Что касалось просителей, от некоторых можно было с легкостью отмахнуться, но далеко не от всех. К последним принадлежали крупные рекламодатели или их агентства, члены совета директоров Си-би-эй; влиятельные лица в Белом доме или на Капитолийском холме; прочие политики, которых было неразумно обижать; люди, служившие важным источником для получения информации, и многие другие.

В эпоху ДДА — “До Дядюшки Артура” — члены руководства Си-би-эй тратили непозволительно много времени сначала на телефонные звонки друг другу, справляясь о вакансиях, а затем на то, чтобы успокоить тех, чьи сыновья и дочери просто не могли бы справиться с работой.

Но сейчас все изменилось. Должность Артура Нэйлсуорта, которую руководители Си-би-эй изобрели от безвыходности, многих спасала от неприятностей.

Он занялся набором молодых людей на работу.

Теперь, когда к кому-либо из боссов Си-би-эй обращался покровитель очередного претендента, тот мог ответить: “Конечно, помогу. У нас есть заместитель, который отбирает талантливых молодых ребят. Пусть ваш парень позвонит по такому-то телефону и сошлется на меня — ему будет назначено время для собеседования”.

Не было случая, чтобы собеседование не состоялось:

Артур Нэйлсуорт принимал в своем крошечном без окон кабинетике всех желающих. Раньше такого не бывало; причем каждое собеседование проводилось обстоятельно, длилось час, а то и дольше. Во время собеседования Дядюшка Артур задавал самые разнообразные вопросы, постепенно переводя разговор в доверительную тональность. И всякий раз молодой человек, даже если и не получал работу — а чаще всего так оно и бывало, — покидал Си-би-эй с теплым чувством, в то время как Нэйлсуорт, заглянувший в душу своему юному собеседнику, знал о его человеческих качествах и потенциальных возможностях.

Поначалу число собеседований и время, которое на них затрачивалось, служили предметом для шуток в Отделе новостей. А благодаря участию и заинтересованности, которые Нэйлсуорт проявлял по отношению к каждому претенденту, прозвище “Дядюшка Артур” прочно вошло в обиход.

Однако постепенно скептицизм стал уступать место уважению. Оно росло по мере того, как молодые люди, которых настойчиво рекомендовал Дядюшка Артур, будучи принятыми на работу, делали стремительную карьеру в Отделе новостей. Со временем рекомендация Дядюшки Артура стала своего рода престижным дипломом.

Теперь, когда Дядюшке Артуру исполнилось шестьдесят пять лет и до официальной пенсии оставалось всего пять месяцев, руководство Отдела новостей собиралось обратиться к нему с просьбой остаться на работе. Ко всеобщему удивлению, Артур Нэйлсуорт вновь оказался незаменимым.

Итак, утром третьего воскресенья сентября Дядюшка Артур прибыл в главное здание Си-би-эй, чтобы помочь в поисках Джессики, Николаев и Энгуса Слоунов. В соответствии с указанием Лэса Чиппингема, позвонившего Дядюшке Артуру накануне вечером, он прошел прямо в комнату для совещаний, где его уже ждали Партридж, Рита и Тедди Купер. Они увидели широкоплечего, невысокого, коренастого мужчину с добрым, круглым лицом и тщательно расчесанными на пробор седыми волосами. Держался он уверенно и непринужденно. Поскольку был нерабочий день, то вместо обычного темного костюма на Дядюшке Артуре был коричневый твидовый пиджак от Гарриса, светло-серые брюки с безукоризненно заглаженными стрелками, цветной галстук с булавкой и начищенные до блеска ботинки.

Говорил Дядюшка Артур хорошо поставленным, почти черчиллевским голосом. Один из его бывших коллег как-то заметил, что любое свое высказывание Артур Нэйлсуорт словно высекает на гранитной мемориальной доске.

Обменявшись рукопожатиями с Партриджем и Ритой и будучи представленным Куперу, Дядюшка Артур сказал:

— Если я правильно понял, вам нужно шестьдесят моих самых толковых и способных ребят — если я сумею за короткий срок собрать такую команду. Но для начала не худо было бы услышать, откуда ветер дует.

— Это объяснит Тедди, — сказал Партридж. Дядюшка Артур выслушал рассказ англичанина о попытках установить личности похитителей и о том тупике, в который зашло следствие. Затем Купер коротко изложил свой план изучения газетных объявлений о сдаче недвижимости с тем, чтобы попробовать отыскать штаб похитителей, который, по его гипотезе, должен находиться в радиусе двадцати пяти миль от места преступления.

— Мы понимаем, Артур, что это выстрел с дальним прицелом, но в данный момент ничего другого в голову не приходит, — сказал Партридж после того, как Тедди закончил свой рассказ.

— Поверьте моему опыту, — ответил Дядюшка Артур, — когда не за что уцепиться, надо хвататься за любую соломинку — пусть даже это дальний прицел.

— Я рад, сэр, что вы так думаете, — сказал Купер. Дядюшка Артур кивнул.

— В таких случаях редко находишь то, что ищешь, зато можно неожиданно наткнуться на что-то другое, не менее важное. — Обращаясь к Куперу, он добавил:

— Учтите, молодой человек, что среди тех, кому я собираюсь звонить, есть такие же заводные ребята, как и вы.

Купер проводил Дядюшку Артура в отведенный ему кабинетик, где тот стал раскладывать на столе папки и карточки — их было столько, что на столе не осталось свободного места. Затем Дядюшка Артур начал звонить по телефону — предмет разговоров был один и тот же, но каждый раз он подбирал новые слова, как будто говорил с близкими приятелями.

— …Слушай, Иан, ты, кажется, хотел попробовать себя в нашем деле, даже если тебе предложат что-то незначительное, так вот, как раз представился такой случай…

— …Нет, Бернард, я не могу обещать, что в результате двух недель работы ты получишь постоянное место, но почему бы не попытать удачи?..

— …Согласен, Памела, эта временная работа почти не имеет отношения к большой журналистике. Однако вспомни — самые крупные киты в нашем деле начинали с девочек на побегушках…

— …Да, Говард, ты прав — пять долларов пятьдесят центов в час — не бог весть что. Но если твоя основная цель — деньги, забудь о профессии тележурналиста и подайся на Уолл-стрит…

— …Я понимаю, Феликс, что время не самое для тебя подходящее, но ведь почти всегда так бывает. Если стремишься стать настоящим тележурналистом, не исключено, что тебе придется уходить из дому в день рождения жены…

— …Не сбрасывай со счетов то обстоятельство, Эрскин, что теперь ты сможешь говорить всем и каждому: я выполнял специальное задание для Си-би-эй…

Через час, сделав двенадцать звонков, Дядюшка Артур заручился уже семью “верняками” — эти явятся завтра — и одним “по всей вероятности”. Он терпеливо продолжал работать по списку.

Кроме того, Дядюшка Артур сделал один дополнительный звонок — своему давнему другу, профессору Кеннету К. Гольдштейну, заместителю декана Школы журналистики Колумбийского университета. Вникнув в задачу, стоявшую перед Си-би-эй, тот мгновенно вызвался помочь.

