– Вот я, eccelenza,[17] вот! сказал Пеппе, снимая шапку. Он, как видно, уже успел попробовать карнавала. Его откуда-нибудь сбоку хватило сильно мукою. Весь бок и спина были у него выбелены совершенно, шляпа изломана, и всё лицо было убито белыми гвоздями. Пеппе уже был замечателен потому, что всю жизнь свою остался с уменьшительным именем своим Пеппе. До Джьузеппе он никак не добрался, хотя и поседел. Он происходил даже из хорошей фамилии, из богатого дома негоцианта, но последний домишка был у него оттяган тяжбой. Еще отец его, человек тоже в роде самого Пеппе, хотя и назывался sior Джиованни, проел последнее имущество, и он мыкал теперь свою жизнь подобно многим, то есть как приходилось: то вдруг определялся слугой у какого-нибудь иностранца, то был на посылках у адвоката, то являлся убирателем студии какого-нибудь художника, то сторожем виноградника или виллы, и по мере того изменялся на нем беспрестанно костюм. Иногда Пеппе попадался на улице в круглой шляпе и широком сюртуке, иногда в узеньком кафтане, лопнувшем в двух или трех местах, с такими узенькими рукавами, что длинные руки его выглядывали оттуда как метлы, иногда на ноге его являлся поповский чулок и башмак, иногда он показывался в таком костюме, что уж и разобрать было трудно, тем более, что всё это было надето вовсе не так. как следует: иной раз просто можно было подумать, что он надел на ноги вместо панталон куртку, собравши и завязавши ее кое-как сзади. Он был самый радушный исполнитель всех возможных поручений, часто вовсе безъинтересно: тащил продавать всякую ветошь, которую поручали дамы его улицы, пергаментные книги разорившегося аббата или антиквария, картину художника; заходил по утрам к аббатам забирать их панталоны и башмаки для почистки к себе на дом, которые потом позабывал в урочное время отнести назад, от излишнего желанья услужить кому-нибудь попавшемуся третьему, и аббаты оставались арестованными без башмаков и панталон на весь день. Часто ему перепадали порядочные деньги, но деньгами он распоряжался по-римски, то есть на завтра никогда почти их не ставало, не потому чтобы он тратил на себя или проедал, но потому что всё у него шло на лотерею, до которой был он страшный охотник. Вряд ли существовал такой нумер, которого бы он не попробовал. Всякое незначащее ежедневное происшествие у него имело важное значение. Случилось ли ему найти на улице какую-нибудь дрянь, он тот же час справлялся в гадательной книге, за каким нумером она там стоит, с тем чтобы его тотчас же взять в лотерее. Приснился ему однажды сон, что сатана, который и без того ему снился неизвестно по какой причине в начале каждой весны, – что сатана потащил его за нос по всем крышам всех домов, начиная от церкви св. Игнатия, потом по всему Корсо, потом по переулку tre Ladroni,[18] потом по via della stamperia[19] и остановился наконец у самой trinita[20] на лестнице, приговаривая: вот тебе, Пеппе, за то что ты молился св. Панкратию: твой билет не выиграет. – Сон этот произвел большие толки между сьорой Чечилией, сьорой Сусанной и всей почти улицей; но Пеппе разрешил его по-своему: сбегал тот же час за гадательной книгой, узнал, что чорт значит 13 номер, нос 24, святый Панкратий 30, и взял того же утра все три нумера. Потом сложил все три нумера, вышел: 67, он взял и 67. Все четыре нумера по обыкновенью лопнули. В другой раз случилось ему завести перепалку с виноградарем, толстым римлянином, сиором Рафаэлем Томачели. За что они поссорились, – бог их ведает, но кричали они громко, производя сильные жесты руками, и, наконец, оба побледнели – признак ужасный, при котором обыкновенно со страхом высовываются из окон все женщины и проходящий пешеход отсторанивается подальше, – признак, что дело доходит, наконец, до ножей. И точно, толстый Томачели запустил уже руку за ременное голенище, обтягивавшее его толстую икру, чтобы вытащить оттуда нож, и сказал: “Погоди ты, вот я тебя, телячья голова!” как вдруг Пеппе ударил себя рукою по лбу и убежал с места битвы. Он вспомнил, что на телячью голову он еще ни разу не взял билета; отыскал нумер телячьей головы и побежал бегом в лотерейную контору, так что все, приготовившиеся смотреть кровавую сцену, изумились такому нежданному поступку, и сам Рафаэль Томачели, засунувши обратно нож в голенище, долго не знал, что ему делать, и наконец сказал: che uomo curioso! (какой странный человек!). Что билеты лопались и пропадали, этим не смущался Пеппе. Он был твердо уверен, что будет богачем, и потому, проходя мимо лавок, спрашивал почти всегда, что стоит всякая вещь. Один раз, узнавши, что продается большой дом, он зашел нарочно поговорить об этом с продавцом, и когда стали над ним смеяться знавшие его, он отвечал очень простодушно: “но к чему смеяться, к чему смеяться? Я ведь не теперь хотел купить, а после, со временем, когда будут деньги. Тут ничего нет такого… всякой должен приобретать состояние, чтобы оставить потом детям, на церковь, бедным, на другие разные вещи… chi lo sa![21] ”. Он уже давно был известен князю, был даже когда-то взят отцом его в дом в качестве официанта, и тогда же прогнан, за то, что в месяц износил свою ливрею и выбросил за окно весь туалет старого князя, нечаянно толкнув его локтем.

