— Еще совсем мальчишкой я слышал, что про нее говорят, мои школьные товарищи ее знали. Мне тогда лет десять было или одиннадцать. Скорее одиннадцать. Заканчивал начальную школу, если память не изменяет. Вместе с остальными ребятами я раз куда-то пошел. Ее звали Анаис. Она отдавалась всем без разбору. Говорили, у нее это что-то вроде болезни. Все знали, что панталон она не носит. Когда ее спросили — почему, она ответила: «Пока их снимать буду, у кавалера охота может пропасть!» Красивой ее не назовешь, но и безобразной тоже. Единственное, что ее портило, это крупный, приплюснутый, как у негритянки, нос. Но черные глаза сверкали, как звезды, а с полных губ не сходила улыбка. Чувство стыда ей было совершенно незнакомо…
Прерывать свой рассказ Альберу уже не хотелось. Об Анаис он не смел рассказывать никому, кроме Фернанды. Да и то напрасно сделал это. Однажды она его упрекнула: «По-другому ты любить и не умеешь!»
Нужно быть осторожным в выборе слов, иначе его поймут превратно.
— У Анаис были два излюбленных местечка. Одно в самом конце пляжа, рядом с дюнами, где начинаются виноградники. Часто видели, как она бродит вдоль моря. Почти неизменно она носила красную юбку. Всегда одна; мужчины липли к ней как мухи, но появляться в ее обществе не смели. Второе место было возле канала, недалеко от какого-то дома, где сходились две дамбы. Именно там я встретил ее впервые. С ней был рыбак лет восемнадцати, брат моего школьного товарища.
— Она знала, что вы находитесь поблизости?
— Мы прятались. Но иногда, когда они начинали известного рода возню, мы вскакивали и принимались орать. Некоторые кавалеры Анаис приходили в бешенство. Другие, не обращая на нас внимания, продолжали начатое дело. Третьи бросались камнями.
— Это зрелище возбуждало вас?
— Не сразу. Во всяком случае, я не отдавал себе отчета. Мы, мальчишки, пересмеивались, подталкивали друг друга локтями. Но, вернувшись домой, я вспоминал, какой у нее живот и ноги.
— Живот и ноги, и только?
— Да. Пожалуй. Я и сейчас вижу их, залитых солнцем, потому что почти всегда светило солнце. Мои товарищи — лет по четырнадцать — рассказывали, что тоже спали с ней, но я им не верил. Потом узнал, что это правда.
— Вам тоже хотелось последовать их примеру?
— Да. Но я не смел.
— Почему?
— Точно не знаю. Стеснялся. Боялся, что она меня засмеет.
— Еще вопрос. Следовательно, повзрослев, вы по-прежнему продолжали опасаться, как бы женщины не подняли вас на смех?
— Пожалуй, да. Часто. Почти всегда.
— Но вы же знали, что над теми, кто вступает с нею в связь, Анаис не смеется.
Бош задумался.
— Немного терпения — и вы, полагаю, смогли бы овладеть Анаис, не опасаясь, что вас увидят товарищи?
— Я пробовал. Но в последнюю минуту не решался к ней подойти.
— Вам было неприятно видеть, что она отдается другим?
— Наоборот! — чересчур поспешно ответил Альбер.
Профессор и глазом не моргнул. Бош понял, что выдал-таки себя, однако продолжал:
— Когда я видел Анаис, я возбуждался в большей степени, чем после ее ухода. Мне казалось…
— Что именно?
— Не могу объяснить. Было в этом нечто таинственное.
— Вы так никогда и не вступали с ней в интимные отношения?
— Однажды. Много позднее.
Не стоило бы говорить об отце, но профессор смотрел таким же проницательным взглядом, и Альбер не захотел его обманывать. Что же, он расскажет, если потребуется, но в общих чертах, не вдаваясь в подробности. Впрочем, важно, как профессор отреагирует, каков будет его диагноз.
— Так долго ждать пришлось потому, что однажды вечером я увидел отца, который возвращался со стороны канала. Заметив меня, он смутился. Твердой уверенности у меня нет, но мне кажется, он не раз вступал в связь с Анаис.
— И вы рассердились на отца?
— Нет. С чего бы?
— Однако именно это обстоятельство мешало вам искать близости с Анаис?
— Я боялся, что она заговорит со мной.
— Станет сравнивать?
— Не знаю, не думаю, но все стало еще сложнее, чем раньше.
— Вы по-прежнему испытывали влечение к ней?
— Да.
— Вы о ней думали, когда впервые отправились в дом свиданий в Монпелье?