Оба знали, что большая загруженность не позволяет студентам сочетать учебу с такого рода работой, однако ею могут заинтересоваться студенты последнего курса, желающие получить степень магистра журналистики. То же самое относилось и к выпускникам, которые еще не устроились на работу.

— Вот что мы сделаем, — сказал замдекана, — бросим клич. Я постараюсь подобрать с десяток человек и позвоню тебе позже.

— Да здравствует Колумбийский университет! — воскликнул Дядюшка Артур, после чего продолжал обзвон.

Тем временем Тедди Купер, вернувшись в комнату для совещаний, принялся за составление плана работ для тех, кто приступит к ней завтра. Вместе с двумя помощниками-добровольцами он изучил вдоль и поперек “Международный ежегодник редакций и издательств”, карты и телефонные справочники, выбирая библиотеки и редакции газет, прикидывая маршруты и сроки.

Кроме того, Купер составил подробное описание объекта поиска в помощь ребятам, которым придется переворошить около ста шестидесяти изданий, вышедших за три месяца. Каков же объект поиска?

Наряду с тем, что месторасположение объекта должно непременно вписываться в радиус двадцати пяти миль от Ларчмонта, Купер включил и другие условия. Важно было разъяснить общую идею, но ни в коем случае не сковывать инициативу. Он намеревался провести беседу с “новобранцами” Дядюшки Артура, когда они явятся завтра утром, и попросил Риту позаботиться о подходящем помещении.

Сразу после полудня Купер присоединился к Дядюшке Артуру, чтобы пообедать в кафетерии Отдела новостей Си-би-эй. Дядюшка Артур выбрал бутерброд с тунцом и молоко, Купер — кусок мяса, политого вязким соусом, желтый как канарейка пирог и со смиренным видом взял чашку кипятка с пакетиком чая.

В воскресенье народу было мало, и они сидели за столиком вдвоем. Приступив к еде, Купер начал разговор:

— Я хотел бы спросить вас, сэр… Дядюшка Артур жестом его остановил.

— Твоя британская почтительность очень мила. Однако ты находишься в стране величайшего равенства, где простые смертные обращаются к королям “Джо” или “Эй, ты!”, а на конвертах все реже пишут слово мистер. Здесь меня называют только по имени.

— Хорошо, Артур, — сказал Купер с оттенком смущения, — я просто хотел поинтересоваться, что вы думаете о сегодняшнем положении дел в теленовостях по сравнению с былыми временами, когда…

— По сравнению с былыми временами, когда я что-то значил? Полагаю, мой ответ тебя удивит. Сейчас дела обстоят гораздо лучше. И репортеры, и выпускающие стали намного профессиональнее представителей моего поколения, включая меня самого. Да и уровень освещения новостей неизменно растет. Это неизбежно.

Купер удивленно вскинул брови.

— Но многие считают совсем иначе.

— А все потому, мой дорогой Тедди, что они страдают ностальгическими запорами. Им бы не помешало прочистить мозги клизмой. Один из способов — посетить музей теле— и радиовещания здесь, в Нью-Йорке, — я это недавно сделал — и посмотреть некоторые из старых репортажей, шестидесятых годов, например. С точки зрения сегодняшних требований большинство из них кажутся слабыми и даже отдают дилетантщиной — я имею в виду не только техническую сторону, но и глубину журналистского анализа.

— Сегодня кое-кто из наших недоброжелателей обвиняет нас в чрезмерной въедливости.

— Обычно критиканством грешат те, кому есть что скрывать.

Купер хмыкнул, а Дядюшка Артур с жаром продолжал:

— Вот один из показателей того, что журналистика стала совершеннее: то, что надлежит разоблачать, разоблачается все чаще. Злоупотребление общественным доверием, например. Разумеется, за это приходится платить даже хорошим людям, срываются покровы с их частной жизни. Но в конечном счете выигрывает общество.

— Значит, вы не считаете, что репортеры прошлого были лучше сегодняшних?

— Они не только не были лучше, но большинство из них не обладали жесткостью и беспристрастностью по отношению к властям, готовностью пострадать за правду — неотъемлемыми качествами современного первоклассного журналиста. Конечно, тогдашние репортеры соответствовали меркам своего времени, и лишь немногие составляли исключение. Но даже они, будь они сейчас живы, смутились бы, узнав, что их канонизировали.

Купер лукаво прищурился.

— Канонизировали?

— Ну да. А разве ты не знаешь, что мы, преданные делу журналисты, относимся к своему ремеслу как к религии? В банальные слова — скажем, “новости” — мы вкладываем священный смысл. Мы служим мессы по “золотому веку телевидения”, который, естественно, остался в прошлом, и канонизируем самых ярких журналистов. На Си-би-эс поклоняются своему святому — Эду Мэрроу, который, несомненно, был выдающейся фигурой. Но Эду были присущи и человеческие слабости, о которых легенда почему-то умалчивает. В конце концов на Си-би-эс появится святой Кронкайт, хотя, боюсь, Уолтеру придется для этого умереть. Живому человеку такое не по силам. Пока что это относится только к Си-би-эс, старейшей телестанции. Но со временем и другие телестанции, помоложе, создадут своих святых — на Эй-би-си это непременно будет святой Арледис. Ведь именно Рун внес самый крупный вклад в создание телестанции новостей в ее современном виде.

Дядюшка Артур поднялся.

— Мой дорогой Тедди, разговор с тобой был очень поучительным. Но я должен возвращаться к полновластному хозяину нашей жизни — телефону.

…К концу дня Дядюшка Артур сообщил, что пятьдесят восемь его “самых толковых и способных” готовы приступить к работе в понедельник утром.

Глава 2

В воскресенье, рано утром, “Лирджет-55” вошел в воздушное пространство провинции Сан-Мартин в малонаселенном районе сельвы, или перуанских джунглей. На борту самолета Джессика, Николае и Энгус все еще спали в гробах.

После пяти часов пятнадцати минут полета из Опа-Локки самолет приближался к пункту своего назначения — взлетно-посадочной полосе в Сионе, проложенной в предгорьях Анд. Было 4.15 утра по местному времени.

В тускло освещенной кабине самолета оба пилота, подавшись вперед, напряженно всматривались в темноту. Самолет находился на высоте трех с половиной тысяч футов над уровнем моря, но лишь тысяча футов отделяла его от джунглей. А впереди, на небольшом расстоянии, маячили горные хребты.

Восемнадцать минут назад они оставили в стороне “постоянный” воздушный путь с его радиолокационными сигналами и для обнаружения посадочной полосы включили аэронавигационное устройство, обладающее колоссальной степенью точности. По мере приближения к взлетно-посадочной полосе они ожидали увидеть условный световой сигнал с земли.

Самолет значительно сбавил скорость, однако она все еще превышала 300 узлов.

Второй пилот, сидевший за штурвалом, первым заметил световой сигнал. Всего лишь три белые вспышки. Однако Фолкнер успел задать самолету нужное направление, и теперь не спускал глаз со стрелки компаса.