– Послушай, Пеппе – сказал князь.

– Что хочет приказать eccelenza? говорил Пеппе, стоя с открытою головою: князю стоит только сказать: “Пеппе!” а я: “Вот я.” Потом князь пусть только скажет: “Слушай, Пеппе”, а я: “ессо me, eccelenza!”[22]

– Ты должен, Пеппе, сделать мне теперь вот какую услугу… При сих словах князь взглянул вокруг себя и увидел, что все сьоры Грации, сьоры Сусанны, Барбаручьи, Тетты, Тутты, – все, сколько их ни было, выставились любопытно из окна, а бедная сьора Чечилия чуть не вывалилась вовсе на улицу.

– Ну, дело плохо! подумал князь. – Пойдем, Пеппе, ступай за мною.

Сказавши это, он пошел вперед, а за ним Пеппе, потупив голову и разговаривая сам с собою: “Э! женщины, потому и любопытны, потому что женщины, потому что любопытны”.

Долго шли они из улицы в улицу, погрузясь каждый в свои соображения. Пеппе думал вот о чем: князь даст верно, какое-нибудь поручение, может быть, важное, потому что не хочет сказать при всех; стало быть, даст хороший подарок или деньги. Если же князь даст денег, что с ними делать? Отдавать ли их сиору Сервилию, содержателю кафе, которому он давно должен? потому что сиор Сервилио на первой же неделе поста непременно потребует с него денег, потому что сиор Сервилио усадил все деньги на чудовищную скрыпку, которую собственноручно делал три месяца для карнавала, чтоб проехаться с нею по всем улицам, – теперь, вероятно, сиор Сервилио долго будет есть, вместо жареного на вертеле козленка, одни броколи, вареные в воде, пока не наберет вновь денег за кофий. Или же не платить сиору Сервилио, да вместо того позвать его обедать в остерию, потому что сиор Сервилио il vero Romano[23] и за предложенную ему честь будет готов потерпеть долг, – а лотерея непременно начнется со второй недели поста. Только каким образом до того времени уберечь деньги, как сохранить их так, чтобы не узнал ни Джякомо, ни мастер Петручьо, точильщик, которые непременно попросят у него взаймы, потому что Джякомо заложил в Гету жидам всё свое платье, а мастер Петручьо тоже заложил свое платье в Гету жидам и разорвал на себе юбку и последний платок жены, нарядясь женщиною… как сделать так, чтобы не дать им взаймы? Вот о чем думал Пеппе.

Князь думал вот о чем: Пеппе может разыскать и узнать имя, где живет, и откуда, и кто такая красавица. Во-первых, он всех знает, и потому больше, нежели всякой другой, может встретить в толпе приятелей, может чрез них разведать, может заглянуть во все кафе и остерии, может заговорить даже, не возбудив ни в ком подозрения своей фигурой. И хотя он подчас болтун и рассеянная голова, но, если обязать его словом настоящего римлянина, он сохранит всё втайне.

Так думал князь, идя из улицы в улицу, и наконец остановился, увидевши, что уже давно перешел мост, давно уже был в Транстеверской стороне Рима, давно взбирается на гору, и не далеко от него церковь S. Pietro in Montorio. Чтобы не стоять на дороге, он взошел на площадку, с которой открывался весь Рим, и произнес, оборотившись к Пеппе: “слушай, Пеппе, я от тебя потребую одной услуги”.

– Что хочет eccelenza? сказал опять Пеппе.

