— А вспомни, как обстояло дело в последние годы? Разве ты сам не брюзжал насчёт того, что тебе надо горбатиться на пахоте? И в одиночку ты управиться не мог, нанимал помощников со стороны, а теперь этой заботы у тебя больше нет.

Миролюбивый и не слишком работящий Каролус только голову наклонил.

— Да-да, — продолжала она, чтобы его утешить, — ты уже не такой молоденький, чтобы справлять тяжёлую работу, и вообще уже не тот, что раньше.

Вот тут Ане Мария была права, она всегда оказывалась права. В конце концов, он и сейчас не развалина, он ещё достаточно молод и ловок, хоть в отношениях с ней, хоть в работе. Ну а ко всему прочему, у него оба кармана набиты деньгами, скажете, это ничего не значит? Вот когда откроют банк, тогда он и разгрузит эти карманы, а Ане Мария, может, станет не так охоча до мужиков, не пристало в её-то возрасте...

Очень многие полленцы ждали, когда наконец откроют банк, застройщики, что победнее, надеялись получить ссуду под дом или участок. Август же, организатор всей этой затеи, всегда готовый прийти на помощь, всячески поддерживал в них эту надежду. «Дадут тебе, дадут ссуду, — говорил он, — уж об этом ты не тревожься!» И не самые богатые люди доводили строительство до конца, и въезжали в новый дом, и жили там в своё удовольствие.

Итак, Полленский банк был открыт. Они подыскали человека, из соседнего банка, к северу от Поллена, чтобы он пришёл и поучил полленцев вести банковские дела, и многие жители воспользовались благоприятным случаем обучиться этому непростому делу. Собирались они в гостиной у Йоакима, банковский служащий учил их, как надо считать деньги и как записывать, но, чтобы облегчить задачу слушателей, он прихватил с собой уже заполненные бланки для образца и таблицы по расчёту процентов, с которыми в случае надобности можно было сверяться. Сам Йоаким не желал вникать в банковскую премудрость, он даже отказывался писать вместе со всеми, а сидел себе тихонько, как мелкий акционер, каким и был на самом деле. Молодого Роландсена, который, как оказалось, лучше всех умел считать и вести бухгалтерские книги, временно посадили во главе стола и назначили директором банка. Но поскольку он для Поллена оставался человеком пришлым, при нём учредили правление банка, состоящее из трёх человек. Первым советником стал Каролус, как наиболее крупный акционер, Август — как личность, без которой вообще нельзя обойтись, а Поулине потому, что именно она хранила у себя деньги.

После открытия банка строительство в Поллене пошло ещё быстрее. Банк охотно предоставлял кредиты, приток людей в сказочную страну Поллен приобрёл небывалый размах — но где прикажете людям строиться, где можно отыскать ещё не застроенную пустошь? У некоторых землевладельцев уже ничего не осталось для продажи, другие, как, например, староста Йоаким, не желали оставлять себе лишь жалкий пятачок земли — помолчи, пожалуйста, Август! Ну были ещё кой-какие скалистые участки, но и те со временем порасхватали, хотя под таким домом подвал не сделаешь, разве что взорвав скальную породу. Но люди с превеликой радостью шли даже и на такие дополнительные расходы. Несколько раз в заливе удавалось запереть большие косяки сельди, людьми овладела беззаботная лихость, деньги кочевали из рук в руки, строительная лихорадка продолжалась.

А как вырос Поллен! Вы только поглядите на эти дома, все сплошь новые, все красивые, некоторые уже выкрашены, а кой-какие даже с флагштоками, улица спускается вниз, к лодочным сараям, ну город и город, изо всех труб поднимается дым, население увеличилось, по большей части это молодые люди, молодожёны, улица кишит детьми, слышатся радостные крики и весёлый смех, но нет и ещё раз нет — Август это вам не тот человек, который сядет на стул и будет наблюдать за столь бурной жизнью, инициатором которой он и стал, нет, нет, он и сам должен приложить ко всему руку, сам примет в ней участие.

X

Звезда Эдеварта восходила. С того памятного вечера в гостиной у Йоакима, когда был основан Полленский сберегательный банк, все только и говорили о нём, все восхваляли его, а уж Поулине — та пуще всех.

— Да-да, он достойный человек, а уж насчёт того, что бедняк... — говаривала она у себя в лавке, стараясь поддержать его славу, — это ж надо: выложить пять тысяч крон, не моргнув глазом! Вот что значит побывать в Америке!

Однажды утром Поулине постаралась оказаться наедине с ним и от смущения начала хихикать и шутить:

— Только не сердись на меня, но ты такой хитрюга. А я-то ходила и всё думала, как бы подсунуть тебе несколько эре на табак. Зря старалась, теперь и сама вижу!

Эдеварт не хотел продолжать этот разговор и, желая переменить тему, начал сам спрашивать:

— Куда это ты собралась? Ты у нас такая нарядная сегодня!

— Куда я собралась? Ты разве не знаешь, что сегодня церковный праздник?

— Ну праздник, так что с того?

— Вот видишь, ты этого не знал. Боюсь, ты слишком заработался, давай лучше приоденься и пошли со мной в церковь.

— Нет, — ответил он, — я хочу наконец написать письмо.

С превеликим удивлением он наблюдал, как Поулине прихорашивается, взбивает волосы и всё никак не наведёт красоту. Может, люди правы, когда говорят, будто она ходит в церковь из-за капеллана? Дорогая Поулине, думает он, милая маленькая Поулине из далёкого детства. Сегодня она надела кольцо со змейкой, которое он когда-то презентовал ей, но кольцо как было, так и осталось слишком большим для её тонких пальцев, поэтому она носила его на шее, на чёрной симпатичной ленточке. Маленькая Поулине, прошли годы, прошло время, но она, чистая душой, исполненная внутреннего трепета, до сих пор носит украшение тех детских лет.

— Я охотно пошёл бы с тобой, только вот письмо... — сказал он.

— У нас превосходный священник. Ты его когда-нибудь слышал?

