— Потеряла сознание от удара сзади, раздета, изнасилована, задушена, после чего погружена в машину, которая шла по Маржинал со стороны Кашкайша, потому что это единственный подъезд к автостоянке. Потом сброшена с парапета.
— Но Фернанда говорит, что насилия не было.
— Девушка была без сознания.
— Но если убийца не запасся заранее презервативом и чем-нибудь для смазки, обязательно были бы следы — ссадины, синяки и прочее.
— Разве насильник не мог это предусмотреть?
— Он ударил девушку сзади, расшиб ей голову смертельным ударом и для верности задушил. Я нюхом чувствую, что целью его было не насилие, а убийство, хотя, возможно, я ошибаюсь. Подождем заключения Фернанды.
— Убийство или насилие — все равно они рисковали.
— Они? Интересный поворот.
— Не знаю, почему я так сказал. Пятьдесят пять килограммов — это не так уж много.
— Вы правы… но зачем было сбрасывать ее здесь? На месте, видном с Маржинал, где машины шныряют взад-вперед. Хотя, конечно, освещение здесь не то чтобы очень…
— Кто-нибудь из местных? — высказал предположение Карлуш.
— Но она не местная. В заявлении о розыске Катарины Оливейры указываются два адреса — в Лиссабоне и Кашкайше. А кроме того, кто эти «местные»? В радиусе километра от места, где мы находимся, живет четверть миллиона человек. Но если, оказавшись здесь, она встретилась с каким-то подонком, зачем ему было убивать ее в сосновой роще и тащить к морю? Почему была выбрана роща в окрестностях Лиссабона, а труп привезен сюда?
— Уместно ли вспомнить, что это и ваше место проживания?
— Полагаю, что и сейчас вы не знаете, почему это сказали, не так ли?
— Возможно, потому, что вы сами об этом подумали.
— Вы можете читать мои мысли… в первый день службы?
— Наверно, без бороды ваше лицо стало более выразительным.
— Прочесть мысли можно на всяком лице, аженте Пинту.
6
Суббота, 13 июня 199…
Пасу-де-Аркуш, близ Лиссабона.
Мы осмотрели причал возле гавани и ничего не обнаружили. Перейдя Маржинал по подземному переходу, опросили уборщиков, подметавших мусор после вчерашнего праздника, но в вечернюю смену никто из них не работал. Ресторан и кафе в парке были закрыты. Мы прошли и в сосновую рощу узнать, как подвигается дело у полицейских, обследующих место. Они предъявили нам обычный набор: использованные презервативы, шприцы, выцветшие и порванные порнографические снимки. Ни единого чистого лесного участка во всей округе. Я велел им собрать все найденное в пакет и отослать Фернанде в Лиссабонский институт судебной медицины, после чего мы с Карлушей вернулись к Антониу, чтобы выпить кофе с поджаренным хлебом.
В половине девятого я позвонил Акилину Диашу Оливейре, являвшемуся, как я предположил, отцом убитой девушки. В заявлении были указаны два телефонных номера — в Лиссабоне и Кашкайше. Учитывая субботний день, я начал с номера в Кашкайше и уже думал, что ошибся, пока с двенадцатого звонка он не поднял трубку и заспанным голосом не дал согласия встретиться с нами спустя полчаса. Мы сели в мою черную, 1972 года «альфа-ромео» — машину вовсе не старинную, как считали многие, а просто очень старую, и она без особых усилий с нашей стороны завелась. Мы поехали по Маржинал в западном направлении.
Существуют поклонники Кашкайша, но я к их числу не принадлежу. Когда-то это была рыбацкая деревушка с домами на крутых, мощенных булыжниками улочках, сбегавших к гавани. Теперь же она стала кошмаром для всех, кроме строителей. Теперь это туристический городок, население которого состоит из женщин, наряжавшихся для хождения по магазинам, и мужчин, чья жизнь протекает в ночных клубах. Прежнюю жизнь здесь полностью вытеснили безликий космополитизм толстосумов и сонмища тех, кто мечтал урвать толику их богатств.