Капитан Андерхилл, заметивший свет чуть позднее Фолкнера, взялся за рацию и на условленной частоте передавал зашифрованные позывные на испанском языке: “Внимание, друзья на Хуальяге. Говорит самолет “Дорада”. Везем груз Писарро”.

Андерхилл заранее во время переговоров по чартерному рейсу получил текст позывных. Сигнал сработал, и в ответ прозвучало: “Мы ваши друзья на земле. Ждем вас. “Дорада” может приземлиться. Ветра нет”.

Разрешение на посадку их обрадовало, но не сообщение об отсутствии ветра, который бы мог помочь тяжелому “55-ЛР” затормозить. Как только Андерхилл подтвердил получение сигнала, вновь замигал свет. Через несколько минут над грунтовой посадочной полосой зажглись три прожектора. Андерхилл, который прилетал сюда уже в третий раз, не сомневался, что и полевую рацию, и переносные прожекторы доставили сюда на одном и том же грузовике. Наличие сложной технической аппаратуры его не удивляло? Здесь частенько приземлялись перевозчики наркотиков, и воротилы наркобизнеса не скупились на дорогостоящее оборудование.

— Я сам посажу самолет, — сказал Андерхилл, и второй пилот отпустил штурвал.

Все еще на высоте тысячи футов Андерхилл описал круг над слабо освещенной посадочной полосой, с тем чтобы точно рассчитать свои действия. Он знал как и то, что им понадобится каждый фут земли, так и то, что взлетно-посадочная полоса проложена между зарослями деревьев и кустарника, а значит, точка приземления должна быть выбрана безукоризненно. Вполне удовлетворенный, он пошел на снижение параллельно посадочной полосе, “положив” самолет на подветренную сторону.

Рядом с ним Фолкнер проверял исправность посадочного механизма. Когда вспыхнула надпись “выпуск шасси”, раздался гул опускающихся “ног”. Они развернулись и “легли” на надветренную сторону — тут же загорелись три зеленых бортовых опта. Наконец посадочные передние огни прорезали темноту, и Андерхилл сбавил скорость до 120 узлов. Он предпочел бы совершить посадку при дневном освещении, но у них было слишком мало топлива, чтобы кружить в воздухе до рассвета. Посадочная полоса стремительно приближалась, и тут Андерхилл понял, что они еще слишком высоко. Он сбросил обороты двигателя. Теперь до земли оставалось пятьдесят футов. Дроссель опущен до конца, двигатель выключен, нос поднят кверху почти вертикально. Вот оно! Подпрыгнув на ухабе, они коснулись неровной земли. Андерхилл блокировал руль, чтобы их не занесло в сторону; в свете посадочных огней деревья казались размытыми темными пятнами. Толчок назад.., тормоз! Они уже миновали центральный прожектор и замедляли ход. Успеют ли они затормозить? Полоса вот-вот кончится, но они уже почти остановились. Они должны были добиться и добились своего.

— Отлично, — сказал Фолкнер.

Он недолюбливал Андерхилла: его шеф был эгоистичен, черств и кичлив. Но это не мешало ему оставаться первоклассным пилотом.

Когда Андерхилл, развернув самолет, стал выруливать обратно, к началу взлетно-посадочной полосы, они заметили грузовик и группу снующих возле него людей. За грузовиком чуть поодаль стояла покосившаяся хибара, рядом с ней — с десяток металлических баков.

— Наше топливо, — сказал Андерхилл, указав на баки рукой. — Вот те ребята помогут тебе заправиться, и постарайся побыстрее, я хочу убраться отсюда с первыми лучами солнца.

Следующим и основным пунктом их назначения была Богота, Колумбия.

Перелет обещал быть коротким и легким — главное взлететь. Кроме того, Андерхилл знал, что этот район джунглей был “ничейной” зоной — за него сражались то “Сендеро луминосо”, то перуанская армия, а иногда даже правительственная полиция по борьбе с терроризмом. Все эти силы отличались чрезвычайной жестокостью, а поэтому задерживаться в этом местечке было крайне нежелательно. Поскольку пассажиры должны были сойти здесь, Андерхилл жестом велел Фолкнеру открыть дверь из кабины в салон.

Мигель, Сокорро, Рафаэль и Баудельо вздохнули с облегчением, когда шасси самолета, спускавшегося в темноте, коснулись земли. Но с облегчением пришло и осознание того, что начинается новый этап операции. Баудельо, следивший за гробами, снизил дозу снотворного, поскольку гробы скоро вскроют и вынут оттуда его пациентов, как он мысленно продолжал их называть.

Через несколько минут самолет остановился, двигатели стихли, и Фолкнер пошел открывать дверь. По сравнению с салоном самолета, где поддерживалась определенная температура, живой воздух оказался неожиданно душным и влажным.

Участники операции начали друг за другом сходить по трапу, и сразу стало ясно, что Мигель и Сокорро пользуются среди них наибольшим вниманием и уважением. Очевидно, такой прием был оказан им потому, что Мигель был главарем, а Сокорро представляла “Сендеро луминосо”.

Группа встречавших состояла из восьми мужчин. Даже в темноте, при слабом освещении, видно было, что это крестьяне — крепкие, коренастые, со смуглыми, обветренными лицами. Самый молодой на вид выступил вперед и скороговоркой представился: его звали Густаво.

— Tenemos ordenes de ayudarle cuando lo necesite, senor.[49] — И, повернувшись к Сокорро, Густаво добавил с поклоном:

— Сеньора, ваши узники поедут в Нуэва-Эсперансу. Путь составляет девяносто километров, большей частью по реке. Лодка готова.

Выходя из самолета, Андерхилл услышал эти слова.

— Каких это узников надо везти девяносто километров на лодке?

Мигелю вовсе не улыбалось, чтобы Андерхилл узнал название места, куда они направляются. Он и так уже достаточно долго терпел этого нахального пилота; сейчас он припомнил, как в Тетерборо тот встретил их словами: “Вы опоздали, черт побери!”, да и потом, во время полета, во всем его поведении сквозила враждебность. Теперь, будучи хозяином положения, Мигель презрительно бросил:

— Не твоего ума дело.

— Все, что происходит на борту этого самолета, — мое дело, — огрызнулся Андерхилл. И он взглянул на гробы. До сих пор он внушал себе, что чем меньше будет о них знать, тем лучше. Сейчас же, руководствуясь скорее инстинктом самосохранения, чем здравым смыслом, он решил выяснить все до конца, чтобы обезопасить себя в будущем. — Что там?

Не обращая внимания на летчика, Мигель приказал Густаво:

— Скажи людям — пусть выгружают гробы осторожно, не слишком трясут и не ставят на землю.

— Нет! — раздался возглас Андерхилла. Он загородил вход в самолет. — Вы не вынесете гробы, пока не ответите на мой вопрос.

От жары по его лысине и лицу струился пот.

Мигель встретился глазами с Густаво и кивнул. Тут же произошло какое-то движение, раздался металлический лязг, и Андерхилл увидел нацеленные на него дула шести автоматов — их уже сняли с предохранителей и взвели курки.