— Нет.

— Держится ну совершенно как мы с тобой, разве что говорит поскладней. Хотя ты у нас знаешь английский, а это ещё благородней, но что до меня, то я никогда не встречала никого, кто умел бы говорить, как он. А ты, выходит, даже и не видел его?

— Нет.

— Очень красивый мужчина. Глаза голубые, ну, как у нас, и бороды нет, разве что немного волос на щеках. У тебя вот усы есть, а у него нет, может, из-за того, чтобы ему ничего не мешало во время проповеди.

— Конечно, конечно, — сказал Эдеварт и слегка отвернулся.

— Да, Эдеварт, — продолжила она, — мало быть просто богатым и держать в банке пять тысяч, вот ты бы сходил как-нибудь со мной и послушал проповедь, даже и перечислить нельзя всего, что он знает, я понятия не имела о многих вещах, пока не послушала его. Говорят, его скоро поставят профессором над всеми священниками.

— Должно быть, он и в самом деле замечательный человек.

— Он всё знает про Бога и всё может объяснить, он даже знает, как будет «Бог» по-древнееврейски, представляешь, как здорово! Я была бы очень рада, когда б ты сам это услышал.

Эдеварт скорчил растерянную мину и промолвил:

— Я вообще мало что знаю.

Поулине продолжала свою речь:

— Вот в пасхальной проповеди он помянул о том, что Иисус в беседе с Пилатом перешёл на другой язык. А сделал он это потому, что Пилат прибыл в Иудею из Рима и, стало быть, не умел говорить по-еврейски.

— Интересно, — сказал Эдеварт, — надо было порасспросить об этом Папста, ты ещё помнишь Папста? Ну того старого еврея-часовщика.

Да, Поулине его помнила, имя помнила, да и чего тут помнить, ну Папст и Папст, нечего уходить от разговора. И вдруг она поспешно управилась с волосами и собралась идти.

— Мог бы и пойти со мной, — обронила она через плечо.

Он же стоял и глядел ей вслед. Покуда он болтался в эмиграции и разбирался в своих отношениях с Лувисе Магрете, разве и его душу не согревала вера в Бога? Но теперь, вспомнив о вере детских лет, он не признал её, вера отошла, поблёкла. До чего ж безразличны были для него слова сестры, столь важные для неё самой! Всё это не имело для него смысла, он даже не понимал, о чём речь, — сплошь благочестивая болтовня. Как мало его занимало название Бога по-древнееврейски и все прочие библейские штучки! Папст был совсем другой, такой гигант мысли, с карманными часами, которые то шли, то стояли, а ещё молодые годы, и гул ярмарки, и женщины, и мимолётные интрижки, безумства, дни шкиперства, переход вдоль берега, Доппен, ветер в три балла...

Впрочем, и эти впечатления молодости Эдеварт в глубине души вспоминал с глубоким равнодушием, он не улыбался, он не получал удовольствия от воспоминаний, всё это было давным-давно и быльём поросло, он побывал в Америке, воспоминания сошли на нет, но взамен он не получил ничего.

А Поулине ушла. Разве она не стояла вот только что перед ним, не прихорашивалась для другого, а что, собственно, значит «для другого»? То, что и Поулине тоже человек и что её сердце подвластно страстям. Зов сердца деспотичен, Поулине трудилась всю неделю не покладая рук, но в воскресенье она послушалась зова сердца и отправилась в церковь — полмили туда, полмили обратно. А на какие жертвы пошёл бы он сам, повинуясь зову собственного сердца? Впрочем, его сердце молчало. Может, он просто какой-то выродок? Без сердца и без зова?

— Ты чего это стоишь? — окликнул его Йоаким от дверей дома, явно вознамерившись завести с ним беседу. — Сегодня воскресенье, разве тебе не надо приодеться?

И в самом деле, чего он стоит здесь, посреди двора? Ведь не ответишь же, что стоит он, пытаясь снова стать человеком.

— Я просто разговаривал с Поулине, — ответил он. Неспешными шагами Эдеварт покинул двор, прошёл мимо усадьбы Ездры, вышел за околицу. Там всё было спокойно и тихо, лишь трепетали листья осины да маленькая пичужка перепрыгивала с ветки на ветку. Он сел. Время от времени издалека доносился звон коровьих колокольчиков, тёплый звук, милый его ушам. Звон то удалялся, то приближался, как перелётный псалом, заставлявший его шептать: «О Боже, о Боже!», шептать без всякой цели, просто так.

Он снова стал тем, чем был прежде. А зачем, спрашивается? Вернувшийся домой американец Эдеварт Андреасен не какое-то там чудо, он стал таким, каков он есть, то есть опять стал человеком. Можно ли сказать, что жизнь плохо с ним обошлась? Сделала его не тем, к чему он был предназначен, столкнула с пути истинного? Да ничего подобного. То, чем он был двадцать лет назад, опустилось теперь на самое дно, то, чем он стал позднее, со временем откладывалось в нём, слой за слоем, теперь уже ни от чего нельзя было отделаться, вот он и сидел с этими своими слоями, настоящий законченный бродяга.

Тогда к чему же раздумья, что его так угнетает? День выдался ясный, и не простой, а воскресный, праздничный, в кустах возятся малые птахи, позванивают колокольчики, вереск растёт, лес покоится в сладкой тишине — и такая серая безнадёжность на душе. Неужели в нём что-то разрушено, что-то испорчено, может, от него дурно пахнет? Ха-ха-ха! Какие заковыристые вопросы! Никаких особых забот у него нет, и кости у него целы, и в кармане у него несколько сот крон, и на ногах у него башмаки с толстыми подметками, так чего ж ему недостаёт? Может, всё дело в том, что он — вернувшийся из дальних странствий бродяга? Он сам себя не узнавал, наследие родной земли обратилось в ничто, даже суеверия и предрассудки куда-то подевались, а ведь были частью его сути, теперь же их нет и в помине. Умалилась его духовная жизнь, он стал ничтожеством.