Мы миновали супермаркет, железнодорожный вокзал с электронным табло, сообщавшим, что температура воздуха в 8.55 утра уже 28° по Цельсию. Уже открывался рыбный рынок. Возле отеля «Байя» громоздились садки с омарами и крабами. На мысу высилась крепость. Проехав по булыжной мостовой за ратушей, я повернул и выехал на площадь в старом городе. Тенистая, со всех сторон окаймленная деревьями, она дышала прохладой и спокойным благополучием. Двухэтажный, традиционной постройки особняк Оливейры в это знойное утро был молчалив. Карлуш Пинту по-собачьи принюхался.
— Сосна, — сообщил он.
— Ну, сосновые иглы здесь где угодно могут быть, аженте Пинту.
— Сосна у него на заднем дворе растет, — сказал он, заглядывая за угол торцовой стены здания.
Проехав в ворота мимо толстой красной бугенвиллеи, мы оказались на заднем дворе. Росшая там сосна была огромной, застившей свет. Земля под ней была устлана толстым ковром сухих бурых иголок.
— Наступите на них, — сказал я.
Карлуш похрустел иголками.
— Ну, не думаю, что, совершив убийство здесь, стали бы…
— Добрый день, сеньоры, — раздалось за спиной, — вы ведь…
— Любовались вашей сосной, — сказал Карлуш, решивший сыграть в идиота.
— Я собираюсь ее срубить, — проговорил высокий мужчина с белой набриолиненной шевелюрой, державшийся очень прямо. Зачесанные назад волосы чуть вились на затылке. — Она загораживает свет, да и прислуга ворчит. Вы, как я понимаю, полицейские из следственного отдела?
Представившись, мы проследовали за ним в дом. На мужчине была английская спортивная клетчатая рубашка, слаксы с отворотами и коричневые теннисные туфли. Руки он заложил за спину и шел чуть ссутулившись, похожий на погруженного в размышления священника. Пол в коридоре был паркетный, стены украшали фамильные портреты. Предков, казалось, удручала тишина коридора. В кабинете тоже был паркет и ковры — хорошие и с виду старинные. За большим столом орехового дерева стояло коричневое кожаное кресло. Все стены были закрыты стеллажами с книгами. Только у адвоката может быть столько книг в одинаковых переплетах. Кабинет освещали четыре лампы на нефритовых подставках в виде женских фигур. Дневной свет загораживала росшая в саду бугенвиллея.
Мы уселись в кресла по углам кабинета. Громко тикали бронзовые часы.
Господин Оливейра не спешил начать беседу. Когда мы сели, он, скрыв свое смуглое лицо за стеклами очков, погрузился в поиски чего-то на столе. Вошедшая служанка, не поднимая глаз, поставила кофе. На одной из полок с английскими триллерами в мягких бумажных переплетах стояла фотография убитой девушки.
Катарина Оливейра улыбалась в камеру. Ее синие глаза были широко раскрыты, но выражение их не соответствовало улыбке. В груди у меня что-то сжалось. Так выглядела Оливия, узнав о смерти матери.
— Это она, — сказал доктор Оливейра, вскинув седые брови над оправой очков.
Для пятнадцатилетней дочери он был стар — судя по фигуре, ему можно было дать под семьдесят, но морщинистые лицо и шея тянули и на большее. В его-то годы и внуков уже можно иметь целую кучу. Наклонившись над столом, он вытащил из шкатулки тонкую сигару. Облизнув губы, отчего они приобрели цвет свиной печенки, он сунул сигару в рот. Закурил. Служанка поставила перед ним чашку и удалилась.
— Когда в последний раз вы ее видели? — спросил я, поставив фотографию обратно на полку.
— Во вторник вечером. Утром в пятницу я уехал из моего лиссабонского дома, чтобы в конторе подготовиться к судебному заседанию.
— В какой области юриспруденции вы специализируетесь?
— Корпоративное право. Налоги. С уголовными преступлениями я никогда дела не имел, если вы подумали об этом.
— А ваша жена в пятницу утром видела Катарину?
— Она подбросила ее в школу, потом вернулась. Летом Катарина всегда проводит выходные здесь.
— А после школы она добирается сюда одна поездом от Каиш-ду-Содре?
— Обычно она приезжает часов в шесть-семь.
— Заявление с просьбой о розыске поступило в девять.
— Я приехал в половине девятого. К тому времени жена уже час как волновалась. Мы обзвонили всех, кто только пришел нам в голову, после чего я заявил в…
— У нее имеются близкие друзья? Может быть, возлюбленный?
