Уго. Я спрашиваю, отдал ли Хёдерер конкретный приказ обыскать именно мои вещи?

Слик (Жоржу). Приказал... его вещи?

Жорж. Да, приказал.

Слик. Здесь всех вновь прибывших обыскивают. Таково правило. Ничего не поделаешь.

Уго. А меня вы обыскивать не будете. Сделайте исключение. Ничего не поделаешь.

Жорж. Ты разве не партийный?

Уго. Партийный.

Жорж. Как же тебя ничему не научили? Ты что, не знаешь, что такое приказ?

Уго. Это я знаю не хуже вас.

Слик. Тебе неизвестно, что приказы надо выполнять?

Уго. Известно.

Слик. Ну так как?

Уго. Я уважаю приказы, но себя самого я тоже уважаю и не собираюсь подчиняться идиотским распоряжениям, которые ставят меня в смешное положение.

Слик. Это ты так думаешь. Скажи-ка, Жорж, ты себя уважаешь?

Жорж. Вроде нет. Иначе я бы знал. А ты, Слик?

Слик. Что я, псих? Чтобы себя уважать, нужно быть по меньшей мере секретарем.

Уго. Бедняги! Если я вступил в партию, то именно для того, чтобы когда-нибудь все люди, секретари или нет, получили на это право.

Жорж. Пусть он замолчит, Слик, не то я разревусь. Мы, парень, вступили в партию потому, что нам надоело подыхать с голоду.

Слик. И для того, чтобы все такие, как мы, имели что пожрать.

Жорж. Хватит болтать, Слик. Открой-ка это для начала.

Уго. Ты не посмеешь.

Слик. Я не посмею, дружок? А как ты мне помешаешь?

Уго. Я не могу драться с паровым катком, но, если ты только протянешь свою лапу, мы сегодня же уедем и Хёдереру придется искать нового секретаря.

Жорж. Подумаешь, испугал! Да я таких секретарей...

Уго. Ну что ж, обыскивай, если не боишься, валяй!



Жорж чешет голову. Жессика, очень спокойная во время всей сцены, подходит к ним.



Жессика. Почему бы не позвонить Хёдереру?

Слик. Хёдереру?

Жессика. Он вас рассудит.



Жорж и Слик переглядываются.



Жорж. Это можно. (Идет к телефону, снимает трубку и набирает номер.) Алло, Леон? Пойди скажи старику, что парень кочевряжится. Что? Да так, разговорчики. (Возвращается к Слику.) Он пошел говорить со стариком.

Слик. Ладно. Только давай так, Жорж. Мне сам Хёдерер нравится, но если он вздумает сделать исключение для этого буржуйского сынка, тогда как всех других обшаривали да ощупывали, даже почтальона, я потребую расчета.

Жорж. Согласен. Или ему придется потерпеть, или мы уйдем отсюда.

Слик. Может, я себя не уважаю, но и у меня есть гордость.

Уго. Очень может быть, дружище, но если сам Хёдерер отдаст приказ провести обыск, я через пять минут уеду из этого дома.

Жорж. Слик!

Слик. Что?

Жорж. Тебе не кажется, что этот господин смахивает на аристократа?

Уго. Жессика!

Жессика. Что?

Уго. Тебе не кажется, что эти господа смахивают на дубины?

Слик (идет к нему и кладет руку ему на плечо). Полегче, приятель, если мы дубины, то и отдубасить тебя сумеем.



Входит Хёдерер.

СЦЕНА III

Те же, Хёдерер.



Хёдерер. Почему меня побеспокоили?



Слик отступает на шаг.



Слик. Он не хочет, чтобы его обыскивали.

Хёдерер. Не хочет?

Уго. Если вы им позволите делать обыск, я уеду, вот все.

Жорж. А если ты отменишь приказ, уедем мы.

Хёдерер. Садитесь. (Все нехотя садятся.) Кстати, Уго, можешь ко мне обращаться на ты. У нас здесь все на ты.