Господь да пребудет с ним! Господь делает всё возможное, даже для бродяг, Он не мешает им жить. Он проведал, что они обратились в ничто, что даже их опустошённость — это ничтожная мелочь, лишённая всякого величия, примитивное убожество, простейшее падение, но Он не мешает им дышать.

Что-то мы неудобно сидим, не встать ли нам, не пересесть ли туда, где помягче? Впрочем, и в этом есть свои неудобства, это сулит ненужные хлопоты, не проще ли встать и отправиться домой? Итак, мы встаём и делаем несколько шагов, одна нога совсем онемела, но ничего, разойдётся, мы идём, мы покачиваемся. А вот и Йоаким. Он, правда, далеко, но его вполне можно узнать по начальственной осанке, верно, надумал прогуляться к Ездре и Осии, причём сегодня он при шляпе, надо полагать, в честь воскресенья.

Чёртов мужик, этот Йоаким, он твёрдо стоит на родной земле, у него трезвый ум, он всем доволен, он бодр и силён! Ах, не будь он так уверен в себе! Конечно, подобная уверенность — это важное преимущество, это его манера держаться среди других людей, наделённых другими манерами. Он никогда не уезжал далеко от дверей родного дома, никогда не был за пределами страны и не познал опустошённости.

Йоаким поджидает брата.

— Я хочу наведаться в Новый Двор, — говорит он, — пойдёшь со мной?

— Нет, — отвечает Эдеварт, — мне письмо надо написать.

Да, да, ему и впрямь надо написать письмо, но он так и не смог это сделать. В работе он был как ломовая лошадь, себя не щадил, а выучился этому в чужих краях — работай, работай и благодари Бога за такую возможность. Но вот написать, послать привет с родины на языке, который дарован ему от рождения, выразить нежное напоминание, намёк на сохранившуюся память о прошлом — нет и нет!

Топ-топ-топ — в грубых башмаках, Эдеварт крепок и неутомим, он сыт и не испытывает жажды. А у ручья стоит женщина и набирает воду в бадейки, это Рагна, Теодорова жена, и ноги сами ведут Эдеварта к ней. Ноги вовсе не забыли, где лежит дорога к дому, но ведь должен же он кое-что уладить с Рагной. У неё есть такая привычка появляться перед ним в укромных местах и преграждать ему путь. Прошлый раз он даже обманул её, сказав: «Осторожно, видишь, у дома стоит Теодор?» А теперь, наоборот, делает крюк, чтобы подойти к ней поближе и сказать ей что-нибудь ласковое.

У Рагны такой вид, будто она ищет что-то в грядках, она поглядывает по сторонам, одета небрежно и некрасиво, и, поняв, как это смущает её, он снова меняет направление, словно вспомнив, что ему необходимо побывать у Каролуса. Ну конечно, проходя мимо, он кивает Рагне, чтобы не выглядеть богатым и важничающим американцем.

А тут Ане Мария выставилась в дверях и хочет задержать его.

— Ты что ж это не пошёл в церковь? — спрашивает она.

— Вот не пошёл и не пошёл. А ты вроде бы тоже не пошла?

— Нет, — отвечает она со смехом, — думается мне, что будет с них и одного Каролуса.

— Ну а за меня пошла Поулине, — шутит Эдеварт.

Ане Мария:

— Стало быть, ты можешь зайти и немножко поболтать со мной?

— Не могу, — отвечает Эдеварт, — я, собственно, ищу Августа.

— И зря бьёшь ноги. Август сейчас в Нижнем Поллене, он почти всё время там пропадает.

Эдеварт улыбается:

— Да, это на него похоже.

Ане Мария спрашивает:

— А ты можешь объяснить, почему этот человек до сих пор не женится? Может, это ему без надобности?

Эдеварт, снова улыбнувшись:

— А может, у него времени на это нет? Ты ведь знаешь, сколько у него дел.

Ане Мария:

— А я одна дома, такая тоска. Хоть бы ты зашёл ко мне.

— Не могу, — отвечает он и вдруг начинает торопиться. — Спасибо тебе, конечно, за приглашение, но мне надо успеть написать письмо до ближайшей отправки.

Ох уж это письмо, оно лежало на нём тяжким грузом, он даже видел сны про него и по многу раз вспоминал о нём за работой. Но, поднимаясь в свою комнатку над кофейней, с тем чтобы наконец-то начать писать, он всякий раз погружался в размышления. А вдобавок, говорил он себе, вдобавок она и сама знает, что писака из меня никакой. Может, следовало бы написать письмо малышке Хобьёрг?

А с какой стати? Ведь она ему тоже не пишет. Миссис Адамс — красивая из себя и молодая американка, у неё собственный дом, муж и двое детей, а ко всему у неё теперь, верно, есть и мать, миссис Эндрюс. Ха-ха, получается довольно смешно, что его жена, миссис Эндрюс, надела одно имя поверх другого и в таком наряде пошла по жизни, не испытывая от этого ни малейшего неудобства. Странно получается — Лувисе Магрете Доппен — и он, две судьбы, повстречавшиеся однажды в блаженном чуде! Вот он сидит и понимает, как понимал уже не один раз, что Лувисе Магрете вполне может обходиться без него. Пожалуй, она и всегда могла, с первого мгновения; было, конечно, доброе отношение к нему, наверно, даже самая малость любви была, всё так, но она могла в любое мгновение покинуть его ради кого-то другого, к которому больше привязана. Ну да, женская нежность — это прекрасно, но не более того — или это вообще всё? Теперь, когда она снова от него уехала, её нимало не тяготит разлука. Он мог сидеть в тяжёлой рыбацкой шхуне и грести из последних сил, стремясь успеть к пароходному причалу, чтобы на прощанье помахать рукой, а ей это и в голову не пришло бы, у неё и мыслей таких не возникало. И теперь она снова в стране своих грез, в этой ужасной и любезной её сердцу загранице! Она и там мотается с места на место, даже сомневаться нечего, она не прикипела душой ни к одному месту на этой земле, она желает порхать. Она не знает покоя, двадцать лет её носит то туда, то сюда, в ней живёт неизбывное беспокойство — она мечется по всему белу свету и всё чего-то ищет. Её гонит страшная и неотвязная фантазия. Она не называет этого человека по имени, но может прошептать его имя во сне, она не поминает и детей, которых прижила с ним в первом браке, хотя это вовсе не означает, что забыла их, и теперь, когда она совсем одна в Америке, вполне возможно, что она захочет навестить этих детей. Так что же ей от них понадобилось такого особенного? А вот что понадобилось: она посылала детей искать его и теперь хочет послушать их, уж не нашли ли они его в самом деле? Поистине, отыскать его — это задача выше человеческих сил. В прошлый раз, когда она уезжала из Поллена — а тому уже двадцать лет, — она солгала, будто дети нашли его. Предлог, ложь во спасение, но, может, она сама верила в свою выдумку? Она не жалела себя, но стояла на своём, она могла жить весело, но не позволяла себе такого удовольствия. Двадцать лет усилий. Она искала самостоятельно, заглядывала во все городские ночлежки и харчевни, пытала счастья через Армию спасения, ездила к соседям-фермерам, напрашивалась на пикники и вечеринки, лишь бы только искать, хоть и не умела ездить на муле верхом. Ха-ха, вот уж посмеялся бы он, если б она его отыскала, сидя верхом на муле.