— Она поет в ансамбле и в свободное время общается главным образом с партнерами, — сказал он, откидываясь на спинку кресла с чашкой кофе в руке. — Что же касается возлюбленного… О таковом мне ничего не известно.
— Это школьный ансамбль?
— Они все студенты университета. Два парня — Валентин и Вруну — и девушка. Девушку зовут… Тереза. Да, Тереза, именно так.
— Стало быть, все они значительно старше Катарины.
— Им, должно быть, лет двадцать — двадцать один. Молодым людям то есть. Насчет девушки — не знаю. Наверно, ей столько же, но поскольку одевается она в черное и красит губы ярко-красной помадой, то сказать трудно.
— Нам понадобятся все сведения о них, — сказал я. Доктор Оливейра потянулся к блокноту и стал пролистывать его в поисках имен и телефонов. — Это ваш единственный ребенок?
— От этого брака — да. У меня есть еще четверо взрослых детей. Тереза… — Дальнейшее улетучилось в облачке сигарного дыма. Он курил, глядя на фотографию на столе.
— Это ваша теперешняя жена? — докончил я, рассматривая ту же фотографию. На ней были сняты четверо его детей от прежнего брака.
— Моя вторая жена, — отвечал он, словно досадуя за что-то на себя. — Катарина ее единственный ребенок.
— Ваша жена сейчас дома, сеньор доктор? — спросил я.
— Она наверху. Плохо себя чувствует. Спит. Она приняла что-то, чтобы уснуть. Не думаю, что было бы правильно…
— Как у нее вообще… с нервами?
— Когда дело касается Катарины, когда ее единственная дочь где-то пропадает всю ночь, а потом чуть свет раздается звонок полицейского следователя… тогда да, конечно… нервы…
— Что бы вы могли сказать по поводу их отношений — вашей жены и Катарины?
— Что? — переспросил Оливейра, переводя взгляд на Карлуша, словно за разъяснением странного вопроса.
— Отношения матери и дочери не всегда бывают простыми.
— Не понимаю, куда вы клоните, — проговорил он, хмыкнув.
— Китайский иероглиф, означающий борьбу, представляет собой изображение двух женских фигур под одной крышей.
Доктор Акилину Оливейра, подперев голову двумя кулаками, взглянул на меня поверх очков. Его темные глаза проникали, казалось, в самую глубину души.
— Но она никогда раньше не сбегала из дома.
— Значит ли это, что ссоры все-таки были?
— Борьба, — произнес он задумчиво. — Катарина пыталась вести себя как взрослая женщина. Да, я вас понимаю. Идея интересная.
— Под «попытками», сеньор доктор, вы подразумеваете сексуальную жизнь?
— Это-то меня и тревожит.
— Думаете, она пустилась во все тяжкие?
Адвокат словно шарахнулся от этих слов, вжавшись в ручку кресла. Что это — актерство или искренняя реакция? Многие люди в момент стресса раскисают. Но чтобы так вел себя опытный юрист…
— Прошлым летом в пятницу Тереза, моя жена, вернулась домой в неурочное время, днем, и застала Катарину в постели с мужчиной. Произошел ужасный скандал.
— Катарине тогда, сеньор доктор, должно было быть четырнадцать. И как вы себя повели?
— Я думаю, что ситуация эта обычная. Детям дай только повод или намек на повод. Однако я на такого рода вещи смотрю спокойно. Я уже вырастил четверых и через все это прошел. Я совершал ошибки и постарался извлечь из них уроки. Я научился пониманию… большей широте взглядов. Я не вспылил, не стал кипятиться. Мы поговорили. Она была очень откровенна, очень искренна, искренна даже до дерзости, как это и свойственно теперешним подросткам… фанфаронить, всячески давать понять, что и они уже взрослые.
Карлуш, который сидел с чашечкой кофе в руках, так увлекся нашей беседой, что даже поставил чашечку.
— Вы сказали, что ваша жена застала Катарину в постели с мужчиной. Значит ли это, что партнер ее был старше, ну, скажем, молодых людей из ее ансамбля?
— Вы внимательный слушатель, инспектор Коэлью.
— Сколько же было ему лет, доктор Оливейра? — спросил я, не поддаваясь на его лесть.
