинув их, вселяются в пекарню. После убийства свиней среди пекарей по непонятному поводу вспыхивает грязная драка, люди как будто звереют.

«Дурная, застоявшаяся кровь, отравленная гнилой пищей, гнилым воздухом, насыщенная ядом обид, бросилась в головы, — лица посинели, побагровели, уши налились кровью, красные глаза смотрели слепо, и крепко сжатые челюсти сделали все рожи людей собачьими, угловатыми».

Грохало словно не с этими людьми или полусобаками. Он среди них, но не с ними. Он отказался отравить свиней, не дерется.

Это настораживает людей Семенова, зато интригует хозяина. Семенов начинает испытывать Грохало на прочность или, как сказали бы сегодня, «на вшивость». Это опять-таки напоминает искушение Христа дьяволом и одновременно допрос Его Пилатом. Однако между искушением дьявола и допросом Пилата в Евангелии есть принципиальная разница. Дьявол знает о Божественном рождении Иисуса, мстит Его Отцу. В то же время, являясь врагом человека, не хочет допустить истины Христовой в мир людей. Пилат не знает о Божественном происхождении стоящего перед ним пленника. Он хочет выяснить, насколько серьезна власть этого странного пророка среди иудеев, подвластных Риму.

В «Хозяине» все эти отчетливые евангельские ориентиры сбиты, искажены. Все сомнительно. Не понятно, какую «весть» несет с собой Грохало. Верит ли он сам, что эта «весть» может переродить людей пекарни или они в его глазах (как и в глазах Семенова) безнадежны? И здесь сам собой напрашивается вопрос. Если бы «Хозяина» писал юный Алеша Пешков казанского периода, подобная размытость духовных ориентиров была бы понятной. Ведь молодой Пешков настолько в Казани запутался сам в себе, что через полтора года после ухода от хозяина попытается покончить с собой, хотя в это время он работал уже в «интеллигентной» пекарне Деренкова. Но «Хозяина» писал зрелый Горький в 1912 году. Он уже был «властителем дум и чувств» не только в России, но и в мире. Однако и тогда он еще не знал истины.

Вещь заканчивается поражением обеих сторон. Грохало берет расчет и уходит из пекарни, не перевоспитав ее работников. Да и как он мог это сделать, он, мятущаяся душа? Провожают его ласково, под водочку, но…

«Я чувствовал себя лишним на этом празднике примирения, он становился все менее приятен, — пиво быстро опьяняло людей, уже хорошо выпивших водки, они все более восторженно смотрели собачьими глазами в медное лицо хозяина, — оно и мне казалось в этот час необычным: зеленый глаз смотрел мягко, доверчиво и грустно…»

Реальный Семенов вскоре разорился и без вести пропал из Казани, оставив в ней несколько обманутых кредиторов.

Горькому грустно вспоминать о нем. «Я — чей? — спрашивал Семенов. — Овцу задрал — сыт, а — скучно». «Скушно»!

Единственным героем «Хозяина», освещенным светом даже не истины, но поиска ее, является верующий странник Осип Шатунов, который, как и Грохало, временно задержался у Семенова. «Где-то, по запутанным дорогам великой неустроенной земли, не спеша, одиноко шагает „проходящий“ человек Осип Шатунов и, присматриваясь ко всему недоверчивыми глазами, чутко слушает разные слова — не сойдутся ли они в „стих на всеобщее счастье“?».

Вот так, обнадеживающе, заканчивается повесть «Хозяин». Но конец этот не убедителен. Шатунов — alter ego самого Пешкова и молодого Горького. А что было с Пешковым и остальными работниками Семенова, мы хорошо знаем по повести «Мои университеты».

В Казани начались студенческие волнения.

«Зайдя в крендельную Семенова, я узнал, что крендельщики собираются идти к университету избивать студентов.

— Гирями бить будем! — говорили они с веселой злобой.

Я стал спорить, ругаться с ними, но вдруг почти с ужасом почувствовал, что у меня нет желания, нет слов защищать студентов. Помню, я ушел из подвала, как изувеченный, с какой-то необоримой, насмерть уничтожающей тоскою в сердце».

«В декабре я решил убить себя…»

Разрушение личности

«Купив на базаре револьвер барабанщика[5], заряженный четырьмя патронами, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил легкое, и через месяц, очень сконфуженный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной» («Мои университеты»).

Вот так скупо Горький рассказывает об этом важном событии.

В «Случае из жизни Макара» дается вовсе простое объяснение попытки самоубийства из-за неудачной влюбленности. Алеша Пешков был влюблен сразу в двоих: Марью Деренкову и приказчицу булочной. В рассказе приказчица появляется, чтобы подразнить несчастного накануне смерти.

«Отворилась трескучая дверь из магазина, всколыхнулся рыжий войлок, из-за него высунулось розовое веселое лицо приказчицы Насти, она спросила:

— Вы что делаете?