Оторопев и испугавшись, летчик воскликнул:

— Да Бог с вами, ладно! — Он быстро перевел взгляд на Мигеля. — Твоя взяла. Дай нам только заправиться, и мы уберемся отсюда.

Пропустив эту просьбу мимо ушей, Мигель прорычал:

— Отодвинь задницу от двери!

Андерхилл повиновался, Мигель кивнул еще раз, люди опустили дула, и четверо вошли в самолет за гробами. Второй пилот помог им снять ремни, затем гробы по одному выгрузили и перенесли в небольшую хижину. Баудельо и Сокорро вошли туда следом.





Прошло полтора часа с момента посадки самолета, и сейчас, когда до восхода солнца оставались считанные минуты, четко стала видна взлетная полоса и местность вокруг. За время стоянки в самолет перекачали горючее из запасных цилиндров с помощью портативного насоса. Андерхилл искал Мигеля, чтобы сообщить ему об отлете.

— Мигель вместе с остальными находится в хижине, — сказал ему Густаво.

Андерхилл направился туда. Дверь хижины была приоткрыта; услышав голоса, пилот распахнул ее настежь. И застыл на пороге, потрясенный увиденным.

На грязном полу хижины сидели три человека, привалившись к стене, головы у них бессильно висели, рот был приоткрыт — они были живы, но находились в коматозном состоянии. Два гроба, вынесенные из самолета, — уже без крышек и пустые, — подпирали сидевших с двух сторон, чтобы они не упали. Освещением служила единственная керосиновая лампа.

Андерхилл мгновенно догадался, кто были эти трое. Не понять этого было нельзя. Он каждый день слушал последние известия по американскому радио и читал американские газеты, которые покупал в аэропортах и заграничных отелях. Да и средства массовой информации Колумбии сообщали о похищении семьи известного американского телеобозревателя.

Страх, леденящий душу страх охватил Дениса Андерхилла. Ему и раньше доводилось ходить по лезвию бритвы, так как этого не мог избежать ни один пилот, выполнявший чартерные рейсы в Латинскую Америку и из нее. Но никогда еще он не был замешан в столь чудовищном злодеянии. В ту же секунду ему стало ясно, что, если в США станет известно, какую он сыграл роль в переброске этих людей сюда, ему уготовано пожизненное заключение.

Он чувствовал на себе взгляды тех, кто находился в хижине, — троих мужчин и женщины, его бывших пассажиров. Их, видимо, тоже напугало его появление.

В этот момент женщина, сидевшая на полу, очнулась. Она слегка приподняла голову. Ее глаза, устремленные прямо на Андерхилла, прояснились, и она беззвучно пошевелила губами. Затем с усилием прошептала:

— Помогите.., пожалуйста, помогите.., скажите кому-нибудь…

Взгляд ее тотчас помутился, и голова упала на грудь. Из дальнего конца хижины к Андерхиллу метнулась фигура. Это был Мигель. Взмахом руки, сжимавшей пистолет, он указал на дверь.

— Вон отсюда!

Андерхилл вышел в джунгли, Мигель с пистолетом — за ним.

— Я могу прикончить тебя прямо здесь, — процедил Мигель. — Никто и ухом не поведет.

У Андерхилла внутри как будто все окаменело. Он пожал плечами.

— Ты и так меня прикончил, ублюдок. Ты втянул меня в эту историю с похищением, и теперь мне все едино.

Его взгляд упал на пистолет Макарова — предохранитель был снят. “Ну что ж, чему быть, того не миновать”, — подумал он. Он и раньше попадал в передряги, но из этой, похоже, ему не выбраться. Андерхилл знавал головорезов вроде этого Паласиоса, или как там его. Человеческая жизнь не стоила для них ломаного гроша, для таких прикончить человека — раз плюнуть.

Он надеялся, что парень выстрелит в упор. Тогда все произойдет быстро и безболезненно… Ну что же он тянет? Внезапно, хотя Андерхилл и подготовил себя к смерти, им овладел панический ужас. И невзирая на то что с него градом лил пот, его начала бить дрожь. Он открыл было рот, чтобы взмолиться о пощаде, но рот тут же наполнился слюной, и Андерхилл не смог выговорить ни слова.

Однако человек, наставивший на него дуло, почему-то колебался.

А Мигель и в самом деле колебался. Если он пристрелит пилота, тогда надо пристрелить и второго, значит, самолет не улетит, а это уже никому не нужное осложнение. Мигель знал также, что у колумбийца, которому принадлежал самолет, есть друзья в “Медельинском картеле”. Владелец самолета мог поднять шум…

Мигель поставил пистолет на предохранитель и произнес угрожающе:

— Может, тебе просто показалось, что ты что-то видел? А? Или ты все-таки ничего не видел во время путешествия?

Андерхилла осенило: как он сразу не догадался — ему же дают шанс. И он, задыхаясь, торопливо произнес:

— Конечно, не видел. Ничегошеньки.

— А теперь выметайся отсюда со своим паршивым самолетом, — рявкнул Мигель, — и прикуси язык. Если потреплешься, из-под земли достану и убью, даю слово. Понял?

Вздрогнув от облегчения и осознав, что впервые он был на волосок от смерти и что Мигель пригрозил ему не шутя, Андерхилл кивнул, что все понял. Затем повернулся и зашагал к взлетной полосе.





Утренний туман и рваные облака висели над джунглями. Прорезая их, самолет набирал высоту. Солнце, поднимавшееся в туманной дымке, предвещало знойный, влажный день для тех несчастных, что остались на земле.

Андерхилл автоматически выполнял то, что требовалось, поглощенный мыслями о будущем.

Он был уверен, что Фолкнер, сидевший рядом, не видел похищенных Слоунов и ничего не знает о роли Андерхилла в этом деле и о том, что произошло несколько минут назад. Пусть так все и будет. Тогда Фолкнер сможет присягнуть, что и Андерхилл не знал.

А это чрезвычайно важно: когда Андерхиллу учинят допрос — а этого ему наверняка не избежать — он будет утверждать: “Я ничего не знал!” С начала до конца он ничего не знал о Слоунах.

Поверят ли ему? Возможно, и не поверят, но это не важно, — Андерхилл начал постепенно успокаиваться. Покуда не отыщется свидетель, способный доказать обратное, это не будет иметь никакого значения.

Он вспомнил про обратившуюся к нему женщину. Кажется, по радио сообщали, что ее зовут Джессика. А вот она не вспомнит его? Не сумеет ли потом опознать? Судя по тому, в каком она была состоянии, — вряд ли. Да и живой-то ей из Перу, пожалуй, не выбраться.

Он подал знак Фолкнеру сменить его у пульта. И откинулся в кресле — на лице его появилось слабое подобие улыбки.

Андерхиллу ни на секунду не пришла в голову мысль, что Слоунов могут спасти. Не собирался он и сообщать властям, кто и где их держит.

Глава 3

Не прошло и трех дней, как группа поиска на Си-би-эй добилась существенных результатов.