— Да. Представлял себе ее живот, ноги. Каждый раз, посещая это заведение, я старался найти женщину примерно такого же сложения, как Анаис.
— Сколько вам было лет, когда вы вступили в интимные отношения с Анаис?
— Семнадцать. Произошло это случайно. Я не знал, что она лежит за выброшенной на берег баржой. Рыбачьи суда находились далеко в море, видеть нас оттуда не могли. Я к ней подошел и овладел, ни слова не говоря.
— С чувством, злости?
— Откуда вы знаете?
— Вы хотели причинить ей боль?
— Да. Хотел поколотить ее. Я укусил ее за ухо, она засмеялась. Но как-то особенно, не так, как обычно. Позднее, при встречах на набережной или на улице, она всегда смотрела на меня с каким-то удивлением. Именно поэтому я больше не искал с ней встреч. Может, еще и потому, что боялся заразиться дурной болезнью.
— У вас никогда не было венерических заболеваний?
— Лишь однажды.
Надо бы остановиться, но взгляд профессора заставил его забыть о данном себе обещании.
— От жены заразился, — произнес он безразличным голосом.
Присутствующие сделали вид, будто не обратили внимания на последнюю фразу. Только рослый, худой юноша в очках с толстыми стеклами, не поднимая головы, что-то торопливо записывал в блокнот. Остальные довольствовались тем, что время от времени делали пометки. Один из старших сидел, скрестив руки и ноги и опершись о спинку повернутого задом наперед стула, с блуждающей улыбкой, словно в театре, наблюдал за Бошем.
Пожалуй, кроме профессора, именно этот слушатель больше всего занимал Альбера. Ведь и ему самому все происходящее представлялось театром, где надо как следует сыграть, и он боялся сфальшивить. Бош был озадачен, когда один из молодых людей поднялся и молчком, на цыпочках, вышел из зала, как уходят со скучного представления. А может, его кто-то ждал? Или такие истории им знакомы? И нет ли в их распоряжении какого-нибудь способа проверить, насколько он искренен?
Но Бош не хотел выставлять себя в выгодном свете, чего бы это ни стоило. Если он все это время и рассказывал об Анаис, то лишь для того, чтобы, покончив с ней, перейти к жизни в Париже. Довольно об Анаис. Подумают еще, что кроме нее у него в жизни ничего и не было.
— Скажите, господин Бош, когда вы захотели побить эту женщину, вы отдавали себе отчет в своих поступках?
— До меня дошло, что я делаю, лишь когда укусил ее.
— Однако могло дойти и до худшего. Словом, все зависит от того, каков может быть предел.
— Не понимаю, что вы имеете в виду.
— Предположим, вместо того, чтобы укусить ее, вы положили бы ей руку на горло. Что бы вы тогда сделали? Стали душить?
— Конечно, нет.
— Почему вы так уверены?
— Потому что… Не знаю, как объяснить. Совсем не таким образом я хотел сделать ей больно. Думаю, я укусил ее за ухо лишь оттого, что оно оказалось рядом. Я совсем не хотел этого.
— А что бы вы могли с ней сделать?
— Ущипнул бы ее.
— За какое место?
— За живот.
— Зачем? Чтобы отомстить?
— Отомстить — за что?
— За то, что отдавалась другим.
Бош не ответил. Не потому, что не желал отвечать, а потому, что вопрос был столь неожидан, что застал его врасплох.
— Не думаю. Она отдавалась каждому встречному!
— А вы не испытывали подобное желание — укусить, ущипнуть — во время близости с другими женщинами?
— Да. В какой-то степени.
— Когда вам приходилось наблюдать мужчину, выходящего с женщиной из дома свиданий, вы не испытывали ревности?
— Испытывал.
Послышался смешок.
— Наверное, все мужчины таковы?
Почему же он не отвечает профессору? Неужели, сам того не заметив, он сообщил им что-то важное? Неужели он ненормальный? А может, наоборот, он рассказывает им банальности, которые всем оскомину набили?
Встревожась, Альбер начал ерзать на стуле, пытаясь разглядеть по ту сторону лампы в полумраке лица своих слушателей. Профессор беспрестанно курил, затаптывая ногой крохотные окурки.
— Вы обнимали Анаис?
— Мне это и в голову не приходило, — удивленно ответил Бош.
— Вы не испытывали к ней никакого чувства нежности? Вам не хотелось обращаться с ней так, как, к примеру, ваш отец обращался с вашей матерью?
— Нет, никогда.
— И у вас не возникала потребность поговорить с ней?
— Мне хотелось лишь позабавиться.