— Пишу.

— Стихи?

— Нет.

— А что?

Макар тряхнул головой и неожиданно для себя сказал:

— Записку о своей смерти. И не могу написать…

— Ах, как это остроумно! — воскликнула Настя, наморщив носик, тоже розовый. Она стояла, одной рукою держась за ручку двери, откинув другою войлок, наклонясь вперед, вытягивая белую шею, с бархоткой на ней, и покачивала темной, гладко причесанной головою. Между вытянутой рукою и стройным станом висела, покачиваясь, толстая длинная коса.

Макар смотрел на нее, чувствуя, как в нем вдруг вспыхнула, точно огонек лампады, какая-то маленькая, несмелая надежда, а девушка, помолчав и улыбаясь, говорила:

— Вы лучше почистите мне высокие ботинки — завтра Стрельский играет Гамлета, я иду смотреть, — почистите?

— Нет, — сказал Макар, вздохнув и гася надежду».

Имя Гамлета звучит здесь почти издевательски, и конечно неслучайно.

По-видимому, с девушками у Пешкова обстояли дела не лучшим образом. И не только потому, что, философ по натуре своей, он смущал их своим чересчур «умственным» отношением к жизни. Любопытно, что в Самаре нам является совсем иной человек — веселый, заводной, душа компании. Но еще в Тифлисе, вспоминает С. А. Вартаньянц, Пешков «чувствовал себя неловко в пестроте единиц, именуемых людьми. Общество женщин его еще больше стесняло; среди них он больше молчал, а если и говорил, то очень мало, отрывисто».

С женским полом у Алексея Пешкова определенно были серьезные сложности. Если верить рассказу «Однажды осенью», тоже относящемуся к «казанскому циклу», первый опыт половой любви Алеша получил от проститутки под перевернутой лодкой на берегу реки. Застигнутые ливнем, продрогшие, они согревали друг друга, ну и… Рассказ очень пронзительный и отражает именно лучшие стороны творчества Горького: жажду человеческой теплоты, подлинной, а не продажной любви, «высокое» отношение даже к падшей женщине.

С какой болью Горький описывал то, как отчим бил его мать! Потом это аукнется в повести «В людях», где Алеша с ужасом наблюдает, как пьяный казак бьет, а затем фактически насилует гулящую бабенку в Нижнем Новгороде на Откосе. Любопытно, что подросток последовал за этой парой против своей воли. Он словно искал этой сцены, она манила его.

«Я ушел вслед за ними; они опередили меня шагов на десять, двигаясь во тьме, наискось площади, целиком по грязи, к Откосу, высокому берегу Волги. Мне было видно, как шатается женщина, поддерживая казака, я слышал, как чавкает грязь под их ногами; женщина негромко, умоляюще спрашивала:

— Куда же вы? Ну, куда же?

Я пошел за ними по грязи, хотя это была не моя дорога. Когда они дошли до панели Откоса, казак остановился, отошел от женщины на шаг и вдруг ударил ее в лицо; она вскрикнула с удивлением и испугом:

— Ой, да за что же это?

Я тоже испугался, подбежал вплоть к ним, а казак схватил женщину поперек тела, перебросил ее через перила под гору, прыгнул за нею, и оба они покатились вниз, по траве Откоса, черной кучей. Я обомлел, замер, слушая, как там, внизу, трещит, рвется платье, рычит казак, а низкий голос женщины бормочет, прерываясь:

— Я закричу… закричу…

Она громко, болезненно охнула, и стало тихо. Я нащупал камень, пустил его вниз, — зашуршала трава. На площади хлопала стеклянная дверь кабака, кто-то ухнул, должно быть, упал, и снова тишина, готовая каждую секунду испугать чем-то.

Под горою появился большой белый ком; всхлипывая и сопя, он тихо, неровно поднимается кверху, — я различаю женщину — она идет на четвереньках, как овца, мне видно, что она по пояс голая, висят ее большие груди, и кажется, что у нее три лица. Вот она добралась до перил, села на них почти рядом со мною, дышит, точно запаленная лошадь, оправляя сбитые волосы; на белизне ее тела ясно видны темные пятна грязи; она плачет, стирая слезы со щек движениями умывающейся кошки, видит меня и тихонько восклицает:

— Господи — кто это? Уйди, бесстыдник!

Я не могу уйти, окаменев от изумления и горького, тоскливого чувства, — мне вспоминаются слова бабушкиной сестры: „Баба — сила, Ева самого Бога обманула…“ <…>

И думал в ужасе: а что, если бы такое случилось с моей матерью, с бабушкой?»

Слово «грязь» повторено четыре раза.