— Тридцать два года.
— Какая точность. Вы узнали это от Катарины?
— Ей незачем было мне это сообщать. Мужчину я знал. Это был младший брат моей жены.
Казалось, даже часы на секунду замерли.
— И вы, как говорите, «не вспылили, не стали кипятиться»? Но ведь не надо даже быть юристом, чтобы знать, что ваш родственник преступил закон — совратил малолетнюю!
— Не в тюрьму же мне было его сажать, правда?
— Я не это имел в виду.
— Я испытываю смешанные чувства, инспектор Коэлью. Ведь я не прирожденный законник. До того как стать юристом, я был бухгалтером. А кроме того, мне шестьдесят семь лет, в то время как жене моей тридцать семь. Я женился на ней, будучи пятидесяти одного года, когда ей было всего двадцать один. А когда ей было четырнадцать…
— Но когда вы встретились, ей было уже не четырнадцать, сеньор доктор, и малолетнюю вы не совращали.
— Верно.
— Может быть, после того, что случилось, Катарина в разговоре с вами дала вам… некоторое основание быть снисходительным к вашему родственнику, — сказал я, с трудом одолев эту фразу.
— Если таким образом вы пытаетесь высказать предположение, что она не была девственницей, то вы правы, инспектор Коэлью. Возможно, вы даже будете шокированы, узнав, что она призналась мне, что сама соблазнила этого мужчину.
— Думаете, она говорила правду?
— Не воображайте, что они похожи на нас в их возрасте.
— Говорили вы с ней тогда о наркотиках?
— Она призналась, что курит гашиш. Но это, как вы знаете, порок распространенный. А больше ничего она не… — Он запнулся. — Судя по выражению вашего лица, инспектор Коэлью, после такого разговора я должен был запереть ее до совершеннолетия.
Я так не считал. В моей голове царил сумбур, но этой мысли там не было. Пожалуй, мне надлежит лучше следить за своим лицом.
— Должно быть, вы придерживаетесь более передовых, нежели большинство португальцев, этических принципов, сеньор доктор.
— Со времен диктаторского режима и сухого закона, криминализировавшего наше общество, выросло целое поколение. Передовые принципы тут, по-моему, ни при чем. Просто я наблюдаю жизнь.
— Вы сказали, что в употреблении чего-то крепче гашиша она не призналась…
— Мой сын употребляет героин… раньше употреблял.
— Катарина его знала?
— И сейчас знает, он живет в Порту.
— Он излечился от наркомании?
— С трудом.
Мне вспомнилась его сутуловатая походка. Такой моральный груз может согнуть в три погибели.
— Вы все еще практикующий адвокат?
— Да, но уже не слишком активный. Некоторые корпорации привлекают меня в качестве консультанта. Я даю юридические советы друзьям по вопросам налогов.
— Когда в пятницу вечером вы обзванивали всех, звонили вы также и ее учителям?
— Учительнице, которая вела у нее урок в пятницу и с которой мне больше всего хотелось поговорить, дозвониться я не смог. Праздник, знаете ли… Святой Антоний.
И, предваряя мою просьбу, он сам записал для меня адрес и телефон учительницы.
— Я хотел бы получить от вас фотографии вашей дочери, и потом, думаю, пора нам поговорить с вашей женой, если это возможно.
— Лучше вам заехать позже, — ответил он, отрывая листок и передавая его мне. — Тут и номер моего мобильника на случай, если вы что-то узнаете.
— Вы предоставляете дочери большую свободу. Не могла она, не предупредив вас, отправиться на праздник?
— В пятницу вечером мы всегда ужинаем вместе, после чего она любит прогуляться по барам.
Мы вышли. Он не провожал нас. Служанка следила за нами из глубины коридора. После прохлады дома снаружи казалось еще жарче. Сев в машину, мы опустили стекла. Невидящим взглядом я оглядывал раскинувшуюся за цепью деревьев площадь.
— Разве не надо было сказать ему? — спросил Карлуш. — По-моему, сказать следовало бы.
— Не простой тип этот адвокат, не считаете?
— Его дочь погибла.
— Мне показалось, что, не сообщив ему это, можно узнать побольше, — сказал я, передавая Карлушу листок. — Вот я и решил подождать.