Берет со спинки кресла трусики и пару чулок и собирается положить их на постель.



Жессика. Разрешите? (Забирает у него вещи, комкает и бросает на кровать, не сходя с места.)

Хёдерер. Как тебя зовут?

Жессика. Вы и женщин называете на ты?

Хёдерер. Да.

Жессика. Придется привыкать. Мое имя Жессика.

Хёдерер (пристально смотрит на нее). Я думал, ты уродина.

Жессика. Извините.

Хёдерер (продолжая смотреть на нее). Да, жаль.

Жессика. Может, мне обрить голову?

Хёдерер (все смотрит на нее). Не стоит. (Отходит.) Они из-за тебя чуть не подрались?

Жессика. Пока до этого не дошло.

Хёдерер. Будем надеяться, и не дойдет. (Садится в кресло.) Не в обыске дело.

Слик. Мы...

Хёдерер. Обыск не имеет никакого значения. Мы об этом еще поговорим. (Слику.) Что случилось? В чем вы его упрекаете? Он слишком хорошо одет? Говорит как пишет?

Слик. Нутро у него не то.

Хёдерер. Вот этого не надо. Нутро тут ни при чем. (Смотрит на них.) Дети мои, вы не делом занимаетесь. (Уго.) А ты заносишься, потому что чувствуешь свою слабость. (Слику и Жоржу.) Вы, видно, с левой ноги сегодня встали. Вы с самого начала его невзлюбили. Завтра вы начнете его подначивать, а через неделю, когда мне потребуется, чтобы он написал письмо, вы заявите, что он утонул в озере.

Уго. Может, мне удастся помешать...

Хёдерер. Ты ничему не сможешь помешать. Не раздражайся, малыш. Просто не нужно доводить до этого. Четверо мужчин, живущих вместе, или ладят между собой, или перегрызают друг другу глотки. Для моего удовольствия вы должны поладить.

Жорж (с достоинством). Чувству не прикажешь.

Хёдерер (настойчиво). Прикажешь. Прикажешь, если ты на службе, если ты член той же партии.

Жорж. Мы не из одной партии.

Хёдерер (Уго). Ты не из наших?

Уго. Из ваших.

Хёдерер. В чем же дело?

Слик. Может, мы и в одной партии, да вступили в нее по разным причинам.

Хёдерер. В партию вступают всегда по одной причине.

Слик. Погоди! Он вступил для того, чтобы научить бедных людей уважать самих себя.

Хёдерер. Неужели?

Жорж. Он так сказал.

Уго. А вы для того, чтобы нажираться вволю. Это ваши слова.

Хёдерер. За чем же дело стало? Вот вы и договорились.

Слик. Это как?

Хёдерер. Слик! Разве ты мне не говорил, что тебе было совестно голодать? (Придвигается к Слику, ждет ответа, но не получает его.) И ты места себе не находил, потому что не мог думать ни о чем другом? И что двадцатилетний парень может заняться чем-нибудь более стоящим, чем все время искать, чего пожрать.

Слик. Не надо было об этом говорить в его присутствии.

Хёдерер. Разве ты не рассказал этого мне?

Слик. Ну и что?

Хёдерер. А то, что ты хотел получить жратву и еще кое-что в придачу. Это «кое-что» он называет самоуважением. Пусть называет. Каждый может употреблять какие угодно слова.

Слик. Это не самоуважение. Мне не по душе, чтобы «это» звалось самоуважением. Он в голове своей находит слова, он думает головой.

Уго. А чем ты мне прикажешь думать?

Слик. Иногда приходится задницей думать. Конечно, я хотел положить этому конец. Хоть передышку получить на время, чтобы подумать о чем-нибудь другом. Но тут дело не в самоуважении. Ты никогда не голодал, а нам мораль читаешь, как дамы-патронессы, которые заходили к моей матери, когда она валялась пьяная, и говорили, что она себя не уважает.

Уго. Не так все просто.