— С ее телом?
— Да. И еще — услышать ее смех. Хотелось вдвоем с ней выкупаться в море. Нагишом. Мысль эта часто возникала у меня.
— Словом, вы видели в ней животное?
— Меня не интересовало, о чем она думает. Только не надо полагать, что кроме нее я больше ничем не был занят. Слишком уж много мы о ней говорили, словно это самое главное в моей жизни.
Профессор засмеялся. Вместе с ним засмеялись и студенты.
— Да уж наверно. Находилось время и для еды, питья и сна, — шутливо отвечал профессор. — Успели даже степень бакалавра получить.
Шутка развеселила Альбера, и он засмеялся вместе со всеми.
— Верно. Я постарался ничего не упустить, но не надо этому придавать слишком уж большое значение. Бывало, месяцами я о ней даже не думал. А в Париже почти забыл. Лишь вчера вечером, не знаю почему, я снова вспомнил Анаис. Возможно, потому, что в кабинете орлеанского инспектора встретил женщину, чем-то на нее похожую.
— Почему это вас так встревожило?
— Разве я сказал, что был встревожен?
— Вы долгое время об этом думали и пытались понять…
— Что именно?
— Себя понять, самого себя.
— В таком случае, сделать это мне пока не удалось! — пошутил он в свою очередь. — И если буду волноваться из-за всего, о чем мне вот уже сутки твердят, я, пожалуй, и в самом деле свихнусь.
Слова эти прозвучали очень легкомысленно, и профессор понял, что больше из него ничего не вытянешь. Сейчас Бош похож на ребенка, который чересчур возбужден, но продолжает забавляться, чтобы не подать виду, что измучен.
— Вы устали?
— Не очень, хотя последние две ночи мало спал.
Когда психиатр достал карманные часы, студенты поняли, что представление закончено, и многие закрыли свои тетрадки.
— Мы, очевидно, завтра увидимся. А сейчас один из моих ассистентов вас обследует и напишет заключение. После этого, если у вас хватит духу, мы смогли бы продолжить беседу. Полагаю, что раньше второй половины дня судебный следователь вас не ждет.
— Я готов.
Ассистентом оказался полный мужчина довольно высокого роста, сидевший на стуле верхом с видом театрала. У него были небольшие каштановые усики, в петлице синего костюма алела розетка ордена Почетного легиона.
В вестибюле ожидали своей очереди трое — видно, тертые калачи, Альбер их видел накануне во время медицинского осмотра. Неужели их тоже будут расспрашивать обо всем? Они с любопытством посмотрели на Боша, словно пытаясь угадать, что их ожидает. С непринужденным видом Альбер прошел мимо.
— Сюда…
Атмосфера изменилась, когда они очутились в ослепительной белизне клиники, со сверкающими инструментами, какими-то сложными приборами. Ассистент снял пиджак, надел белый халат и вставил в уши стетоскоп. Толстый, заспанный, он походил на нерадивого увальня, который кое-как выполняет постылую работу.
— Раздевайтесь.
Осмотр продолжался около часа. Врач с Альбером не разговаривал, лишь время от времени произносил:
— Ложитесь… Повыше… Встаньте… Дышите… Не шевелитесь… Поднимите правую руку… Протяните левый кулак…
Время от времени он что-то записывал, наклеивал этикетки на пробирки. Что именно он писал, понять было невозможно — какие-то бессмысленные буквы и цифры.
Альбера передали в руки надзирателя. Когда они шли по уже знакомому двору, светило солнце. Арестованный поднял голову и увидел голубой квадрат неба.
Бош обрадовался, что его поместили в ту же камеру, где он был накануне. Он понял, что в тюрьму его не повезут, поскольку пополудни он понадобится судебному следователю. Привыкая к новому положению, он уже не чувствовал себя новичком.
Встреча с профессором не волновала Альбера, ему казалось, что вел он себя как подобает.
Не успел Бош взяться за котелок, как дверь открылась, и надзиратель произнес:
— Ваш адвокат.
Вид у метра Уара был озабоченный. Он не протянул руку и не стал расспрашивать об утреннем осмотре.
— Твоя мать здесь, — сообщил он.
— Ее уже вызвали?
— Нет. Она приехала вчера вечером и успела везде побывать. В настоящую минуту сидит в коридоре возле кабинета судебного следователя. Он ее сейчас примет. Она сама на этом настояла. Не знаю, получит ли она разрешение на свидание сегодня. Думаю, вряд ли. Но, во всяком случае, Базен разрешит ей остаться у него в кабинете, когда мы к нему придем.