В Ларчмонте в качестве одного из похитителей семьи Слоуна, возможно, даже возглавившего операцию, был опознан известный колумбийский террорист Улисес Родригес.

В воскресенье утром, как и было обещано накануне, карандашный портрет Родригеса, сделанный двадцать лет назад его однокашником в университете Беркли, был доставлен в Си-би-эй. Карл Оуэне, раскрывший имя Родригеса благодаря своим связям в Боготе и в Иммиграционной службе США, получил рисунок в руки и отправился с ним в Ларчмонт. С ним была операторская группа и срочно вызванный корреспондент из Нью-Йорка.

Оуэне попросил корреспондента показать перед камерой шесть фотографий бывшей учительнице Присцилле Ри, свидетельнице похищения на автомобильной стоянке у супермаркета. Одна из них была фотокопией изображения Родригеса, остальные пять были изъяты из досье сотрудников телестанции, имевших внешнее сходство с Родригесом. Мисс Ри без колебаний указала на Родригеса.

— Вот он. Это он крикнул, что они снимают фильм. Здесь он выглядит моложе, но это он. Я узнаю его где угодно. — Затем добавила:

— Мне показалось, что он у них главный.

Пока что этой информацией владела только Си-би-эй. (Разумеется, никому не было известно, что Улисес Родригес использовал псевдоним Мигель, а во время перелета в Перу назвался Педро Паласиосом. Однако это не имело значения, поскольку в арсенале любого террориста было несколько имен.) В воскресенье поздно вечером четверо из группы поиска — Гарри Партридж, Рита Эбрамс, Карл Оуэне и Айрис Иверли — провели совещание. Оуэне, справедливо гордившийся своей заслугой, настаивал, чтобы сообщить об открытии в выпуске “Вечерних новостей” в понедельник.

Партридж колебался, но Оуэне с жаром доказывал:

— Слушай, Гарри, пока этой информацией владеем только мы. Мы же всех переплюнули. Если мы выйдем в эфир завтра, все остальные лишь подхватят эстафету, и им, в том числе “Нью-Йорк тайме” и “Вашингтон пост”, придется скрепя сердце воздать нам должное. Но если будем тянуть, весть о Родригесе просочится наружу, и мы упустим первенство. Ты не хуже меня знаешь — у людей языки длинные. Эта женщина из Ларчмонта, Ри, может рассказать кому-нибудь, и пойдет, и пойдет! Даже наши могут проболтаться, и тогда информацию может перехватить другая телестанция.

— Я того же мнения, — сказала Айрис Иверли. — Гарри, ты же хочешь, чтобы я завтра с чем-то выступила. А кроме Родригеса, у меня ничего нового нет.

— Знаю, — сказал Партридж. — Я и сам склоняюсь к этому, но есть несколько причин, чтобы повременить. Я определюсь к завтрашнему дню.

Остальным пришлось этим довольствоваться. Про себя же Партридж решил: Кроуфорд Слоун обязательно должен узнать о том, что им удалось выяснить. Кроуф испытывал такую душевную муку, что любой шаг вперед, пусть и не давший пока конкретного результата, послужит ему утешением. Несмотря на поздний час — а было около десяти вечера, — Партридж отправился к Слоуну домой. Звонить он, разумеется, не мог. Все телефонные разговоры Слоуна прослушивались ФБР, а Партридж еще не был готов предоставить ФБР новую информацию.

Из своего временного личного кабинета Партридж вызвал машину с шофером к главному входу здания.

— Спасибо, что приехал и рассказал, Гарри, — сказал Кроуфорд Слоун, после того как Партридж все ему выложил. — Вы собираетесь выйти с этим завтра в эфир?

— Не уверен. — Партридж высказал все свои соображения “за” и “против”, добавив:

— Утро вечера мудренее.

Они сидели в гостиной со стаканами в руках, где всего четыре вечера назад, подумал Слоун, и сердце его сжалось, он, вернувшись с работы, разговаривал с Джессикой и Николасом.

Когда Партридж входил, агент ФБР вопросительно на него посмотрел. Сегодня он подменял Отиса Хэвелока, проводившего вечер с семьей. Но Слоун решительно закрыл дверь из гостиной в холл, и двое коллег разговаривали приглушенными голосами.

— Каково бы ни было твое решение, — сказал Слоун, — я его поддержу. Как ты думаешь, тебе еще не пора вылетать в Колумбию?

Партридж отрицательно покачал головой:

— Пока нет. Пойми: Родригес наемник. Он орудует по всей Латинской Америке и Европе. Поэтому я должен еще кое-что выяснить, в частности, где проводится эта операция. Завтра я опять засяду за телефон. Остальные тоже.

В первую очередь Партридж намеревался позвонить адвокату, связанному с организованной преступностью; Партридж говорил с ним в пятницу, но тот до сих пор не перезвонил. Интуиция подсказывала Партриджу, что Родригес, как и всякий, кто действует подобным образом на территории США, должен непременно войти в контакт с преступными кругами.

Когда Партридж уходил, Слоун положил ему руку на плечо.

— Гарри, дружище, — сказал он взволнованно, — я убедился, что ты моя единственная надежда вернуть Джессику, Никки и отца. — Он с сомнением помолчал, затем продолжал:

— Да, было время, когда мы с тобой разошлись, и если в том есть моя вина, прости. Но как бы то ни было, я просто хочу, чтобы ты знал: все, чем я дорожу в этом мире, в твоих руках.

Партридж хотел сказать что-нибудь в ответ, но не нашел подходящих слов. Он лишь несколько раз кивнул, тронул Слоуна за плечо и пробормотал:

— Спокойной ночи.

— Куда ехать, мистер Партридж? — спросил шофер Си-би-эй.

Было около полуночи, и Партридж устало ответил:

— В отель “Интер-континентл”, пожалуйста. Откинувшись на спинку сиденья, Партридж вспомнил прощальные слова Слоуна и подумал: “Да, я тоже знаю, что такое терять или бояться потерять любимого человека”. В его жизни сначала — давным-давно — это была Джессика, хотя обстоятельства, при которых это случилось, не шли ни в какое сравнение с нынешней отчаянной ситуацией Кроуфа. Потом Джемма…

Он отогнал эту мысль. Нет! Он ни за что не будет думать сегодня о Джемме. Последнее время воспоминания о ней не дают ему покоя.., они словно наваливаются на него вместе с усталостью.., и всегда причиняют боль.

Он заставил себя вернуться мыслями к Кроуфу, который страдал не меньше Джессики, да еще терзался тем, что потерял сына. Партридж так и не испытал отцовского чувства. Хотя предполагал, что утрата ребенка способна причинить невыносимую муку, может быть, самую невыносимую в жизни. Они с Джеммой хотели детей… Он вздохнул… Джемма, милая.

Он больше не сопротивлялся.., машина плавно катила к Манхэттену.., расслабившись, он предался воспоминаниям.

После простой церемонии бракосочетания в Панаме, когда они с Джеммой стояли перед ним и искренне клялись выполнять супружеский долг, Партридж навсегда уверовал в то, что скромные свадьбы служат началом более крепких брачных союзов, чем пышные, богатые пиршества, которые, как правило, оканчивались разводом.