Через пятнадцать минут на улице показался огненно-красный, с открывающимся верхом «моргай», за рулем которого в темных очках сидел адвокат. Следуя за ним, мы обогнули площадь, миновали крепость, проехали через центр Кашкайша и, выехав опять на Маржинал, направились в сторону Лиссабона. День начинал приобретать некую определенность.
— Посмотрим, не взглянет ли он на пляж в районе Пасу-де-Аркуша, — сказал я.
Карлуш напряженно вытянулся, как бегун перед стартом, не сводя глаз с адвоката, но тот не повернул головы до самого Белена, или Центра культуры, как его чаще теперь называют, и готических орнаментов монастыря иеронимитов. Затем Неожиданно голова его дернулась вправо, в сторону памятника первооткрывателям, Генриху Мореплавателю и его команде. А может быть, внимание адвоката привлекла блондинка, обогнавшая его по правой полосе в своем БМВ.
— Ну что? — спросил Карлуш.
Я не ответил.
Туман на мосту рассеялся, обнажив строительные краны — под мостом тянули новую магистраль, туда, где на южном берегу простирает руки колоссальная статуя Христа. За последние десять лет Лиссабон изменился больше, чем за два с половиной века, прошедших после землетрясения.
Город напоминал человека, после долгого перерыва посетившего дантиста, который взялся основательно почистить ему рот: гнилые трущобы удалены, старые улицы взорваны и уничтожены, на их месте возникли новые; с города снят многовековой налет грязи, фасады домов сверкают свежей краской, пустыри застроены новыми административными зданиями, кварталами жилых домов, торговыми центрами. Проложены новые линии метро, новые системы кабельной связи, новые трассы. Построен новый мост, расширен аэропорт. Мы вставили новые резцы в древнюю иберийскую челюсть Европы и теперь можем улыбаться, не шокируя окружающих.
Прогрохотав по неровному асфальту Алькантары, мы очутились возле вокзала Сантуш, мимо которого шел старый трамвай. Справа, между железнодорожными ангарами и щитами с рекламой пива «Супербок», проглядывали стальные цистерны и товарные вагоны. Слева на холмы взбирались жилые массивы и административные здания Лиссабона.
Проехав на красный свет на Каиш-ду-Содре, мы услышали за собой шипенье новенького трамвая с рекламой «Кит-Кэта». Я впервые за день закурил — сигарету «ультралайт», такую легкую, что будто и не куришь.
— Может быть, он просто к себе в контору собрался, — сказал Карлуш. — Хочет заняться делами в субботнее утро.
— Зачем гадать, если можно позвонить ему на мобильный?
— Вы шутите?
— Шучу.
Желтый фасад и массивная триумфальная арка Терейру-ду-Пасу отгородили от нас реку. Температура достигла уже тридцати градусов. Пышные и безобразные бронзовые монументы громоздились на площади. «Морган» адвоката свернул влево на Руа-да-Мадалена,
[7] забирающей круто вверх, прежде чем спуститься к современной Ларгу-де-Мартин-Монеш
[8] с ее коробками из стекла и стали и безликими фонтанами между ними и мимо больницы Сан-Жозе подняться к Медицинскому институту. Мы припарковались возле памятника доктору Соузе Мартиншу с каменными табличками благодарностей, восковыми свечами и фигурками на постаменте. Доктор Оливейра пешком направился дальше к Институту судебной медицины. Карлуш снял пиджак, под ним была темная от пота рубашка.
Когда мы добрались до института, адвокат уже, похоже, использовал все свое профессиональное красноречие, добиваясь, чтобы его пропустили, однако повлиять на здешних сотрудников оказалось труднее, чем на судей. Оставив его с Карлушем, я распорядился насчет опознания. Санитар пригласил доктора Оливейру пройти. К тому времени он уже снял свои темные очки и заменил их на обычные. Ассистент приспустил простыню. Адвокат моргнул раза два, затем кивнул. Взяв из рук ассистента край простыни, он спустил ее пониже и внимательно оглядел уже все тело целиком. Затем вновь прикрыл тело простыней и вышел.
Нашли мы его уже снаружи на мощенной булыжником улице. Он тщательно протирал стекла темных очков, и на лице его застыло выражение решимости.