— Вы разговаривали с матерью?
— Да.
— Ну, и какое у нее настроение?
В ответ Уар лишь пожал плечами.
— А какое, по-твоему, у нее должно быть настроение?
7
Альбер узнал голос матери, доносившийся из-за двери. Адвокат постучал. Столкнувшись лицом к лицу с матерью, Бош растерялся, не зная, как себя вести. Она сидела у окна напротив судебного следователя. Видно, плакала: в руке скомканный платок. Она не встала, не протянула ему руку, а лишь посмотрела с каким-то испугом, да и то, как показалось Альберу, деланным, и он лишь улыбнулся, проронив:
— Прости, мама.
Сказал, как бы успокаивая мать. Выражение ее лица было почти такое же, как у трактирщика из Энграна. Бош скорее догадался, чем услышал лепет матери:
— Боже мой! Боже мой! Что я тебе сделала?
Оба понимали, что им нечего сказать друг другу, что встреча будет ненужной и мучительной. И Альбер досадовал, что произошла она именно в тот самый день, когда он почувствовал в себе потребность быть откровеннее.
— Вашей матушке очень хотелось повидать вас, — проговорил судебный следователь, — а заставлять ее ждать дня свидания я не мог.
Мадам Бош сокрушенно покачала головой, словно перед ней было чудовище, отпетый преступник.
— Как ты посмел? С твоим-то воспитанием, видя одни лишь положительные примеры…
— Не мучь себя, мама. Все гораздо проще, чем ты думаешь.
— Вы слышите, господин судебный следователь? Что я вам говорила? Он не отдает себе отчета в своих поступках. Уверяю вас, раньше он таким не был. Он был слаб и слишком добр, и с ним делали все, что хотели. Эта женщина довела его до такого плачевного состояния. Разве я не говорила тебе, Альбер, что она тебе не пара?
Ему представилось, что гнусная эта комедия разыгрывается специально для следователя, но ему стало жаль мать, и он начал ей подыгрывать.
— Да, мама.
— Сколько я слез выплакала, узнав, что ты намерен на ней жениться! Вспомни! Ты специально приехал. Худой, издерганный. И когда я тебе отказала в благословении, ты заявил, что скорее покончишь с собой, чем от нее откажешься.
— Это правда.
Альбер поскучнел. Посмотрел на часы, прикидывая, сколько продлится эта встреча. Он никогда не испытывал особенной привязанности к матери, но тут понял, до чего они далеки друг от друга. Неужели он испытывал бы те же чувства, если б перед ним был отец? Хотелось верить, что нет, что все было бы иначе, но в глубине души Альбер сомневался.
Признайся он в этом судебному следователю или адвокату, разве те не заявили бы в один голос, что он чудовище?
— Раз двадцать, господин следователь, я умоляла его вернуться домой. Ему предлагали прекрасную должность и в Монпелье, и в Ниме, потому что все любили и уважали его отца. С самого начала, с тех самых пор, как он начал писать письма с просьбами о деньгах, я поняла, что он катится по наклонной плоскости. И когда он, вопреки моей воле, женился на этой женщине — тайком, в мэрии, а не в церкви, — я ему сказала, что все это плохо кончится. Я тебя предупреждала, Альбер?
— Да, мама.
— Твой бедный дедушка и твоя бедная бабушка, которые за всю свою жизнь и мухи не обидели, даже заболели. Из Гро-дю-Руа я уехала, словно воровка, не смея взглянуть людям в глаза. Маленькая Франсуаза, наша соседка, которая всегда тебя любила и потому даже замуж не вышла, пришла утешить меня, когда услышала по радио, что произошло. Она просила меня передать, что молится за тебя, Альбер.
— Спасибо.
— Вот видите, каков он, господин судебный следователь! Как холодно разговаривает, будто я ему чужая. Я вас уверяю: после того как он познакомился с этой женщиной, он стал совсем другим.
— Не будьте слишком суровы к сыну, мадам Бош, — прервал ее метр Уар. — Подумайте, в каком он очутился положении.
Судебному следователю, казалось, было не по себе.
— А в каком мы положении, господин Уар? Вы знали моего мужа. Бывали у нас. Знаете, как мы живем. Неужели вы думаете, после всего этого мы посмеем нос из дому высунуть? Я и без того больная. Не успела от операции оправиться, а тут этот удар. Чувствую, он меня доконает. И раз вы собираетесь его защищать, обещайте говорить правду. Альбер был хорошим мальчиком, пока жил с нами, но стоило ему попасть в руки этой интриганки, этой помешанной, как он и сам стал помешанным. Вы посмотрите на него. Он меня даже не слушает. Ждет не дождется, когда уберусь отсюда. Я уверена, доктора установят, что он умалишенный, и его станут лечить.