Хотя это было личное и субъективное мнение, основанное главным образом на его собственном житейском опыте. Первый брак Партриджа, заключенный в Канаде, начинался с “белой свадьбы” по всем правилам: подружки невесты, несколько сотен гостей, венчание в церкви — все по настоянию матери невесты; сему предшествовали “театральные” репетиции, лишавшие смысла саму церемонию. В результате ничего из этого не вышло, за что Партридж винил — по крайней мере наполовину — себя самого, а риторический обет верности — “пока смерть не разлучит нас” — исчерпал себя через год, когда по обоюдному согласию супруги предстали перед судьей.

Напротив, брак с Джеммой, начавшийся столь невероятным образом — на борту самолета папы, — креп по мере того, как росла их любовь. Никогда в жизни Партридж не был так счастлив.

Он продолжал работать корреспондентом в Риме, где иностранные журналисты, по определению коллеги из Си-би-эй, “жили по-королевски”. Сразу по возвращении из поездки Партридж и Джемма сняли квартиру в palazzo[50] XVI века, между лестницей на площади Испании и фонтаном Треви. В квартире было восемь комнат и три балкона. В те времена, когда телестанции тратили деньги, не задумываясь о завтрашнем дне, корреспонденты сами подыскивали себе жилье и подавали счета на оплату. С тех пор многое изменилось: бюджеты сократились, и бухгалтеры стали править бал, теперь телестанции сами обеспечивали сотрудников квартирами попроще и подешевле.

А тогда, взглянув на их первый дом, Джемма воскликнула:

“Гарри, mio amore[51], это же настоящий рай. А я этот рай усемерю”. И она сдержала слово.

У Джеммы был дар заражать смехом, весельем и жизнелюбием. Кроме того, она умело вела хозяйство и прекрасно готовила. Но вот что ей не удавалось, так это считать деньги и пользоваться чековой книжкой. Когда Джемма выписывала чек, она часто забывала заполнить корешок, поэтому денег на счету было всегда меньше, чем она полагала. Но если она и вспоминала про корешок, то ее подводила арифметика — она путала сложение с вычитанием; так что Джемма и банк страдали несовместимостью.

— Гарри, tesoro[52], в банкирах совсем нет нежности, — пожаловалась она как-то после сурового выговора от управляющего банком. — Они.., как это по-английски?

— “Прагматики”, подойдет? — подсказал он, забавляясь.

— Ой, Гарри, какой же ты умный! Да, — закончила Джемма решительно, — банкиры — ужасные прагматики.

Партридж легко нашел решение. Он стал сам регулировать семейный бюджет, что было минимальной данью тем милым новшествам, которые появились в его жизни.

Но Джемма обладала и другой особенностью, требовавшей более деликатного подхода. Она обожала машины — у нее была старенькая “альфа-ромео”, — но, как многие итальянцы, водила чудовищно. Иногда, сидя рядом с Джеммой в “альфа-ромео” или в его “БМВ”, которую она тоже любила водить, он зажмуривался от страха, но всякий раз им удавалось уцелеть, и он сравнивал себя с кошкой, потерявшей одну из своих девяти жизней.

Когда жизней осталось всего четыре, он решил попросить Джемму больше не садиться за руль.

— Я слишком люблю тебя, — уговаривал он ее. — Когда мы расстаемся, меня мучает страх: я до смерти боюсь, что ты попадешь в аварию и пострадаешь.

— Но, Гарри, — запротестовала Джемма, не понимая, о чем идет речь, — я же осмотрительный, prudente[53] водитель.

Партридж не стал продолжать спор, однако время от времени вновь касался этой темы, уже изменив стратегию, мол, Джемма действительно осторожна, но он сам просто псих. Однако все, чего ему удалось добиться, так это условного обещания:

— Mio amore, как только я забеременею, ни за что не сяду за руль. Клянусь тебе.

Это было лишним подтверждением того, как им обоим хотелось детей.

— Не меньше троих, — объявила Джемма сразу после свадьбы, и Партридж согласился.

Партриджу приходилось периодически уезжать из Рима по заданию Си-би-эй. Джемма же продолжала работать стюардессой. Однако вскоре стало очевидно, что так они почти не могут бывать вместе, поскольку иногда не успевал Партридж вернуться из командировки, как улетала Джемма, и наоборот. Джемма решила, что ради семейной жизни прекратит летать.

К счастью, когда она сообщила, что собирается уйти из “Алиталии”, ей нашли работу на земле, и теперь она постоянно находилась в Риме. И Джемма, и Партридж были счастливы, что могли проводить вместе гораздо больше времени. Они с наслаждением бродили по Риму, окунаясь в его тысячелетнюю историю, о которой Джемма знала целую кучу всякой всячины.

— Император Август — приемный сын Юлия Цезаря — создал пожарную команду из рабов. Но разразился большой пожар, с которым рабы не сумели справиться, тогда он избавился от них и нанял в качестве пожарных свободных, vigiles[54] граждан, которые служили лучше. А все потому, что свободные люди хотят тушить пожары.

— Это правда? — с сомнением спросил Партридж. В ответ Джемма лишь улыбнулась; Партридж проверил эти сведения и убедился, что она не ошиблась: свободных граждан наняли пожарными в VI веке нашей эры. А некоторое время спустя, когда Партридж освещал симпозиум, посвященный теме свободы и проходивший в Риме под эгидой ООН, он искусно вплел историю о древней пожарной команде в свой репортаж для Си-би-эй. В другой раз она поведала:

— Сикстинская капелла, где выбирают нового папу, была названа в честь папы Сикста IV. Он разрешил открывать в Риме публичные дома и имел сыновей, причем одного от родной сестры. Троих из своих сыновей он возвел в кардиналы.

Или:

— Наша знаменитая Испанская лестница — Scala di Spagna — названа неверно. Ей следовало называться Scaia di Francia[55]. Лестницу предложили выстроить французы, так как некий француз завещал на это деньги. А на том месте — раз! — оказалось испанское посольство. Испания не имеет к этой лестнице никакого, никакого отношения, Гарри.

Когда позволяли время и работа, Партридж и Джемма путешествовали — Флоренция, Венеция, Пиза. Однажды, когда они возвращались поездом из Флоренции, Джемма побледнела и несколько раз, извинившись, выходила в туалет. Партридж забеспокоился, но она не придала своему состоянию особого значения.

— Вероятно, я что-то не то съела. Не волнуйся. В Риме, сойдя с поезда, Джемма пришла в себя, и на следующий день Партридж, как обычно, отправился в бюро Си-би-эй. Однако вечером, придя домой, он с удивлением обнаружил на столе, накрытом к ужину, рядом со своей тарелкой блюдечко с ключами от “альфа-ромео”. Когда он спросил, в чем дело, Джемма, слегка улыбаясь, ответила:

— Обещания надо выполнять.

Сначала он не сообразил, о чем идет речь, затем, вскрикнув от радости и переполнявшей его любви, вспомнил ее слова: “Как только забеременею, ни за что не сяду за руль”.