— Соболезную, сеньор доктор, — сказал я. — И простите, что не сказал вам ничего раньше. Вы имеете полное право быть на меня в претензии.
Но в претензии он, судя по всему, не был. Решимость сменилась замешательством, отчего лицо словно одрябло.
— Давайте пройдем в сквер и сядем в тенечке, — предложил я.
Мы пересекли стоянку, миновали загаженный голубями памятник замечательному врачу; его печальная фигура выражала, казалось, не столько радость от многочисленных побед над человеческой природой, сколько печаль о тех, кого спасти ему не удалось. Втроем мы опустились на скамью в прохладе сквера, поодаль от любителей голубей, сыплющих им корм, и посетителей кафе, развалившихся в пластиковых креслах.
— Вас может это удивить, но я рад, что вы расследуете убийство моей дочери, — сказал адвокат. — Я в курсе трудностей вашей работы, как в курсе и того, что являюсь подозреваемым.
— Я всегда начинаю с близких жертвы… как это ни печально.
— Задавайте ваши вопросы. Потом мне следует вернуться к жене.
— Разумеется, — сказал я. — Так в котором часу вы вчера освободились в суде?
— В половине пятого.
— И куда направились?
— В мою контору. У меня небольшая контора в Шиаду на Калсада-Нова-де-Сан-Франсишку. Я поехал на метро, вышел на «Рештаурадореш», прошел к подъемнику, поднялся в Шиаду и оттуда дошел пешком. Все это заняло у меня примерно полчаса, а в конторе я провел еще полчаса.
— Вы беседовали там с кем-нибудь?
— Ответил на телефонный звонок.
— Чей?
— Министра внутренних дел. Он пригласил меня выпить в Жокейском клубе. Контору я покинул ровно в половине шестого, а оттуда до Руа-Гаррет, как вы знаете, всего минуты две ходу.
Я кивнул. Железное алиби. Не подкопаешься. Я попросил его записать имена тех, кто находился одновременно с ним в Жокейском клубе. Карлуш дал ему для этой цели свой блокнот.
— Могу я переговорить с вашей супругой, прежде чем вы ей сообщите?
— При условии, что вы поедете со мной прямо сейчас. Если нет, ждать я не могу.
— Будем следовать за вами.
Он протянул мне листок, и мы направились к машинам.
— Как вы догадались, сеньор доктор? — спросил я, когда он пробирался к своему «моргану».
— Я поговорил с приятелем-криминалистом, и тот сказал мне, что трупы погибших при подозрительных обстоятельствах свозят сюда.
— Почему вы решили, что обстоятельства ее смерти были именно такими?
— Потому что успел расспросить его о вас, и он сообщил мне, что вы занимаетесь расследованием убийств.
И, повернувшись ко мне спиной, он зашагал по булыжникам к машине. Я закурил, влез в свою «альфу», подождал, когда «морган» тронется, и поехал следом.
— Как вы все это расцениваете? — спросил я Карлуша.
— Если б это была моя дочь…
— Вы ожидали, что переживать он будет сильнее?
— А вы разве этого не ожидали?
— Может, это шок. От подобных травм это случается.
— Шока я не заметил. Когда он вышел, он казался просто взволнованным.
— Волновался за себя?
— Трудно сказать. Ведь я, знаете ли, наблюдал его только в профиль.
— Значит, мои мысли вы можете читать, глядя на меня только анфас?
— Это было всего лишь случайное везение, сеньор инспектор.
— Серьезно? — сказал я, и парень улыбнулся. — А каково сальдо в отношениях бывшего бухгалтера доктора Оливейры с женой?
— Думаю, что он порядочный сухарь, этот сукин сын.
— Откуда такая запальчивость, аженте Пинту? — сказал я. — Кто ваш отец?
— Служил механиком в пароходстве. Устанавливал помпы на кораблях.
— Служил?
— Часть контрактов была передана корейцам.
— Похоже, в политических вопросах вы левый центрист, не так ли?
Карлуш пожал плечами.
— Доктор Акилину Оливейра — человек серьезный, так сказать, орудие большого калибра.
— А что, ваш отец служил раньше в артиллерии?
— Нет, в кавалерии. Послушайте, у нашего адвоката тренированный ум. Ведь вся его работа состоит в том, чтобы напрягать мозги.
— Верно. Пока что он опережает нас.