Встретив взгляд арестованного, судебный следователь почувствовал жалость.
— Прошу прощения, мадам, что вынужден прервать свидание, — произнес он, вставая. — Мне самому нужно задать вашему сыну ряд вопросов, а время уже позднее. Я записал адрес вашей гостиницы и вызову вас в самое ближайшее время. Я вам передал разрешение на свидание?
Мадам Бош удостоверилась, что пропуск у нее в сумочке, и тоже поднялась.
— Вы мне обещаете, господин Уар?
— Обещаю сделать все, что в моих силах, мадам. В свою очередь я хотел бы вас попросить, если господин судебный следователь не возражает, не отвечать на вопросы журналистов, которые вам, несомненно, начнут досаждать.
— Утром они уже приставали ко мне.
— Как можно реже выходите из своего номера. Скажитесь больной.
Мадам Бош повернулась к следователю, который, судя по его виду, одобрял советы адвоката. Она не знала, как ей уйти. Она не могла миновать сына, стоявшего с опущенной головой. Пошмыгав носом, словно собираясь расплакаться, нерешительно помялась, потом положила голову сыну на плечо, но не обняла его.
— Мне хорошо известно, что ты не виноват. Разве не так? — сказала она сквозь слезы.
— Прости, мама, — твердил Альбер.
И все же ему захотелось прижать мать к груди, потому что было жаль и ее, и в особенности себя, оттого, что ей никогда не понять случившегося. Но Альбер сдержался и, услышав, как закрылась дверь, почувствовал облегчение.
Судебный следователь понял, что арестованному нужна передышка, и сделал вид, что занят чтением отпечатанных на пишущей машинке листков, лежащих у него на столе. Тут же на углу стола лежали свежие номера газет. Альбер увидел свое имя, и ему захотелось узнать, что же о нем пишут.
— Попросите войти господина Жермена.
Жермен, судебный исполнитель, находился в соседней комнате. Когда он вошел, следователь обратился к адвокату:
— Если не возражаете, метр, я задам вашему подзащитному несколько вопросов.
Следователь был явно заинтригован спокойствием Боша, отсутствием всякой нервозности, естественностью поведения.
— Прежде всего, господин Бош, я должен вас спросить, каким образом вы намерены рассчитаться с долгами? Я установил, что, хотя получаемое вами жалованье было весьма значительно, жили вы не по средствам. Едва познакомясь с Сержем Николя, вы оставили свое жилище на улице Бержер и заняли квартиру на набережной Отей, которую обставили в кредит, воспользовавшись услугами дорогостоящего декоратора. Спустя два года вы не оплатили и половины расходов по договорам, подписанным вами, которые неизменно опротестовываются… Теперь о приемах, что вы устраивали по крайней мере раз в месяц, стоимость которых составляла бюджет средней семьи. Вы, несомненно, станете утверждать, что это было необходимо для пользы дела? Вы приобрели автомобиль, стоимость которого также не выплачена полностью. Вот уже несколько месяцев вас разыскивает финансовый инспектор. Вы задолжали портному, мяснику, виноторговцу и даже служанке, которая не получила, в общей сложности, жалованье за год. Вы отделывались тем, что изредка выплачивали, в виде аванса, мизерные суммы. Вы согласны с моими замечаниями?
— Да, господин судебный следователь.
— Прошу заметить, — вмешался адвокат, — что мой клиент обитает в весьма своеобразном мире кинематографа, где, насколько мне известно, такого рода способ улаживать дела — явление весьма распространенное.
— Мы к этому еще вернемся. В конце почти каждого месяца ваш клиент оплачивал весьма внушительные счета, подписывая чеки, не имеющие в тот момент обеспечения. Он рассчитывал на то, что на инкассацию уходит около трех дней, и вносил в банк наличные в самую последнюю минуту.
— Это не преступление. Иначе пятая часть парижан оказалась бы за решеткой.
— Я повторяю свой вопрос и хочу, чтобы ваш клиент лично на него ответил. Скажите, господин Бош, каким образом вы рассчитывали погасить долги, которые не уменьшались, а наоборот, увеличивались изо дня в день?
— Не знаю, господин судебный следователь. Я об этом не думал. Да и не особо придавал этому значения.
Так оно и было. Он старался как можно меньше думать о будущем и жил одним днем.