В маленькой комнате Эдеварта очень тепло, он дремлет и в дремоте плетёт дальше нить своих фантазий, дремлет и плетёт; вдруг он подскакивает: из Августовой комнаты доносится какой-то звук, это скрипят половицы.

— Это ты, Август? — окликает он.

Дверь отворяется, но это не Август, это Рагна. Он смотрит на неё, вот она Рагна, Теодорова жена, и она глядит на него с мольбой и улыбается. Он предлагает ей свой единственный стул, а сам садится на постель. Начинается разговор, пустячный, ни о чём, и, однако же, у неё явно на сердце что-то есть. Она приоделась как могла, на ней пальто, которое подарил ей сын Родерик. Но ботинки на ней латаные, и она пытается спрятать ноги под стул. И чего ради она вообще надела пальто в такую теплынь?

— Ты бы сняла пальто, — говорит он, — у меня здесь жарко.

Она снимает пальто, перекидывает его через спинку кровати, а сама бормочет:

— Я его ради праздника надела.

Бедная, бедная Рагна, уж конечно, она надела его покрасоваться. И чтоб не выглядеть так уж убого, украсила ворот платья зелёной брошкой. Блеск и нищета.

Рагна сидит, явно желая что-то сказать, но никак не может решиться.

Эдеварт:

— А Теодор, он что, в церкви?

— Нет. Я вообще не знаю, где он.

Поскольку Эдеварт держит себя очень любезно и приветливо, она собирается с духом и говорит, что миновало уже много дней с тех пор, как у него была своя лавка в Поллене и он сам торговал в ней.

— Я столько раз втайне благословляла тебя, — продолжает она, — к тебе было так легко обратиться и получить помощь. Тебя нетрудно было просить.

На это он ничего не отвечает. Рагна:

— Я прослышала, что ты очень богатый.

Эдеварт, с улыбкой:

— Это всё одни разговоры.

— Господи, ведь у тебя же целых пять тысяч в банке!

— Неправда, — отвечает он, — у меня нет пяти тысяч в банке. Настанет день, когда все узнают об этом.

— Да ну! — удивляется она. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Но, как бы то ни было, ты отстроил в Поллене целый город, разве это не здорово?

Он и на это отвечает молчанием.

— Вот и Родерик строил, — гнёт она своё, — Август ему помогал. За это время Родерик стал совсем взрослым парнем, у него есть лодка, и он развозит почту. Чудно, когда подумаешь об этом... Кажется, всё было словно вчера... Ты сам-то видел Родерика?

— Да.

— А как, по твоему, на кого он похож?

— Он красивый парень, как-то заходил ко мне, попросил дать ему взаймы рубанок.

— А назад-то он его отдал?

— Само собой, в тот же вечер.

— Вот видишь! — воскликнула она. — Вот он каков! Он даже на булавочную головку не позарится, если она чужая.

Эдеварт:

— Да у тебя все дети один другого удачнее.

Лицо Рагны светлеет.

— Ты уже слышал об этом? И Родерик, и девочки получились такие, как Богу угодно. Одна осталась с пасторской семьёй, когда они уехали отсюда. Теперь она у них за экономку, а может, и того больше, как родная дочь! У ней ключи от всех замков, и она в курсе всего. То пастор кричит: «Иоганна!», то пасторша кричит: «Иоганна!»

— А вторая твоя дочь, как я слышал, в услужении у доктора?

— Да, она ведёт у него весь дом, хотя сама ещё ребёнок.

— Звать-то её как?

— Эсфирь! Это в честь той, которая стала царицей. Помнишь?

— Интересно, а кем станет твоя Эсфирь?

— Это всё в руце Божьей. Её поддразнивают доктором, но это так, одни разговоры. Он ей не ровня.

— Говорят, она очень красивая?

— Вот это правда. Только враки, что она ест уголь.

Воспоминание о странном и загадочном пороке всплывает у него в памяти. Когда он был ещё мальчишкой, в селении ходили слухи, будто некоторые из девочек едят древесный уголь. Жители их осуждали, потому что занятие это не считалось вполне невинным, скорее уж бесстыдным, своего рода болезнью. Эдеварт улыбнулся при этом воспоминании, может, то была просто хоть и дурная, но полезная привычка, недаром же говорили, что от этого зубы становятся белей. Он сказал:

— Простим ей этот недостаток, красивая девушка имеет на него право.

— Всё равно это неправда, чья-то выдумка. Будто её плохо кормят у доктора. Да Господи помилуй!

Молчание.