Глаза Джеммы наполнились слезами счастья. Через неделю из Отдела новостей Си-би-эй пришло сообщение, что римская командировка Партриджа прерывается, так как он назначен на более высокую должность старшего корреспондента в Лондоне.

Прежде всего он подумал о том, как к этой перемене отнесется Джемма. Его тревога оказалась напрасной.

— Это же прекрасно, Гарри, саго, — сказала она. — Я обожаю Лондон. Я летала туда “Алиталией”. Мы чудно там заживем.

— Приехали, мистер Партридж.

Партриджу показалось, что он только на минуту закрыл глаза, но они уже успели доехать до Манхэттена и остановились на Сорок восьмой улице у входа в “Интер-континентл”. Он поблагодарил шофера, пожелал ему спокойной ночи и вошел в отель.

Поднимаясь в лифте, он понял, что уже понедельник — начиналась неделя, которая могла стать решающей.

Глава 4

Джессика изо всех сил боролась с оцепенением, она пыталась стряхнуть сонливость и сообразить, что происходит, но ей это плохо удавалось. В минуты прояснения она видела людей и ощущала собственное тело, то есть боль, неудобство, тошноту и сильную жажду. В такие моменты ее охватывала паника, в голове колотилась только одна мысль: “Никки! Где он? Что случилось?” Затем все вдруг куда-то уплывало, заволакивалось туманной дымкой, мозг отказывался подчиняться, и она даже не понимала, кто она. Она словно опускалась в вязкую, темную жидкость.

Однако, периодически погружаясь в забытье и вновь приходя в сознание, она все же фиксировала в памяти обрывочные впечатления. Она чувствовала, что какой-то предмет исчез с ее руки, и в той точке, где он находился, теперь пульсировала боль. В минуты просветления она вспоминала, что кто-то помог ей встать оттуда, где она лежала, потом под руки — она еле волочила ноги — ее привели и посадили сюда, кажется, на что-то гладкое. Она сидела, привалившись спиной к чему-то твердому, но никак не могла понять, к чему именно.

В минуты прояснения ее снова захлестывал панический страх, и тогда она твердила себе: “Не теряй самообладания!” Она знала: это сейчас главное.

Но одно воспоминание было отчетливым: внезапно возникшее перед ней лицо человека. Его образ прочно врезался ей в память. Высокий, лысоватый, держится прямо и уверенно. Именно это впечатление уверенности побудило ее заговорить с ним, попросить о помощи. Она видела, как он вздрогнул при звуке ее голоса, — это тоже задержалось в памяти после того, как человек исчез. Но расслышал ли он ее мольбу? Вернется ли, чтобы помочь?.. О Господи. Кто знает?!

Сейчас.., к ней вновь вернулось сознание. Уже другой человек склонился над ней… Стоп! Она видела его раньше, узнала это мертвенно-бледное лицо… Да! Всего несколько минут назад она отчаянно сопротивлялась, зажав в руке нож, она полоснула его по лицу, увидела, как брызнула кровь… Но почему крови уже нет? Когда он успел наложить повязку?

В сознании Джессики долгий период забытья не зафиксировался…

Этот человек был врагом. Она вспомнила: он что-то сделал с Никки… О, как она его ненавидела!.. Бешеная ярость спровоцировала выброс адреналина — она опять могла двигаться: протянула руку и сорвала пластырь. Ее ногти впились мужчине в щеку, сорвали с раны корочку.

Вскрикнув от неожиданности, Баудельо отскочил от Джессики. Приложил руку к щеке и увидел, что она в крови… Вот сволочная баба! Опять расцарапала ему лицо. Все это время он непроизвольно думал о себе как о враче, а о ней — как о пациентке, но не сейчас! В злобе он сжал кулак и изо всей силы ударил ее.

В следующее мгновение он уже раскаивался: ведь он намеревался выяснить, на какой стадии выхода из забытья находятся похищенные, — до сих пор все шло нормально: пульс и дыхание были удовлетворительными. Женщина, похоже, приходила в сознание быстрее остальных. “Она только что это продемонстрировала”, — подумал он с грустной иронией.

Разумеется, последствия будут для них мучительными, он знал это по опыту анестезиолога. Искаженное ощущение реальности, которое скорее всего повлечет за собой депрессию, онемелость членов, сильные головные боли и наверняка тошноту. В общем, все симптомы тяжелого похмелья. Скоро каждому из них надо будет дать воды, он за этим проследит. Однако еды никакой, по крайней мере до тех пор, пока они не доберутся до следующего пункта назначения. Про себя Баудельо назвал его адовым лагерем.

Рядом с ним возникла Сокорро, и он попросил ее принести воды. Она кивнула и отправилась на поиски. Баудельо знал, что — как это ни странно — питьевая вода в этих почти безлюдных, дождливых джунглях является проблемой. Многочисленные ручьи и реки отравлены серной кислотой, керосином и прочими побочными продуктами, используемыми при переработке листьев кокаинового куста в кокаиновую пасту. Кроме того, можно подхватить малярию или тиф, поэтому даже нищие крестьяне пьют безалкогольные напитки или пиво, а если воду, то кипяченую.

Мигель вошел в хижину в момент, когда Джессика вцепилась в Баудельо, и слышал, о чем Баудельо попросил Сокорро. Он крикнул ей вслед:

— Раздобудь какие-нибудь веревки и свяжи им всем руки за спиной. — Затем, повернувшись к Баудельо, Мигель приказал:

— Готовь заложников к переезду. Сначала поедем на грузовике, потом все пойдут пешком.

Джессика все слышала — она уже только притворялась, что находится без сознания.

Удар Баудельо сослужил ей хорошую службу. Болевой шок вывел ее из состояния полузабытья. Она уже понимала, кто она, и постепенно к ней возвращалась память. Но, повинуясь инстинкту самосохранения, она молчала, Несколько минут назад она испугалась и запаниковала, но сейчас должна постараться рассуждать спокойно. Во-первых, где она? Как сюда попала?

Постепенно приходили ответы… Помять восстанавливала все: супермаркет, сообщение — конечно же, ложное — о том, что Кроуфорд попал в аварию. Автостоянка, где их грубо захватили: ее, Никки и…

Никки. Все ли с ним в порядке? Где он сейчас? Все еще стараясь контролировать свои мысли, она вспомнила, что в какой-то момент увидела Никки привязанным к кровати… Энгуса тоже. Бедный Энгус. Она еще сцепилась тогда с этим типом и порезала ему лицо… Она по-прежнему там же? Вряд ли. Важнее знать, с ней ли Никки. Чуть приоткрыв глаза и не поднимая головы, она ухитрилась осмотреться по сторонам.

Слава Богу, Никки рядом. Он зевал и то открывал, то закрывал глаза.

А Энгус? Энгус сидел за Никки с закрытыми глазами, ко видно было, что он дышит.

Спрашивается, зачем их всех захватили? Она решила, что с ответом на этот вопрос надо повременить.