Но здесь князь взглянул на Рим и остановился: пред ним в чудной сияющей панораме предстал вечный город. Вся светлая груда домов, церквей, куполов, остроконечий сильно освещена была блеском понизившегося солнца. Группами и поодиночке один из-за другого выходили домы, крыши, статуи, воздушные террасы и галлереи; там пестрела и разыгрывалась масса тонкими верхушками колоколен и куполов с узорною капризностью фонарей; там выходил целиком темный дворец; там плоский купол Пантеона; там убранная верхушка Антониновской колонны с капителью и статуей апостола Павла; еще правее возносили верхи капитолийские здания с конями, статуями; еще правее над блещущей толпой домов и крыш величественно и строго подымалась темная ширина Колизейской громады; там опять играющая толпа стен, террас и куполов, покрытая ослепительным блеском солнца. И над всей сверкающей сей массой темнели вдали своей черною зеленью верхушки каменных дубов из вилл Людовизи, Медичис, и целым стадом стояли над ними в воздухе куполообразные верхушки римских пинн, поднятые тонкими стволами. И потом во всю длину всей картины возносились и голубели прозрачные горы, легкие как воздух, объятые каким-то фосфорическим светом. Ни словом, ни кистью нельзя было передать чудного согласия и сочетанья всех планов этой картины. Воздух был до того чист и прозрачен, что малейшая черточка отдаленных зданий была ясна, и всё казалось так близко, как будто можно было схватить рукою. Последний мелкий архитектурный орнамент, узорное убранство карниза – всё вызначалось в непостижимой чистоте. В это время раздались: пушечный выстрел и отдаленный слившийся крик народной толпы, – знак, что уже пробежали кони без седоков, завершающие день карнавала. Солнце опускалось ниже к земле; румянее и жарче стал блеск его на всей архитектурной массе: еще живей и ближе сделался город; еще темней зачернели пинны; еще голубее и фосфорнее стали горы; еще торжественней и лучше готовый погаснуть небесный воздух… Боже, какой вид! Князь, объятый им, позабыл и себя, и красоту Аннунциаты, и таинственную судьбу своего народа, и всё чтó ни есть на свете.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые опубликовано с подзаголовкам «Отрывок» в журнале «Москвитянин», 1842, № 3, стр. 22–67.

В 1838–1839 гг. Гоголь начал работу над романом «Аннунциата». Отрывок «Рим», законченный, по воспоминаниям С. Т. Аксакова, в начале февраля 1842 г., связан с замыслом этого незавершенного произведения,

В «Риме» отражены впечатления Гоголя от Италии и размышления о ее судьбе. Суровую оценку нового произведения писателя дал В. Г. Белинский, осудивший автора за его нападки на Францию. В статье «Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя „Мертвые души“» Белинский писал, что в «Риме» «есть удивительно яркие и верные картины действительности» и в то же время «есть и косые взгляды на Париж и близорукие взгляды на Рим, и – что всего непостижимее в Гоголе – есть фразы, напоминающие своею вычурною изысканностью язык Марлинского. Отчего это? – Думаем, оттого, что при богатстве современного содержания я обыкновенный талант чем дальше, тем больше крепнет, а при одном акте творчества и гений, наконец, начинает постепенно ниспускаться…» Такая же суровая оценка произведения была дана Белинским и в статье «Русская литература в 1842 году».

Отзывы Белинского взволновали Гоголя. В письме к Шевыреву от 1 сентября 1843 г. он писал в оправдание своих социальных взглядов: «Я был бы виноват, если бы даже римскому князю внушил такой взгляд, какой имею я на Париж, потому что и я хотя могу столкнуться в художественном чутье, но вообще не могу быть одного мнения с моим героем. Я принадлежу к живущей и современной нации, а он – к отжившей. Идея романа вовсе не была дурна: она состояла в том, чтобы показать значение нации отжившей, я отживающей прекрасно относительно живущих наций. Хотя по началу, конечно, ничего нельзя заключить, но всё же можно видеть, что дело в том, какого рода впечатление производит строящийся вихорь нового общества на того, для которого уже почти не существует современность».

Стр. 265. Альбанка – жительница Альбано, города, находящегося в 30 км от Рима, на берегу озера Альбано.

Стр. 266. Кастель-Гандолыро – местечко в 3 км от Альбано. Отсюда в Альбано ведет горная дорога над озером, обсаженная дубами.

Стр. 266. Фраскатанские женщины – из Фраскати, городка в горах, в 10 км от Альбано.

Стр. 266. Миненте – плебей, разночинец.

Стр. 267. Ищерь – горящий уголь.

Стр. 267. Гверчино (косоглазый) – прозвище итальянского художника Джиованни Франческе Барбьери (1591–1666).

Стр. 267. Караччи – Аннибал Караччи (1560–1609), итальянский художник.

Стр. 267. maestro di casa – дворецким.

Стр. 268. Пиетро Бембо (1470–1547) – поэт и ученый эпохи Возрождения, славился своим изящным слогом. Джиованни делла Casa (1503–1556) – итальянский писатель.

Стр. 268. Dio, che cosa divina! – Боже, какая божественная вещь! Diavolo, che divina cosa! – Чорт возьми, какая божественная вещь!