Эдеварт погружается в раздумья. По сути, есть что-то подозрительное в том, что Теодорова Рагна сидит у него, но он не знает, как ему быть. Ведь нельзя же просто взять и предложить ей уйти. Хорошо, что в доме никого нет, главное, Поулине ушла со двора. Насчёт самой Рагны он мало тревожился, она уже столько раз попадалась ему на глаза, особенно с тех пор, как уехала Лувисе Магрете, она была горазда на всяческие увертки, просто колдунья, а не женщина.

Рагна спросила:

— Я смотрю, ты не пошёл к Ане Марии. Разве она тебя не зазывала?

— Ты это о чём? — ответил он вопросом на вопрос. — Я спрашивал Каролуса, но того нет дома.

Маленькая Рагна выглядела теперь много старше, она теперь больше стала походить на замужнюю женщину, но около её губ, когда она улыбалась, появлялись те же милые морщинки, что и прежде, когда она была молодой девушкой. Почти никакой разницы. Не согнулась она и под бременем докучного раскаяния в ошибках, которые совершила за всё это время, в ней всего было поровну: нравственность и безнравственность; как и в прежние годы, она не отличалась образцовым поведением, но и не выставляла напоказ ни свою добродетель, ни своё мужество. Голос у неё был нежный. А вот если взять Ане Марию... О ней ведь тоже шла молва, что она куда как охоча до мужчин, но смотрела она уверенно и прямо, не то что Рагна, Рагна была мягкая и нежная, взгляд у неё был стыдливый, словом — никакой испорченности, если судить по внешнему виду. Она прожила здесь всю свою жизнь, она свыклась с убожеством буден, и, если она что-то делала не так, причиной тому была её жизнь. Грязь к ней вроде как и не липла.

Вот она сидит, сидит, хочет что-то сказать, но никак не соберётся с духом. Эдеварт решает помочь ей:

— Что за письмо у тебя в кармане? Часом, не от твоего возлюбленного?

— Ах, ты всё-таки его разглядел!.. Господи, Господи, Эдеварт, смилуйся, не сделай нас всех несчастными!

Эдеварт, с удивлением:

— Да в чём дело-то?

Рагна вынимает из кармана письмо, не переставая при этом умолять:

— Не сделай нас всех несчастными! Плевать, что станет с Теодором... или со мной... но дети... дети!

Он протягивает руку:

— А ну, дай-ка мне взглянуть...

— Оно адресовано тебе, — говорит Рагна, — это письмо из Америки. Я в таком отчаянии...

Далеко не сразу Эдеварту удаётся добиться от неё объяснения: оказывается, Теодор крадёт письма из почтового мешка. Он украл уже много писем и носит их у себя в кармане. Просто ужас! Но хуже всего, что он вскрывает украденные письма и читает их!.. Ты когда-нибудь слышал про такой позор?! А сегодня он уселся перед печкой и начал кидать их в огонь. Рагна как раз ходила на ручей, а когда вернулась, успела выхватить из огня письмо для Эдеварта... вот погляди, оно тут малость обгорело по краям... Просто представить себе трудно... Письмо из Америки!

Эдеварт задумывается. Всё это очень похоже на Теодора, одно из его паскудств. Он выхватывал письма из мешка что твоя обезьяна... из чистого любопытства, сами-то по себе письма ему вовсе не были нужны... просто он вскрывал их, чтобы прочесть, кто кому и о чём пишет из Поллена. Это очень на него похоже, низость чувствуется в каждом его поступке, болван, вечно немного пакостный и почти всегда по-дурацки пакостный. Ну какой ему прок в этом? Да никакого. Как всегда полуоборванный и полуголодный, будет он бродить по селению, выведав потихоньку тайны о его жителях, о парнях, которые пишут своим девушкам, и о девушках, которые пишут своим парням.

— Я понимаю, ты очень сердишься, — говорит Рагна и бросает на него робкий взгляд. И у неё словно камень сваливается с плеч, когда он улыбается и отрицательно мотает головой.

— Нет, не так уж я и сержусь, — отвечает он, — только это очень глупо. А в общем-то мне без разницы.

Снова письмо из Америки, думает он, последний раз я получил несколько недель назад, несколько недель, несколько лет, ну само собой, надо было написать ответ, поблагодарить, почему же он не сделал этого?

— Ну а ты читала письмо? — спрашивает он вдруг у Рагны.

— Читала ли я? Нет и нет! Читать чужие письма?! Уж в чём не грешна, в том не грешна!

Ну конечно же она читала. Что, впрочем, ничего не значит.

— Я просто хотел спросить, знаешь ли ты, где она сейчас. Прочти, пожалуйста, что там стоит на почтовом штемпеле.

Она начинает читать по складам. В школе Рагна очень хорошо училась и посмеивалась над Эдевартом, который читал плохо и с запинками, вызывая всеобщие насмешки. Она читает: «Денвер».

— Так, так, — кивает Эдеварт себе самому. Стало быть, Лувисе Магрете покинула восток, где жила её дочь, миссис Адамс, снова пустилась на поиски, и теперь она у своего сына, в Денвере. Вот и прекрасно. То ли потому, что она сумела найти того, кого искала, то ли потому, что не сумела и теперь снова хочет, чтобы Эдеварт был при ней. В общем, всё ясно. Он откладывает письмо в сторону.

— А ты разве не хочешь его прочесть? — робко спрашивает Рагна.

— Потом прочту. Слушай, а как Теодор добирался до писем? Разве почтовый мешок не кладут в сумку с замком?

— Не могу тебе сказать. Верно, он добирался до них ещё на стоянке, раньше, чем их запрут на казённый замок. Просто стыд и позор!

— Что он сказал, когда ты взяла моё письмо?

— А его тогда не было дома. Я ходила на ручей за водой, ты ведь и сам видел, прихожу и думаю, чем это так странно пахнет, тут-то я и обнаружила всё.

— Значит, он не знает, что ты ушла с моим письмом?

— Нет, но Бог благословит тебя, если ты не доложишь об этом начальству. Это было бы ужасно для нас для всех, а пуще всего — для Родерика. Его бы сразу выгнали.

Эдеварт спрашивает:

— Но ведь Родерик ничего об этом не знает?