Вопрос более существенный: где они находятся? Оглядевшись по сторонам, Джессика увидела, что они в небольшой полутемной комнате без окон — освещением служила керосиновая лампа. Почему здесь нет электричества? Похоже, они сидели на земляном полу; она почувствовала, что по ней ползают насекомые, но постаралась об этом не думать. Было невыносимо душно и сыро: странно, ведь сентябрь в этом году выдался на редкость прохладный, и перемены погоды не обещали.

Однако.., раз это было другое место — не то, где Никки и Энгус лежали привязанные к кроватям, — то как они сюда попали? Не накачали ли ее наркотиками? Тут она вспомнила кое-что еще: марлевая подушечка, прижатая к лицу после того, как их втолкнули в пикап на стоянке супермаркета.

Что происходило потом, она не помнила, значит, все-таки накачали наркотиками, вероятно, Никки и Энгуса тоже. Сколько времени она находилась в забытьи? Ее размышления прервали голоса…

— Эта дрянь притворяется, — сказал Мигель.

— Знаю, — откликнулся Баудельо. — Она пришла в сознание и думает, она самая хитрая. Она слышала все, о чем мы говорили.

Мигель сильно пнул Джессику в ребра.

— Вставай, сука! Надо идти в другое место. Джессика скорчилась от боли и, поскольку продолжать притворяться уже не имело смысла, подняла голову и открыла глаза. Она узнала обоих мужчин, смотревших на нее сверху вниз: один с раной на щеке, другого она успела заметить в пикапе. Во рту у нее пересохло, голос сел, но ей все же удалось выговорить:

— Вы пожалеете об этом. Вас поймают. И накажут.

— Молчать! — Мигель еще раз пнул ее, уже в живот. — Запомни: открывать рот, только когда тебя спрашивают.

Она услышала, как рядом зашевелился Никки, потом спросил:

— Что случилось? Где мы? — В голосе его звучала та же паника, какую испытала она сама. Ему тихо ответил Энгус:

— Сдается мне, старина, нас похитили какие-то изрядные мерзавцы. Но не падай духом! Крепись! Твой папа отыщет нас.

Джессику еще не отпустила боль от удара сапогом, она почувствовала ладошку на своей руке, и Никки нежно спросил:

— Мамочка, как ты?

От его участия она едва не расплакалась. Повернув голову, она постаралась ободряюще кивнуть, и тут у нее на глазах грубо пнули и Никки. Она с ужасом подумала, как все это может на него подействовать.

— Ты тоже не смей рта открывать, придурок! Запомни это! — рявкнул Мигель.

— Обязательно запомнит, — проговорил Энгус; в голосе его, сухом и надтреснутом, звучало презрение. — Кто же забудет такого храбреца, который может пнуть беззащитную женщину и обидеть ребенка? — Старик попытался встать.

Джессика прошептала:

— Энгус, не надо. — Она понимала, что в их положении ничто не поможет, а грубость только обозлит мучителей.

Энгус, с трудом сохраняя равновесие, поднялся на ноги. Тем временем Мигель, оглядев хижину, схватил толстую ветку, валявшуюся на полу, и, подскочив к Энгусу, принялся осыпать его ударами по голове и по плечам. Старик повалился на спину; один глаз, по которому пришелся удар, закрылся, и Энгус застонал от боли.

— Это всем вам урок! — гаркнул Мигель. — Попридержите языки. — Он повернулся к Баудельо. — Готовь их к переходу.

Сокорро принесла воду в оплетенном кувшине и длинную грубую веревку.

— Прежде им надо дать воды, — сказал Баудельо. И добавил с оттенком раздражения:

— Если хочешь, чтобы они остались живы.

— Сначала свяжите им руки, — приказал Мигель. — Хватит с меня неприятностей.

Он с мрачным видом вышел из хижины. Солнце уже всходило, и влажный зной становился невыносимым.





Джессика все больше недоумевала по поводу того, где же они находятся.

Несколько минут назад ее, Никки и Энгуса вывели, как она теперь видела, из грубо сколоченной хижины и усадили в грязный кузов открытого грузовика среди корзин, ящиков и мешков. Их подвели к грузовику уже со связанными за спиной руками, и несколько человек забросили их в кузов через откидной борт. С полдюжины пестро одетых мужчин, которых можно было бы принять за крестьян, если бы не ружья, влезли следом, за ними влез Порезанный, как окрестила его про себя Джессика, и еще один, которого она мельком видела раньше.

Пока все это происходило, Джессика разглядывала местность, стараясь не упустить ни одной мелочи, но это ничего не дало. Никаких построек поблизости не было — кругом только густые заросли да проселочная дорога, которую и дорогой-то с трудом можно было назвать. Джессика попыталась подглядеть номер грузовика, но его закрывал откидной борт.

Физически Джессика почувствовала себя лучше после того, как ей дали воды. Никки и Энгус тоже сделали по глотку, прежде чем их вывели из хижины, — их напоила девица с кислой физиономией, которую Джессика уже мельком видела, кажется, во время первой схватки с Порезанным.

Передохнув между глотками воды, которой ее поила Сокорро из побитой алюминиевой кружки, Джессика прошептала, взывая к женской солидарности:

— Спасибо за воду. Умоляю вас, скажите, где мы и почему? Реакция была неожиданно резкой. Поставив кружку, женщина отвесила Джессике две звонкие пощечины такой силы, что Джессика едва не упала.

— Ты же слышала приказ, — прошипела женщина. — Silencio![56] Еще слово, и не получишь воды целый день.

После этого Джессика уже не раскрывала рта. Молчали и Никки с Энгусом.

Женщина села в кабину рядом с шофером, и тот завел мотор. Там же сидел человек, пнувший Джессику и Никки, а потом избивший Энгуса. Она слышала, как кто-то назвал его Мигелем, — похоже, он был здесь главным. Грузовик тронулся, подскакивая на ухабах.

Стояла жара — даже в хижине было прохладнее. Со всех градом лил пот. Где же все-таки они находятся? Уверенность Джессики в том, что они находятся в пределах штата Нью-Йорк, таяла с каждой минутой. Она пыталась сообразить, где в это время года может стоять такой зной. Пожалуй, только…

А что, если, размышляла Джессика, она и остальные находились без сознания дольше, чем она предполагала? В таком случае их могли вывезти в гораздо более отдаленные места, на юг — например, в Джорджию или в Арканзас? Чем внимательнее она присматривалась, тем больше убеждалась в том, что это окраины либо Джорджии, либо Арканзаса. Мысль ее удручила, поскольку такой поворот лишал надежды на скорое освобождение.

Пытаясь найти ключ к разгадке, Джессика стала прислушиваться к разговору вооруженных охранников. Она определила, что они говорят по-испански, — этот язык Джессика немного понимала на слух.

— …Проклятый грузовик! У меня болит спина.

— …Почему бы тебе не лечь на эту бабу. Она славная подушка.

— Не стану дожидаться конца путешествия. Тогда ей придется быть начеку…

— …Синчи, эти мерзавцы, пытали моего брата, прежде чем убить…

— …Мы не можем добраться до реки так быстро, как мне хотелось бы. Сельва видит и слышит все…