Стр. 268. Броколь (брокколь) – разновидность цветной капусты.

Стр. 268. olio di ricino – касторовое масло.

Стр. 269. Монсиньоры – представители высшего католического духовенства.

Стр. 269. Улица Корсо – центральная улица Рима от Народной площади до подножия Капитолия.

Стр. 269. Вилла Боргезе – дворец и парк на северной окраине Рима.

Стр. 270.\"…напряженными произведениями необузданной французской музы\". Гоголь говорит о творчестве французских романтиков, возглавляемых В. Гюго.

Стр. 271. Остерия – ресторан.

Стр. 273. Ma quest\'e una cosa divina! – Но что за божественная вещь!

Стр. 274. Боттега – слуга в кафе.

Стр. 274. Diario di Roma, il Pirato – Римский дневник, Пират.

Стр. 274. Термопилы (Фермопилы) – ущелье, в котором произошло знаменитое сражение греков с персами в 480 г. до н. э.

Стр. 274.\"…действие камер\" – французского парламента.

Стр. 280. Tutto fanno, nulla sanno и т. д. – Всё делают, ничего не знают, всё знают, ничего не делают. Французы – вертопрахи: чем больше им отвешиваешь, тем меньше они тебе дают.

Стр. 284.\"…чудесно круглившийся купол\" – купол храма св. Петра в Риме.

Стр. 284. Ponte Molle – мост через Тибр в 3 км к северу от Рима, по древней Фламинневой дороге. Piazza del Popolo – Народная площадь у городских ворот. Monte Pindo – Гора Пинчо, холм на северной окраине Рима.

Стр. 284. Ветурин – извозчик.

Стр. 284. Palazzo Ruspoli – дворец на улице Кор-со. Piazza Colonna – площадь Колонны, пересекается улицей Корсо; на этой площади – колонна Марка Аврелия. Palazzo Sciarra, Palazzo Doria – дворцы Шарра, Дориа, построенные в XVII в.; расположены на улице Корсо, вблизи от Капитолия.

Стр. 284.\"…брамантовското стиля\". Браманте Донато д\'Анджело (1444–1514) – итальянский художник, архитектор; им создан проект храма св. Петра в Риме.

Стр. 285. con onore i doveri di manto – с честью обязанности супруга.

Стр. 288. Травертин – пористый известняк.

Стр. 289. Бернини – Джиованни Бернини (1598–1680), итальянский скульптор, художник и архитектор. Борромини – Франческо Борромини (1599–1667), итальянский архитектор и скульптор. Деллапорт – Джиованни Даллапорто, итальянский скульптор и архитектор. Виньола – Джакомо Бароццио Виньола (1507–1573); итальянский архитектор. Бонаротти – Микель Анджело Буонаротти.

Стр. 293. Cinquecento – Шестнадцатый век.

Стр. 294. Латранский Иоанн – старинная базилика на юго-восточной окраине Рима.

Стр. 296.\"…целый город царственных купцов\" – Венеция, являвшаяся в XV в. одним из центров мировой торговля.

Стр. 297.\"…генуэзца, который один убил свою отчизну\". Речь идет о X. Колумбе (1446–1506); после открытия Америки Италия перестала быть центром мировой торговли.

Стр. 300. Квириты – древнее наименование римских граждан.

Стр. 301 Дженсано – городок около Альбано, где ежегодно на 12-й день после троицы справляли праздник цветов.

Стр. 302. il Popolo – народ.

Стр. 303. nobile – дворянин.

Стр. 304. far allegria – веселиться.

Стр. 305. Принципе – князь.

Стр. 305. о, quanta allegria! – о, какое веселье! Е una porcheria – Одно свинство.

Стр. 307. О, bellal – О, красавица!

Стр. 308. Ave Maria – католическая молитва; здесь в значении вечернего звона.

Стр. 311. che bestial – какое животное!

Стр. 312. Куриал – член городского совета, следящий за уплатой налогов.

Стр. 313. Факино – носильщик.

Стр. 313. Куджина – двоюродная сестра.

Стр. 315. eccelenza! – ваше сиятельство!

Стр. 317. Приведены названия улиц (Три Разбойника, улица Печатников) и церкви Троица.

Стр. 318. chi lo sa! – кто знает!

Стр. 318. Ессо me, eccelenza! – Вот и я, ваше сиятельство!

Стр. 319. il vero Romano – истинный римлянин.

Стр. 320. Транстеверская сторона Рима – за Тибром, на правом берегу реки, противоположном главной части города.

Стр. 320. S. Pietro in Montorio – св. Петра в Монторио – церковь на юго-западной окраине Рима.