— Нет, нет! — восклицает Рагна. — Даже и не думай, мальчик такой порядочный, нет и нет, Родерик весь в тебя.

Эдеварт всё так же сидит неподвижно, сидит и молчит, вдруг он прислушивается: уж не скрипнула ли половица в соседней комнате? И, ничего не услышав, успокаивается. А может, и вовсе ничего не скрипело, может, ему просто послышалось.

Рагна тем временем гнёт своё:

— Я и назвать его хотела в честь тебя, но не посмела. Так что имя ему подыскал Теодор. Он сказал: «Раз ты его родила, так и называй в честь себя самой». — Говоря это, Рагна улыбается, и от губ у неё бегут такие милые морщинки.

— Тогда, по крайней мере, скажи Родерику, что за человек возит почту вместе с ним. Пусть поостережётся.

— Да, он должен знать. Ведь он-то, Родерик, отвечает за них обоих, и всё это, да ещё твоё письмо из Америки, сулит большие неприятности.

— А что до меня, — продолжает Эдеварт, — то я об этом не пророню ни звука. Тут ты можешь быть вполне спокойна.

Ещё улыбка и милые морщинки у губ. Она благодарит его, встаёт и останавливается перед своим пальто.

То ли сама стена её подтолкнула, то ли она оступилась, только они вдруг оказались совсем вплотную друг к другу, начали целоваться и что-то шептать, верно, оба сошли с ума.

Однако в соседней комнате явно кто-то был, кто-то осторожно кашлянул, как бы предостерегая их. «Теодор!» — шепнул он и высвободился из её объятий.

Минута испорчена.

Дурак дураком смотрел он, как она надела пальто и ушла.

Она не попросила проводить её, защитить её, судя по всему, она в этом не нуждалась, она и сама могла за себя постоять. Чёрт, до чего глупо всё вышло!

Вдруг его охватывает лютая злоба, ярость, сохранившаяся с молодых лет, бледный и ожесточённый врывается он в комнату Августа — там никого. Тогда он прыжком слетает вниз по лестнице, выскакивает на улицу и оглядывается, он хочет поймать Теодора, хочет подкрасться к нему на цыпочках — но нет, Теодором здесь и не пахнет. А Рагна спокойно идёт домой в своём пальто.

Эдеварт долго мечется между домами, ищет и наконец находит в дровяном сарае Августа.

— Так это был ты! — бормочет он, задыхаясь.

— Что я? — спрашивает Август. Но отпираться бесполезно; Август понимает, что место здесь опасное, весь сарай набит орудиями убийства, тут и топор, и козлы, и поленья. Но вдруг страх перед взбешенным приятелем покидает его, он готов схватиться с ним, он посылает его ко всем чертям, он не намерен спасаться бегством, он стоит с пустыми руками и говорит: — Ты бы поменьше орал, Эдеварт!

Эдеварт с разлёту останавливается и морщит верхнюю губу, словно хватил царской водки.

— Это ты кашлял! — шипит он.

— Тебе этого не понять, — спокойно отвечает Август, — а раз так, тогда лучше помалкивай. В моём теперешнем состоянии знаешь, сколько нужно силы, чтобы удержаться от кашля.

Эдеварт, совершенно обескураженный:

— Как это понимать — «в моём теперешнем состоянии»?

— И раз это дело нескольких месяцев, я же должен был как-то дать тебе знать. Иначе я бы не кашлял. Может, ты слышал, как я кашляю весь день, без умолку? Но когда кто-то рядом... когда я стою и слушаю...

История кончается забавно и странно. Получается так, что Август сам стал жертвой несправедливости, чем крайне обижен: выходит, эта чёртова Рагна решила его испытать, почуяла, видно, что он сейчас совсем плох, у женщин в этом смысле дьявольский нюх, от них ничего не скроешь. Но дайте только срок, говорю я вам, настанет день, когда я снова буду в форме, уж тут-то я своё наверстаю.

Постепенно лицо Эдеварта приобрело свой обычный смуглый оттенок. Он даже начал улыбаться, а потом и вовсе рассмеялся, громко так. Он, которому, пожалуй, не доводилось смеяться вот уже много лет.

Но это отнюдь не успокоило Августа.

— Ну, конечно, ты смеёшься, потому что со здоровьем у тебя всё в порядке. Но ты для меня всё равно что мой башмак, ведь у него тоже всё в порядке. Нет и нет! Ты вроде грудного младенца против настоящего матроса. Да-да! А окажись ты на моём месте... я занимаюсь всякими делами, и работаю, и создаю банк, и держусь подальше от всяческих утех, а тут, за стеной, прямо сегодня...

— Ха-ха-ха!

— Если сказать по совести, я бы должен проломить тебе голову, обезьяна ты эдакая, — бормочет Август, раздосадованный донельзя, — уж я бы шутить не стал. А теперь поищи себе кого другого, чтобы скалить зубы и ржать...

XI

Август снова отправился в Новый Двор к Ездре и Осии.

— Приехал один хозяин невода, так вот, он хочет здесь построиться и жить, — начал он свою речь. — Это тот самый, который запер больше всех сельди, словом, его неплохо бы залучить в Поллен. А звать его Оттесен.

— Ну, Оттесен так Оттесен, — равнодушно промолвил Ездра.

Оказывается, этот Оттесен не прочь откупить у Ездры кусочек болота, хотя бы и самую топь, и поставить там свой дом.

Ездра лишь криво улыбнулся, услышав о таком нелепом пожелании.

— Ну да, — сказал Август, поняв Ездру, — ничего хуже я тебе и предложить не мог, но...

— Ну да, — сказал и Ездра. — И не будь это ты, я уж знаю, что бы я с тобой сделал.

— Не иначе, ты совсем стал плохой на голову.

— Вы только не подеритесь, — улыбнулась Осия.

Август:

— С такими идиотами и связываться не стоит! Приезжает народ из разных концов страны, хочет здесь осесть и не может даже купить участок под дом. Каролус, по правде говоря, это единственный человек, который понял свою выгоду, вчера он положил в банк семь тысяч под проценты, это к тем пяти, что у него уже там лежали.