Жорж. Ты голодал когда-нибудь? Спорим, что тебе, наоборот, приходилось дышать воздухом перед обедом, чтобы нагулять аппетит.

Уго. Вот это верно, приятель,— аппетита у меня никогда не было. Посмотрел бы ты, как меня фосфатами пичкали,— половина оставалась, представляешь! Мне раскрывали рот и приговаривали: ложку за папу, ложку за маму, ложку за тетю Анну,— и запихивали ложку глубоко в рот. И все же я рос, представь себе. Но не толстел. Тогда меня заставили пить свежую кровь на бойне — я был бледненький. С тех пор меня от мяса воротит. Отец каждый вечер повторял: «Этот ребенок не хочет есть...» Каждый вечер одно и то же: «Ешь, Уго, ешь, иначе заболеешь». Потом мне прописали рыбий жир, это был предел всему: тебя пичкают лекарством, возбуждающим аппетит, а в это время другие готовы продать себя с потрохами за кусок мяса. Я из окна видел, как они проходят и несут картинки с надписью: «Дайте хлеба». И я садился за стол. Ешь, Уго, ешь. Ложечку за безработного сторожа, другую за старуху, что собирает картофельные очистки на помойке, третью за семью плотника, который сломал ногу. Я ушел из дома. Вступил в партию, и тут та же песня: «Ты никогда не голодал, Уго, не суй нос не в свое дело. Что ты понимаешь! Тебе никогда не хотелось есть». Согласен, я никогда не голодал. Никогда в жизни! Может, ты скажешь, что мне сделать, чтобы вы меня больше этим не попрекали?



Пауза.



Хёдерер. Слыхали? Так скажите что-нибудь. Научите, что ему делать. Слик! Тебе чего нужно? Чтобы он себе руку отпилил? Или глаз выколол? Или жену свою тебе подарил? Чем ему заплатить за ваше прощение?

Слик. Мне нечего ему прощать.

Хёдерер. Как же нечего: он вступил в партию не потому, что бедность довела.

Жорж. В этом его никто не упрекает. Просто слишком мы разные. Он вступил в партию так просто, из выпендрежа, сделал красивый жест. А мы не могли иначе.

Хёдерер. А он, думаешь, мог? Не так уж легко смотреть, как вокруг голодают.

Жорж. Некоторые неплохо приспосабливаются.

Хёдерер. Тем не хватает воображения. А у нашего паренька его в избытке.

Слик. Ладно, мы не держим зла. Просто он нам как кость в горле. Но все-таки у нас есть право...

Хёдерер. Какое еще право? У вас нет никаких прав. Никаких. «Кость в горле!» Мерзавцы, подите полюбуйтесь на свои рожи в зеркало, а потом, если духу хватит, расскажете мне о своих тонких чувствах. Людей по делам судят. Вам же лучше, если вас я не по поступкам буду судить, вы в последнее время совсем распустились.

Уго. Да не защищайте вы меня! Кто вас просит? Вы же видите, что ничего не поделаешь, я привык. Как только они вошли, я узнал их по ухмылке. Хороши они были! Поверьте, они пришли мне отомстить за моего отца и деда, за всю мою семью, которая не знала голода. Говорю вам, я их знаю — они никогда меня не примут, их тысячи, и все глядят на меня с этой ухмылкой. Я боролся, унижался, делал все возможное, чтобы они забыли, твердил, что я их люблю, завидую им, восхищаюсь. Ничего не вышло. Ничегошеньки. Я сынок богатеев, интеллигентик, белоручка. Пусть думают, что угодно. Они правы, нутро у нас разное. Слик и Жорж молча переглядываются.



Хёдерер (охранникам). Ну так как? (Слик и Жорж неуверенно пожимают плечами.) Я не буду с ним осторожничать больше, чем с вами, вы же знаете, я ни для кого не делаю исключений. Он не будет работать руками, но вкалывать ему придется. (С раздражением.) Ладно, хватит об этом.