— Рано или поздно пришел бы день, когда вы оказались бы припертым к стене. Передо мной ваши письма к поставщикам, в которых вы неоднократно упоминаете о крупном поступлении, ожидаемом на ваш счет в следующем месяце. Вы твердите о сделке, по завершении которой сможете разом освободиться от всех обязательств. О какой сделке идет речь?
— Ни о какой. Я писал об этом, чтобы они набрались терпения.
— Каким образом вы вышли бы из положения, если б терпение это лопнуло?
Бош долго молчал, потом, поколебавшись, ответил с уверенностью:
— Николя и Озиль не оставили бы меня в беде.
— Почему?
— Потому что я был управляющим их киностудии и мои неприятности отозвались бы на них самих.
— А не потому, что вы знали слишком много?
— Нет, господин следователь. До недавнего времени я и не подозревал об их махинациях. Я был уверен, что дела они ведут честно. Кроме того, не сомневался, что я им нужен.
— В вас столько достоинств?
— Да. Ведь не я их нашел. Я не надеялся быстро встать на ноги, и когда Серж Николя попросил меня с ним встретиться, я был уверен, что еще несколько лет мне придется перебиваться кое-как. Это он познакомил меня со своим портным и заставил изменить образ жизни. Это он указал дорогу в роскошные рестораны, которые мне были известны лишь по названиям, и научил давать на чай столько, сколько прежде нам хватало на двоих на целый день. Это он научил меня относиться ко всему с циничной улыбочкой: «Друг любезный, в Париже два сорта людей…» Я принадлежал ко второму сорту, а он ввел меня в мир людей первого сорта.
— Словом, вы избрали его образцом для подражания. Он производил на вас сильное впечатление, господин Бош?
— Да, поначалу.
— Только поначалу? Постарайтесь уточнить, что именно производило на вас впечатление?
— Казалось, что жизнь для него всего лишь игра. Он словно ходил по канату. Все ему удавалось. Все его любили, восхищались им. Это подтверждает и тот факт, что все его сегодня жалеют. Никого, я уверен, не заботит, что он мошенник. Даже вас. Женщины знали, что он над ними насмехается, овладевает ими походя, со снисходительной, если не презрительной улыбочкой, и все-таки бегали за ним толпой.
— Однако вы признаете, что не с недавнего времени, когда вы узнали о его нечистоплотности в делах, а почти сразу после вашего знакомства стали рассчитывать на то, что в случае нужды Николя выплатит ваши долги?
— Это тоже было не вполне в моем характере.
— Прошу обратить внимание на этот ответ, — снова вмешался метр Уар, пытаясь оказаться полезным. — А также на то, что мой клиент отвечает на вопросы с излишней откровенностью, которую следует принять во внимание.
— Я учел это, метр. Сожалею, что приходится снова вернуться к весьма щекотливой теме, но я вынужден это сделать. Скажите, пожалуйста, господин Бош, кто заплатил за часы-браслет от Картье, находящиеся в шкатулке вашей жены?
— Он.
— Серж Николя?
Альбер кивнул головой. Он немного побледнел, кадык его задвигался.
— А манто из выдры?
Снова кивок.
— Полагаю, что именно Николя подарил вам черные шелковые пижамы, сшитые его портным?
— Нет, подарила жена. Я тогда не знал, что они сшиты портным Николя.
— Но впоследствии узнали. Когда именно?
— Когда я к нему пришел домой.
— То есть позавчера?
Метр Уар заерзал на стуле. Судебный следователь на полях листка красным карандашом поставил крестик.
— Как вы объясните причины, по которым ваша жена получала подарки?
— Вам они хорошо известны.
— А как вы объясните тот факт, что, зная их происхождение, вы принимали эти подарки?
— Хочу уточнить: принимал их не я.
— Но вас это не смущало. Видите ли, господин Бош, полиция знает свое дело. И в гардеробе вашей жены, и в ее шкатулке обнаружено мало ценных вещей, которые не были бы подарены ей мужчинами. Не возражаете, если прочту перечень вещей и имена лиц, которые их дарили?… Хорошо! Я понимаю. Избавлю вас от этого. Но признайтесь, ваше поведение может показаться по меньшей мере странным.
— Это ничего бы не изменило, — вздохнул Бош.
Не надеясь узнать что-либо новое, судебный следователь поднялся.
— На сегодня достаточно.
Посмотрев на газеты, Бош нерешительно произнес:
— А мне нельзя их прочесть?
— Поскольку никаких секретов я вам не открою, думаю, это возможно. Можете даже взять их с собой, но, полагаю, ваш адвокат посоветует вам не делать этого. — И, обратившись к Уару, произнес: — До завтра, метр. Увидимся в то же время. Ваш клиент должен еще раз посетить спецлечебницу.