— Вы видели его. Все его эмоции контролируются разумом, пока он не вспоминает, что должен проявлять чувства.
— И тогда он поспешил уйти, чтобы привести их в порядок.
— Интересное соображение, аженте Пинту. Я начинаю понимать, почему Нарсизу навязал вас на мою голову. Вы занятный тип.
— В самом деле? Люди вообще-то считают меня весьма заурядным. А значит, скучным.
— Ну да, если учесть, что за все это время вы ни словом не обмолвились ни о футболе, ни о машинах, ни о девицах.
— Мне нравится ход ваших мыслей, сеньор инспектор.
— Возможно, вы идеалист. Идеалистов я не встречал со времени…
— С тысяча девятьсот семьдесят четвертого года?
— Не совсем. В хаосе, последовавшем за нашей славной революцией, каких только идей не высказывалось, какие только идеалы не превозносились. Потом все это сошло на нет.
— А через десять лет мы влились в европейскую семью, и с тех пор нам нет необходимости бороться в одиночку. Не надо корпеть по ночам и ломать голову над тем, где достать очередной эскудо. Брюссель указывает нам, что делать. Мы на жалованье.
— Разве это плохо?
— А что изменилось? Богатые богатеют, образованные еще выше поднимаются по социальной лестнице. Конечно, крохи перепадают и другим, но в том-то и дело, что это только крохи. Мы считаем себя состоятельными, потому что можем разъезжать на «опель-корса», стоящем месячную заработную плату, а кормят нас, одевают и оплачивают нам жилье наши родители. И это, по-вашему, прогресс? Нет. Это называется «кредит». А кому выгоден этот кредит?
— Я не был свидетелем подобного возмущения с тех пор, как… с тех пор, как наша «Бенфика» продула ноль-три команде «Порту».
— Я вовсе не возмущаюсь, — отвечал он, высовывая руку за окно, чтобы охладить ее. — А если и возмущаюсь, то меньше вашего.
— Потому вы думаете, что я возмущаюсь?
— Вы злитесь на него. Думаете, что он убил свою дочь, но к алиби его не подкопаешься, и ситуация вызывает у вас негодование.
— Теперь вы читаете мои мысли, глядя на меня в профиль. Скоро вы станете считывать их с затылка.
— Знаете, что меня бесит? — сказал Карлуш. — Он строит из себя либерала. Но подумайте сами: ему почти семьдесят, лучшие его годы прошли при Салазаре, а вы не хуже меня знаете, что работу тогда могли иметь только идейно чистые.
— Что происходит, аженте Пинту? Последние двадцать лет я и думать не думал о революции, разве что помнил только о том, что двадцать пятое апреля — это праздник. А за те полдня, или даже меньше, что я провел с вами, мы уже три или четыре раза затрагивали тему революции. Не думаю, что обращение к событиям двадцатилетней давности продуктивно для нашего расследования.
— Все это был только треп. Он пытался выставить себя либералом. А я не верю ему. И это — одна из причин.
— Такие люди, как он, слишком умны, чтобы иметь твердые убеждения. Они переменчивы.
— Не думаю. По крайней мере, в таком возрасте меняться поздно. Моему отцу сорок восемь лет. Он не меняется. Потому и остался у разбитого корыта со своими помпами.
— Не относитесь к людям с предубеждением, аженте Пинту. Предубежденность будет застилать вам зрение. Вы же не считаете, что надо расстреливать всякого, чьи политические взгляды не соответствуют вашим, правда?
— Нет, — невинным тоном ответил Карлуш. — Это было бы несправедливо.
7
Суббота, 13 июня 199…
дом Акилину Оливейры, Кашкайш.
Нас проводили в гостиную, которая, судя по обстановке, относилась к женской половине дома: уютное освещение, затейливая керамика и никаких книжных полок. Картины на стенах вызывали недоумение (впрочем, эстетические взгляды полицейского инспектора из Лиссабона вряд ли кого-нибудь здесь интересовали). Я уселся на один из двух кожаных диванов бежевого цвета. Над камином висел портрет какого-то усохшего субъекта. Портрет почему-то рождал чувство тревоги, беспокойства.
На толстом стекле кофейного столика лежали журналы «Караш», «Каза», «Масима» и испанский «Ола!». Были в комнате и растения, и композиция из лилий в горшках. На полу лежал персидский ковер.