Слик (решившись). Договорились. (Уго.) Ты мне не нравишься, приятель. Ничего не поделаешь, нам друг к другу не притереться. Но я не желаю тебе зла, и потом мы и вправду погорячились. Постараемся не усложнять тебе жизнь. Порядок?

Уго (вяло). Ладно уж...

Слик. Согласен, Жорж?

Жорж. Приходится соглашаться.



Пауза.



Хёдерер (спокойно). Остается решить вопрос с обыском.

Слик. Да, этот обыск... Ну, теперь...

Жорж. Мы говорили, не подумав.

Слик. Сказанули просто...

Хёдерер (другим тоном). Вас никто не спрашивает. Обыщете его, если я прикажу. (Уго, обычным тоном.) Я тебе доверяю, малыш, но надо быть реалистом. Если я сделаю для тебя исключение, назавтра потребуется сделать еще одно, а затем всех нас перережут, потому что они махнут рукой на обыск и забудут вывернуть кому- нибудь карманы. Теперь, когда вы помирились, что, если они вежливо попросят тебя не противиться обыску?

Уго. Боюсь, что я не соглашусь.

Хёдерер. Ах, так! (Смотрит на него.) А если я тебя попрошу? (Пауза.) Вижу, у тебя есть принципы. Я тоже могу встать на принцип. Но мои принципы... (Пауза.) Посмотри на меня: у тебя есть оружие?

Уго. Нет.

Хёдерер. A у твоей жены?

Уго. Нет.

Хёдерер. Ладно. Я тебе верю. Вы, двое, свободны.

Жессика. Погодите. (Все оборачиваются.) Уго, на доверие нужно отвечать доверием.

Уго. Что ты сказала?

Жессика. Вы можете нас обыскать.

Уго. Но, Жессика...

Жессика. Что ты хочешь сказать? Они наверняка думают, что ты прячешь револьвер.

Уго. Безумная!

Жессика. Пусть они делают свое дело. Твоего достоинства никто не ущемляет, ведь мы их сами просим.



Жорж и Слик мнутся на пороге, сомневаясь.



Хёдерер. Чего же вы ждете? Вам ясно?

Слик. Мы думали...

Хёдерер. Думать ни к чему, делайте, что велено.

Слик. Ладно. Хорошо.

Жорж. Нечего было огород городить.



Пока они вяло роются в вещах, Уго с изумлением неотрывно смотрит на Жессику.



Хёдерер (Слику и Жоржу). Это вас научит доверять людям. Я сам всегда всем верю. Всем без исключения. (Обыск продолжается.) Пошевеливайтесь. Обыск должен быть серьезным, ведь вам не шутя предложили его сделать. Слик, загляни под шкаф. Вот так. Вынь костюм. Пощупай его.

Слик. Уже прощупал.

Хёдерер. Еще раз. Поищи под матрасом. Хорошо, Слик, продолжай. А ты, Жорж, поди сюда. (Показывая на Уго.) Обыщи его. Пощупай карманы пиджака. Вот здесь. И брюки тоже. Так. Револьверный кармашек не пропусти. Прекрасно.

Жессика. А меня?

Хёдерер. Если хочешь. Жорж! (Жорж не двигается.) Ты что, боишься?

Жорж. Да нет, не боюсь.



Подходит к Жессике, краснея, прикасается к ней кончиками пальцев. Жессика смеется.



Жессика. У него руки как у камеристки.



Слик подходит к чемодану, в котором был револьвер.



Слик. Чемоданы пустые?

Уго (напряженно). Да.



Хёдерер внимательно на него смотрит.



Хёдерер. И этот тоже пустой?

Уго. Да.



Слик приподнимает чемодан.



Слик. Нет.

Уго. Я не про этот говорю. Этот я как раз собирался разобрать, когда вы пришли.

Хёдерер. Открывай.



Слик открывает чемодан и шарит в нем.



Слик. Ничего нет.

Хёдерер. Достаточно. Убирайтесь.

Слик (Уго). Без обид.

Уго. Без обид.