Упоминание матери неслучайно. Если в «Детстве» описан случай, как пьяный отчим бьет Варвару, то в «Изложении фактов и дум…» описывается, как мать ночью привела в их дом любовника и проснувшийся мальчик Алеша видел его и даже познакомился с ним. Наутро мать сказала ему, что это был сон и что о нем никому не надо говорить. Потом Горький обыграет этот сюжет в рассказе «Сон Коли». Не станем делать из этого далекоидущие выводы. Оставим их для фрейдистов от литературы, которые живо обнаружат здесь пресловутый эдипов комплекс. Но очевидно одно: у юного Пешкова было трепетное, возвышенное отношение к любви и болезненный интерес к сексу, который неизменно представлялся ему «грязным».

Например, уже цитированный отрывок о сексе пекаря пекарни А. С. Деренкова с крестной городового Никифорыча имеет свое продолжение, когда жена самого Никифорыча нахально соблазняет Алексея чуть ли не на глазах супруга.

И совсем не упомянуто, что старшего пекаря Лутонина рекомендовал для работы Деренкову сам Пешков, как это следует из воспоминаний Деренкова. Опять расхождение фактов и их художественного преображения. Вопрос в том: почему преображение было не в лучшую, а в худшую сторону?

Биограф Илья Александрович Груздев разыскал в дореволюционной «Босяцкой газете» (выходила в России и такая!) воспоминания о жизни Пешкова в казанской «Марусовке», ночлежном доме, куда его, после бегства от гостеприимного Евреинова, привел революционер Гурий Плетнев.

«КАК ЖИЛ МАКСИМ ГОРЬКИЙ

(по устному рассказу И. Владыкина, хозяина ночлежки, где жил Горький)

…Да я даже и не знал, что Горький Максим и Пешков — одна личность. Увидел его портрет в магазине-то, в окне, и дыть присел:

— Алеха, — думаю, — брат — ого-го-го! Да какими же путями.

— Вы спрашиваете, как жил-то Алексей. Удивительно. Помню вот, словно надысь было. А ведь прошло годов много… Это вот приходит раз длинный и лохматый верзила.

— Пусти, грит, дядя Ван, в ночлежку!..

Пустил.

Понравился верзила мне сразу, хоша больно он был свирепый во взгляде.

А жил он у меня не то два, не то один месяц.

Ну, знычит, писал он. То ись, я думал, что он того, божественное что, а он просто так.

Другой раз скучища, а он сидит на табурете у стола, прижмется грудью, строчит и сопит, индо другой раз зубами скрипнет.

— Ах, говорит, и паскуды же это все люди.

— Чудной был. А так добрый, другой раз, когда зашибет где, всем даст, кто попросит…

А вот раз девку ошпарили, тогда он долго писал что-то, а потом все порвал, страшно осерчал на что-то. Умственный был парень. А часто вот, загрустит, заляжет спать, а сам не спит и все лоб чешет.

— Смотри, говорю, мозоль натрешь… А он мне:

— Ладно, дядя Ван, у меня и так мозоль в мозгу. Это от разных мыслей, значит…

Потеха. Какие там мозоли.

А расстались с ним хорошо.

— Пойду, грит, дядя Ван, и где лучше, к моей земле.

— К какой земле?

— А туда, где паскудства нет.

— Везде одно, — махаю я рукой. — А коли охота идти — скатертью дорога».



Груздев был биограф въедливый, но тактичный и если он послал этот рассказ Горькому даже в качестве «казуса», значит, он чем-то остановил его внимание. Попробуем догадаться — чем.

Во-первых, Казань была для Груздева наиболее темным пятном в жизни Алеши Пешкова. Сопоставив (уже по «Детству») реальные факты с их художественной трактовкой в трилогии, Груздев понял, что трактовки эти надо проверять и перепроверять. Он и делал это через переписку с Горьким, личное общение с ним и собственные разыскания. Интересно, что Груздев, много общавшийся с Горьким в конце его жизни, не оставил воспоминаний.

Рассказ из «Босяцкой газеты» некоего хозяина Владыкина, которого Горький в ответном письме Груздеву не признал (вообще отнесся к рассказу холодно, но не стал его полностью опровергать), легко принять за мистификацию. Сцена с девушкой, которую ошпарили кипятком, могла быть взята из пьесы «На дне». Слова о людском «паскудстве» могли идти и от Коновалова, и от Аристида Кувалды, и от сапожника Орлова, и от других героев раннего Горького.

Но вот что настораживает (возможно, это и Груздева остановило). Откуда знал мифический, допустим, «Владыкин», что молодого Пешкова все принимали сперва за расстригу либо за Божьего странника? Почему «Владыкин» сразу решил, что «верзила» пишет «божественное», а не стишки о любви, которыми грешил Алеша?



Я хотел бы вас любить.
Не умею нежным быть.
Нет, я груб.
Не слетят слова любви
С жарких губ.