Доктор Оливейра ввел в комнату жену. Ростом она была, наверное, не выше дочери, но сантиметров десять ей прибавляла прическа — высокая, с пышно взбитыми светлыми волосами; строгое лицо слегка припухло после тяжелого сна, вызванного барбитуратами, и она попыталась это скрыть, густо намазав веки. Ее губы были подведены темным контурным карандашом. На ней были кремовая блузка, лифчик, подчеркивающий грудь, и короткая шелковая юбка того же цвета с позолоченным пояском.
— Нам бы хотелось поговорить с вашей супругой наедине, сеньор доктор.
Тот было заупрямился, как-никак это был его дом, но жена что-то негромко сказала ему — слов я не разобрал, — и он вышел из комнаты.
— Когда вы в последний раз видели вашу дочь, дона Оливейра?
— Вчера утром. Я отвезла ее в школу.
— Во что она была одета?
— На ней была белая футболка, голубая в желтую клетку мини-юбка. Туфли-бульдожки, как все они сейчас носят, украшенные стразами. На шее тонкий кожаный ремешок с дешевым камешком.
— Никаких колготок в такую погоду?
— Нет, только трусики и лифчик.
— Фирма?
Она не ответила, лишь закусила нижнюю губу.
— Вы слышали вопрос, дона Оливейра?
— Меня просто…
Карлуш подался было вперед, но диван скрипнул, и он замер. Припухшие карие глаза сеньоры Оливейры заморгали.
— «Слогги», — сказала она.
— Вам что-то неожиданно пришло в голову, дона Оливейра?
— Ужасная мысль… когда вы заинтересовались ее бельем.
— Ваш муж уже рассказал нам, что Катарина с некоторых пор стала жить половой жизнью.
Карлуш откинулся на диванную спинку. Женщина потрогала пальцем губу с размазанной помадой.
— Дона Оливейра?
— Разве вы что-то спросили меня, инспектор Коэлью?
— Мне хотелось бы знать, о чем вы задумались. Это может оказаться полезным.
— Всякая мать боится, что дочь ее могут изнасиловать и убить, — ответила она быстро, но так, словно сама не допускала подобной мысли.
— Каковы были ваши отношения с дочерью последние пару лет?
— Он же рассказал вам о… — Она осеклась.
— О чем именно? — быстро спросил я.
Она метнула взгляд на Карлуша.
— О том, что мы с ней не ладили.
— Мать и дочь не обязательно…
— Соперницы, — закончила она за меня.
— Соперницы? — Я удивился, и она этим воспользовалась:
— Не думаю, что это поможет вам найти Катарину.
— Мне хотелось бы узнать побольше о ее душевном состоянии. Не могло ли оно стать причиной какой-либо неприятности с ней. Такая уверенная в себе девушка… Тут могло случиться что-то…
— Почему вы говорите, что она уверена в себе?
— Она выступает на сцене. Для этого требуется известная…
— Выступления были не очень-то успешные, — перебила она и тут же перескочила на другое: — Да, она может показаться старше своего возраста.
— Поэтому вы и заговорили о соперничестве?
Взгляды наши встретились, но уже через несколько секунд она, не выдержав, опустила глаза. Взволнованная, она облокотилась на кофейный столик и забарабанила по нему пальцами в кольцах.
— Я не… не знаю, что он вам рассказал, — сказала она, косясь на дверь.
— Просто расскажите, что произошло.
— Он рассказал вам, что я застала Катарину в постели с моим братом?
— Почему вы назвали это соперничеством?
— Ему тридцать два года.
— Но он же ваш брат.
— Не вижу смысла обсуждать сложности женщины среднего возраста с человеком, который разыскивает мою дочь. Но если она могла соблазнить его, то может…
— Ваш муж тоже так считает.
— Так что это безнадежно.
— Возможно, ваш брат как раз и будет нам полезен.
— Не понимаю, зачем впутывать его в данном случае.
— Не понимаете?
— Катарину я застала в постели не с ним, а с моим любовником, — сказала она совершенно хладнокровно, внезапно отбросив всякое притворство.
— Вы все еще видитесь с ним?
— Вы, кажется, с ума сошли, инспектор!