Жессика (вдогонку). Я навещу вас в вестибюле.

СЦЕНА IV

Жесcuка, Хёдерер, Уго.



Хёдерер. На твоем месте я бы не увлекался визитами к ним.

Жессика. Почему же? Они такие милашки, особенно Жорж, прямо как девушка.

Хёдерер. Хм! (Идет к ней.) Ты недурна собой, это факт. Жаль, но ничего не поделаешь. При настоящем положении вещей я вижу два возможных выхода. Во-первых, если ты достаточно великодушна, можешь составить наше общее счастье.

Жессика. Я совсем не великодушна.

Хёдерер. Я так и думал. Впрочем, они все равно передерутся. Тогда второй выход: когда твой муж уходит, запирайся и никому не открывай, даже мне.

Жессика. Понятно. Я, если позволите, изберу третий.

Хёдерер. Как хочешь. (Наклоняется над ней и глубоко вдыхает ее запах.) От тебя хорошо пахнет. Не душись этими духами, когда пойдешь их навещать.

Жессика. Я вовсе не душилась.

Хёдерер. Тем хуже. (Идет на середину комнаты и оста навливается. На протяжении всей сцены постоянно осматривается. Похоже, он что-то ищет. Иногда его взгляд останавливается на Уго и он испытывающее на него смотрит.) Ладно. Ну, вот. (Пауза.) Вот так. (Пауза.) Уго, я жду тебя завтра в десять утра.

Уго. Знаю.

Хёдерер (рассеянно, осматриваясь по сторонам). Ладно. Все хорошо. Все хорошо, что хорошо кончается. Странный у вас вид, дети мои, ведь все хорошо. Все помирились, все друг друга любят... (Внезапно.) Ты устал, малыш.

Уго. Это неважно.



Хёдерер внимательно на него смотрит. Уго чувствует себя неловко, говорит с усилием.



Я прошу меня простить за... за то, что произошло только что.

Хёдерер (продолжая на него смотреть). Я уже забыл.

Уго. В дальнейшем вам...

Хёдерер. Я тебе сказал называть меня на ты.

Уго. В дальнейшем тебе не придется на меня жаловаться. Я не нарушу дисциплины.

Хёдерер. Слыхали уже. Ты уверен, что со здоровьем у тебя в порядке? (Уго не отвечает.) Если нет, еще не поздно сказать, и я тогда попрошу Комитет кем-нибудь тебя заменить.

Уго. Я здоров.

Хёдерер. Прекрасно. Ну, я вас покидаю. Думаю, вы не прочь остаться вдвоем. (Идет к столу и смотрит книги.) Гегель, Маркс, хорошо. Лорка, Элиот, не знаю.



Перелистывает книги.



Уго. Это поэты.

Хёдерер (смотрит другие книги). Поэзия... поэзия... Много у тебя поэзии. Ты сам сочиняешь стихи?

Уго. Н-нет.

Хёдерер. Ну, значит, раньше сочинял. (Отходит от стола, останавливается перед кроватью.) Халат привез, ничего себе. Ты его прихватил, уходя от отца?

Уго. Да.

Хёдерер. И два костюма тоже, полагаю?



Предлагает ему сигарету.



Уго (отказывается). Спасибо.

Хёдерер. Не куришь? (Отрицательный жест Уго.) Хорошо. В Комитете мне сообщили, что ты никогда не принимал участия в прямой акции. Это правда?

Уго. Правда.

Хёдерер. Тебя, наверное, это терзает. Все интеллигенты мечтают действовать.

Уго. Я занимался газетой.

Хёдерер. Мне сообщили об этом. Я уже два месяца ее не получаю. Предыдущие номера ты подготовил?

Уго. Да.

Хёдерер. Добросовестно сделано. И они решились ради меня пожертвовать таким хорошим редактором?

Уго. Подумали, что тебе я нужнее.

Хёдерер. Очень мило с их стороны. А ты как же? Тебе хотелось поменять работу?