— Всего двенадцать тысяч! — вскричала Осия.

— Зато он распродал всю свою землю, — сухо заметил Ездра.

— Зато у него теперь есть двенадцать тысяч! — завопил Август. — Ты что, не понимаешь, о чём я говорю? Может, тебе по слогам повторить?

Ездра, всё так же холодно и неуступчиво:

— Мне бы не хотелось быть на его месте.

Август безнадёжно качает головой:

— С тобой бесполезно разговаривать! У тебя понятия меньше, чем у ребёнка. Не будь это в убыток для всего Поллена, я бы вообще с этим не заводился, потому что толку всё равно нет. Я организовал здесь почту, я открыл банк; я построил много домов, на которые глядеть и то приятно; я превратил Поллен в место, которое знают все, в настоящий маленький город. Скоро у нас здесь будут фабрика рыбной муки, здания для банка и для управы, словом, всё, что только можно. Но некоторым людям хоть кол на голове теши — толку не будет.

— А на кой нам этот банк? — невозмутимо спросил Ездра.

— Нет, вы только послушайте! В банк мы должны вкладывать деньги, а потом брать из него ссуды и таким путём зарабатывать друг на дружке. Так поступают во всём мире, а стало быть, это правильно. Но если судить по-твоему, мы ничего этого делать не должны, мы не должны идти в ногу со временем, не должны увеличивать оборот, развивать промышленность и создавать для Норвегии кредит во всём мире. А вдруг Норвегии придётся делать заём? Дурацкая болтовня, и больше ничего. Тогда, пожалуйста, ответь мне на один вопрос: а что лично ты, Ездра, делаешь со своими деньгами? Спишь с ними, что ли?

— Ха-ха! — презрительно хохотнул Ездра. — У меня нет двенадцати тысяч!

— Вот видишь! Ты сам виноват!

— Словом, у меня их мало! — Ездра поднимает взгляд и продолжает: — Сдаётся мне, мои деньги лежат там на полочке, в серой бумаге.

— Верно. Но не лучше ли было положить их в банк и получать проценты?

— Нет, Август, ты в этом ничего не понимаешь. Спору нет, ты разбираешься во всяких важных делах, в серебряных рудниках и фабриках например. А шиллинги, которые у меня лежат, я скопил, чтобы уплатить налоги. Вот заплачу их и опять останусь без денег.

— Я, между прочим, разбираюсь не только в серебряных рудниках и фабриках, — обиделся Август. — Если мне не изменяет память, я помог тебе осушить болото и вообще помогал со строительством.

Осия:

— Разве он неправду говорит?

— А чего ради они все поналезли в Поллен, эти люди? — вдруг без всякого перехода спросил Ездра. — Чего им дома не сидится?

Август:

— Прикажешь гнать их обратно? Но тогда Поллен не будет расти. Это ж надо такое сказать! Разве у всех людей на свете нет своего дома, своего крова, своей страны? Но они приезжают именно сюда, потому что здесь каждый год можно запирать сельдь, они строятся, оседают здесь, и жителей становится вдвое больше. Тебе, может, на это и наплевать, но это очень важно. Появляется больше людей, которым ты можешь продавать молоко, и всякие молочные продукты, и убоину, люди дерутся из-за твоих продуктов, набивают цену, и ты получаешь за них всё больше и больше...

— Но откуда те, кто дерутся за мои продукты, возьмут столько денег? Тогда они должны их много получать в другом месте, — задумчиво произнёс Ездра, — а стало быть, и мне придётся за всё платить больше. По-другому и быть не может. Ведь и цены тогда поднимутся.

— Да, верно, — сказал Август, слегка обескураженный, — но это уж не твоя забота, коль скоро ты своё всё равно получишь.

Августу и самому не показался убедительным такой ответ, он натужно засмеялся и перевёл взгляд на Осию. Потом вдруг воскликнул:

— Впрочем, что с тобой разговаривать! А ты как поживаешь с детишками? — вдруг спросил он, повернувшись к Осии.

— Спасибо, — ответила она, — живём себе помаленьку.

— Как я вижу, ты хочешь обзавестись ещё одним, сколько их всего будет-то?

— Даже и говорить не хочу, — рассмеялась она, — Ездра у меня прямо как тролль.

И вдруг Ездра очень серьёзно замечает:

— Столько народу наш Поллен не прокормит.

Август, обескураженный его серьёзным тоном:

— Да ну!

— Конечно, не прокормит. На свете нет ни единого человека, которого кормят банки и промышленность. Ни единого.

— Так-так, а чем же они тогда кормятся?

— А кормят их ровно три вещи, ни больше и ни меньше, — отвечает Ездра. — Это зерно в поле, это рыба в море и это звери да птицы в лесу. Три вещи. Я долго об этом думал.

— А некоторых людей всё же кормят деньги...

— Нет, — ответил Ездра, — ни одну-единственную душу.

Молчание. Август:

— А что ж такое ты собираешься ткать, Осия? Я смотрю, у тебя кругом мотки пряжи лежат.

— Да ничего особенного, просто ткань для белья.

— Неужто у тебя есть время, чтобы ткать?

— Иногда выкраиваю, но в основном этим занимаются девочки.

— Но ведь в лавке у твоей сестры довольно и белья, и тканей.

— Это всё не про нас, там вещи тонкие и непрочные, и в них слишком много бумаги.

— Когда б все рассуждали как ты, Поулине бы ничего не продала и деньжонок не поднакопила.

Ездра, по обыкновению, сидел, погружённый в раздумья, не иначе как размышлял о чём-то своём и не обращал внимания на разговор, потому что вдруг покачал головой и повторил:

— Нет и нет, такой куче чужих людей здесь жить не с чего, пахотной земли не хватит.