Не попрощавшись с Бошем, следователь покопался в своем шкафчике и вышел.
— Тебе хочется забрать эти газеты?
В общем-то Альберу не очень и хотелось. Толку от них не больше, чем от встречи с матерью. Взял газеты из одной лишь бравады.
— Встретимся, как и сегодня, после того как тебя лекари отпустят. Именно тут я надеюсь на успех.
На дворе стемнело. На арестованного снова надели наручники. Конвоир разрешил ему сделать несколько затяжек. Замигал красный огонек тюремной кареты. Несколько человек, как и он, в наручниках, ждали, когда подойдут остальные. Это была непредвиденная тюремным расписанием передышка. Через открытые ворота виднелись каменный парапет набережной, черный ствол дерева, фонари на другой стороне реки; изредка мелькал силуэт такси, еще реже появлялись торопливые пешеходы, пытавшиеся укрыться от холодного ливня…
Альбер снова очутился в своей камере, у которой стоял надзиратель. Лампочка, закрытая металлической сеткой, висела высоко, но он попытался читать При тусклом ее свете. Набранный крупными буквами заголовок гласил:
«БОШ ОБВИНЯЕТ КИНОСТУДИЮ СИФ».
Шрифт подзаголовка был помельче:
«Убийца выступает как борец за справедливость, но отрицает, что действовал из ревности».
На первой странице почти целая колонка текста и две — на пятой. Как он и предвидел, от чтения остался такой же осадок, как и от встречи с матерью. Он словно очутился в некоем нереальном мире. Словам тут, казалось, намеренно придавали иной смысл. Как бы из кусочков мозаики создавалась картина событий, которая не имела ничего общего с его собственным представлением об истине.
Насколько можно было судить, интервью журналистам давал полицейский комиссар: Альбер узнавал некоторые фразы, которые тот произносил в управлении уголовной полиции.
«Кинематографические круги весьма встревожены преступлением на улице Дарю. Авторитетные лица подчеркивают, что Альбер Бош, убийца Сержа Николя, был выскочкой, не пользовавшимся ни доверием, ни уважением коллег.
Еще два года тому назад мало кому известный журналист, он не был постоянным сотрудником какого-либо печатного органа. Это был один из тех недотеп, которые обивают пороги редакций, пытаясь сбыть по дешевке свою писанину».
Сказано злобно и подло. К тому же и глупо. Почему «по дешевке»?
«Понадобится еще несколько дней расследования, чтобы опытные эксперты установили, насколько справедливы обвинения убийцы, выдвинутые им против руководства компании СИФ, однако, как бы то ни было, речь идет о второстепенной киностудии, которая…»
Ну, этот автор хоть в чем-то сомневается. Хватило у него ума и на то, чтобы не приводить имена киноактеров и режиссеров, которые пытались заключить контракт и весело проводили время в компании Сержа Николя и его самого.
И тут же другая тема, под иным заголовком:
«Посмеет ли Бош утверждать, что совершил убийство из ревности?»
«Все, что происходит в кабинете судебного следователя, остается тайной за семью печатями. Господин Базен остается нем. Однако из неофициальных источников стало известно, что жена убийцы в течение нескольких лет была любовницей Сержа Николя.
Если число ее любовников не было значительным, то можно говорить о союзе трех, поскольку Альбер Бош философски воспринимал положение, в котором находился, — положение, которое, по-видимому, ничуть его не смущало и из которого он извлекал выгоду. Можно ли верить слухам, что уже несколько недель назад трио перестало существовать и что Серж Николя намеревался вступить в брак с очаровательной восходящей звездой, которая недавно успешно дебютировала?
Если да, то возникает вопрос, что же произошло между двумя мужчинами на улице Дарю и о чем они говорили?»
Фотография матери, выходящей из поезда. Под ней надпись:
«Мать убийцы прибывает в Париж».
Ниже фраза:
«Эта женщина околдовала моего сына!»
«Мать убийцы, которую мы могли лишь минуту наблюдать в вокзальной давке и состояние которой вполне можно понять, тем не менее согласилась произнести несколько слов для наших читателей:
— Мой сын был безвольным человеком. Напрасно бедный мой муж баловал его. Он попал в руки этой женщины, которая делала с ним все, что хотела. Он сошел с ума, я в этом уверена. Будь он в своем уме, он ни за что бы не совершил ничего подобного…»
Судебный следователь был прав. Лучше бы ничего этого не читать. Очень уж карикатурно изображался сам он и остальные участники событий в интерпретации газет. Альберу хотелось поскорей очутиться в мирной атмосфере спецлечебницы, увидеть направленный на него взгляд профессора, студентов, склонившихся над своими конспектами.