Уго. Да.

Хёдерер. Журнал был твоим делом: ты и рисковал, и брал ответственность на себя,— в каком-то смысле это могло сойти за акцию. (Смотрит на него.) А теперь ты секретарь. (Пауза.) Почему ты ушел из газеты? Почему?

Уго. Я подчиняюсь дисциплине.

Хёдерер. Что ты заладил о дисциплине? Мне подозрительны люди, у которых это слово всегда на языке.

Уго. Мне необходима дисциплина.

Хёдерер. Для чего?

Уго (устало). Я слишком много думаю. Мысли нужно прогнать.

Хёдерер. Какие мысли?

Уго. «Что я здесь делаю? Прав ли я, когда хочу того, чего я хочу? Не комедию ли я ломаю?» В таком роде.

Хёдерер (медленно). В таком вот роде. Итак, сейчас твоя голова полна мыслей?

Уго (смущенно). Нет, сейчас нет. (Пауза.) Но они могут вернуться в любой момент. Я должен защищаться. Заполнить голову другими мыслями. Предписаниями. «Делай так-то. Иди. Стой. Скажи то- то». Мне необходимо повиноваться. Повиноваться, и все тут. Есть, спать, повиноваться.

Хёдерер. Ладно. Если тебе приспичило подчиняться, мы поладим. (Кладет руку ему на плечо.) Послушай... (Уго высвобождается и отскакивает. Хёдерер смотрит на него с возрастающим интересом. Голос его становится резким.) Что? (Пауза.) Ха-ха!

Уго. Я... я не люблю, чтобы меня трогали.

Хёдерер (быстро и резко). Когда они шарили в том чемодане, ты струсил,— почему?

Уго. Я не струсил.

Хёдерер. Нет, струсил. Что там внутри?

Уго. Они ведь посмотрели и ничего не нашли.

Хёдерер. Ничего? Посмотрим. (Идет к чемодану и открывает его.) Они искали оружие. В чемодане можно спрятать оружие и бумаги тоже.

Уго. Или же предметы личного пользования.

Хёдерер. С того момента, как ты поступил ко мне на службу, у тебя нет предметов личного пользования, заруби себе на носу. (Шарит в чемодане.) Рубашки, белье, все новенькое. У тебя, значит, деньги водятся?

Уго. У жены есть деньги.

Хёдерер. Это что за фотографии? (Разглядывает их. Пауза.) Вот оно что! Вот в чем дело! (Рассматривает одну из фотографий.) Бархатный костюмчик. (Рассматривает другую.) Матросский воротник и берет. Какой господинчик!

Уго. Верните фотографии!

Хёдерер. Молчи! (Отталкивает его.) Вот, значит, какие это предметы личного пользования. Ты боялся, как бы они на них не наткнулись.

Уго. Если бы они притронулись своими грязными лапами, если бы разглядывали и ржали...

Хёдерер. Ну вот, все и разъяснилось. У тебя все на лице написано; я бы поклялся, что ты по меньшей мере гранату прячешь. (Рассматривает фотографии.) Ты не изменился. Ножки тоненькие... Конечно, аппетита у тебя не было. Такой крошечный, что тебя на стул поставили; ты скрестил руки и смотришь на всех как наполеончик. Не очень-то тебе весело. Да уж... не позавидуешь богатеньким деткам, изо дня в день все одно. Не годится так начинать жизнь. Зачем тебе повсюду таскать за собой свое прошлое, если ты хочешь с ним покончить? (Уго делает неопределенный жест.) По всему видать, ты часто задумываешься о себе.

Уго. Я вступил в партию, чтобы забыться.

Хёдерер. И ежеминутно напоминаешь себе о том, что нужно забыться. Каждый сам себе хозяин. (Возвращает ему фотографии.) Спрячь хорошенько. (Уго берет их и кладет во внутренний карман пиджака.) До завтра, Уго.

Уго. До завтра.

Хёдерер. До свиданья, Жессика.

Жессика. До свиданья.