Август, не скрывая раздражения:

— Всё-то ты знаешь! Но покуда Господь посылает нам сельдь, тебе незачем тревожиться насчёт пахотной земли и пищи для полленцев. А ещё я тебе скажу, дорогой мой Ездра, что ты из тех, которые всё ходят, бормочут себе под нос и работают из последних сил по старинке, а сам ты ничего не видишь и живёшь как сыч, и во всём Поллене не сыщется человека, который был бы на твоей стороне.

— Я делаю что могу, — ответил Ездра, — и до сих пор дела у нас шли не под гору, а в гору. — Он улыбнулся. — У нас как новая корова, так и новый ребёнок, значит, в конце концов коров станет ещё больше, потому что Осия горазда рожать.

Осия не поддержала шутку; вздохнув, она сказала:

— Да, но мы живём в одиночестве, и соседи нас не любят.

— Наплевать, — утешил её Ездра.

— Они думают, будто нам помогает нечистая сила.

— Раз так, пусть и дальше себе думают. На кой нам их помощь? Мы оба, ты да я, работаем не покладая рук, у нас есть усадьба, из года в год мы ведём хозяйство, мы никому ничего не должны, каждый год осваиваем новую делянку, а это не так уж и мало. Старшие дети уже выросли, младшие подрастают. Вот старший скоро вернётся из Тронхейма, будет нам помогать. Когда-то в Поллене жил человек, которого звали Мартинус, ты, Август, верно, его помнишь. Так вот он учил меня быть довольным тем, что есть.

Словом, всё это был пустой разговор. И ни слова о торговле и процветании Поллена. Август не вытерпел и опять спросил:

— Короче, как я понял, ты не желаешь продать участок Оттесену?

— Не желаю, — ответствовал Ездра.

— Он тебе знаешь сколько денег отвалит!

Осия перебила его:

— Не надо вам больше про это говорить, ничего не получится, кроме неприятностей.

Август, настойчиво:

— Я просто хотел сказать, что ему дадут за это очень много денег.

— Верю, — ответил Ездра, — но, чтоб заплатить налоги, мне и без того хватает, а что касается остального, то моя семья не из тех, кто охоч до новомодных товаров.

— Бог знает, что ты несёшь! — взорвался Август. — Время, и новые моды, и прогресс — всё это не имеет к тебе ни малейшего отношения! Может, ты не пожелаешь покупать и рыбную муку, которую мы будем делать на фабрике?

— Отчего ж, может, и пожелаю, если это окажется лучше и дешевле, чем удобрять землю селёдкой. Вот как я делаю сейчас.

Август завершает разговор мрачным высказыванием насчёт странного образа мыслей и вообще ограниченности некоторых людей.

Просто стыд и позор, что такой хозяин невода, как Оттесен, не может купить участок под строительство. Для Августа эта мысль просто невыносима, и он решает уступить Оттесену кусок собственной луговины. Есть у него такой участок, но он собирался использовать его для одной затеи, очень важной и полезной для Поллена, он его вспахал и разборонил, чтобы посадить...

— А что посадить-то? — спрашивает Ездра.

— А теперь на этой луговине поставят дом, — завершает свою речь Август.

И вот какая странность: ведь до сих пор Август почти никогда и ни в чём не испытывал сомнений. Но вдруг в Поллене и впрямь окажется слишком много народу? Он пораздумал об этом, и настроение у него резко испортилось, глупое упрямство Ездры вывело его из себя: неужто и в самом деле Поллен не сможет жить за счёт банка и промышленности? Сколько он ни бродил по свету, в этом вопросе все были едины. Разве для банка не нужен сейф? Не нужны помещения? Как ни крути, а уж без этого не обойтись. Стало быть, в первую очередь потребуется земля под застройку. А где её взять? Он с великим раздражением вновь вернулся к той мысли, которая докучала ему в последнее время: строить больше негде, кроме как у себя на голове. Ну, это, конечно, преувеличение, он даже зубами заскрипел из-за своей привычки говорить больше, чем надо, ведь есть же полоска земли у Каролуса, сбоку от амбара. Вот только годится ли она под банк? Даже если снести амбар, поскольку Каролусу никакой амбар больше не нужен, участок от этого лучше не станет, потому что расположен в неприличной близости к коровнику. Тут Август без всякого перехода ушёл в размышления о доме для управы. А этот дом где прикажете ставить? Вот и для него нужен строительный участок. Чёрт подери, стоит пройти несколько сот метров за околицу, и там места сколько хочешь, но ведь такой дом должен стоять в самом Поллене, и с башней на крыше, как Август это себе представляет. Словом, Август угодил в тупик, но беда невелика, он находил выход и не из таких тупиков, найдёт и теперь, можете не сомневаться. Но в данную минуту он изливает свой гнев на обстоятельства и на людей, и кончится всё, пожалуй, тем, что Поллен, который он в мыслях видел таким большим, в действительности станет жалким подобием города, где проживает от силы пятьсот человек — да какие там пятьсот, не пятьсот, а сто, нет, не сто, а пятьдесят человек, пятьдесят придурков, нищих и бестолковых. Тогда управа будет собираться в комнате у старосты и вершить свои важные дела в углу за печкой. Просто думать тошно! А когда прибудет банковский сейф, который он заказал по телеграфу, то для него и дома-то не найдётся!

Но дом должен найтись. Надо только, чтобы полленцы спокойно спали, а больше ни во что не лезли...

Когда он вошёл в лавку, там стояла Ане Мария и ещё несколько покупателей. Между ними шёл оживлённый разговор, и в данную минуту речь держала Ане Мария.

— Вот хорошо, что ты пришёл! — воскликнула она. — Я хочу попросить тебя о помощи!

Август, всё ещё пребывающий в дурном настроении, ответил:

— Не могу же я помогать всем подряд. Тебе чего от меня надо?

Ане Мария сказал, что Август вполне может всем помочь, а без него ничего не выйдет. И пусть он для начала послушает, о чём у них тут шёл разговор: вот у неё нет детей, а она в последнее время стала много о себе понимать и желает взять двух бедных детишек и воспитывать их как своих собственных. Вот о чём у них шла речь.