Бош уронил газету, затем поднял и, скомкав, швырнул в угол.
Мать его оставила, твердя, что она честная женщина, что во всем виноват кто-то другой. Метр Уар защищал его без всякой убежденности, из одного лишь чувства долга, потому лишь, что был другом отца. Судебный следователь пытался его понять, но они слишком далеки друг от друга, тот обитает совсем в ином мире. А сегодня, после доклада комиссара, его словно подменили.
Лишь один неухоженный на вид профессор относится к нему пока по-людски — не потому, что понимает его, Альбера, а потому что, похоже, между ними налаживается какой-то контакт. Почему-то Бошу казалось, что профессор холостяк и, должно быть, ходит есть куда-нибудь в трактир. Альбер не мог представить его ни в кругу семьи, ни за партией в бридж с друзьями, ни, тем более, на какой-нибудь официальной церемонии. Может быть, и он украдкой посещает дома свиданий или подбирает девиц на тротуаре? Как знать! Может, и у него есть своя Анаис?
Во всяком случае, профессор знает о существовании подобного рода явлений и не считает это непременным признаком сумасшествия или испорченности натуры.
Но действительно ли это так? Не ошибается ли он, Альбер, на этот счет? Может быть, профессор все же считает его помешанным? Разве психиатрам не свойственно относить к ненормальным всех, кто попадает в их поле зрения?
Внезапно Альбера обуял страх. Задумавшись, он не услышал шагов надзирателя и удивился, когда ему принесли ужин. И встреча с матерью, и газеты, и его откровенность — в расчете на то, что его поймут, — вдруг представились ему предвестниками какой-то неуловимой опасности. Ведь каждому его слову может быть придан совсем иной, дурной смысл.
Альбер решил подготовиться к завтрашнему дню. Надо, просто необходимо объяснить этим людям, что он собой представляет. Если он и рассказывал о Гро-дю-Руа с такой охотой, то лишь потому, что жизнь его, по существу, состояла из двух периодов, совершенно не похожих один на другой.
Понял ли это профессор?
Гро-дю-Руа — это прежде всего солнце. Все воспоминания Альбера были озарены солнечным светом. И еще — невинность. Вот то самое слово, которое непременно нужно будет произнести. Гро-дю-Руа — это особый мир, с жизнью сложной и трогательной; там обитал старый Гарсен, похожий на Деда Мороза или гнома из сказки о Белоснежке, там жил отец, который варил уху во дворе и играл после обеда в шары перед зданием почты. То был мир, где никто не говорил о деньгах, где рыбаки, чинившие свои сети, казалось, так и просились на рождественскую открытку. Даже господа, приезжающие летом отдыхать, важные и серьезные у себя в Лионе или Париже, тут, словно мальчишки, облачались в шорты и развлекались, подражая рыбакам. Столь же смутным, нереальным миром представлялись Альберу и Ним, и лицей.
Но одно Альбер уяснил: люди в этом мире не придерживались общепринятых правил, вот в чем дело! Именно для того, чтобы не следовать этим правилам, такие, как метр Уар, каждый год приезжали в Гро-дю-Руа провести свой отпуск.
Отец, который не работал и уже в свои сорок два года получал пенсию, тоже не придерживался правил. Вот почему все любили его, ходили к нему в гости.
Анаис тоже не придерживалась общепринятых правил. Но ее поведение объяснить труднее. Мать упомянула про Франсуазу, которую он едва помнит, хотя в детстве дружил с ней. Однажды она заявила:
— Когда мы вырастем, я стану твоей женой. — И, уставясь в упор, прибавила: — Скажи, что согласен.
Франсуаза была дочерью почтмейстера, довольно смазливой. В городке все это отмечали. Но разве у нее был такой живот и такие ноги, как у Анаис?
Альбер не мог себе представить, что снимет с Франсуазы платье и ляжет с нею в постель. Наверняка она мечтала о красивой свадьбе с посещением мэрии и венчанием в церкви, а затем свадебным путешествием, по возвращении из которого их ждал бы дом — полная чаша.
У Анаис не было таких мечтаний. У нее был живот, к которому Альбер в течение многих лет мечтал прижаться, который мог бы поглотить всех мужчин.
Никто бы его не понял и не одобрил, если бы он решил жить с Анаис, если бы заявил, что намерен отыскать ее в дальнем конце пляжа или в лощинке возле канала.