Жорж Сименон

«Господин Понедельник»

Мегрэ на мгновение застыл перед чугунной оградой, за которой виднелся сад: на эмалированной табличке было выведено «№ 47-бис». Было пять часов вечера, но уже совершенно стемнело. За его спиной струились хмурые воды одного из рукавов Сены, темнел пустынный остров Пюто, поросший кустарником и огромными тополями.

А перед ним, словно по контрасту, высился особняк, каких много в пригороде Нейи, – комиссар забрел в квартал Булонского леса, элегантный, удобный, нынче устланный ковром осенней листвы.

Дом номер 47-бис стоял на углу бульвара Сены и улицы Максим-Базе. На втором этаже светились окна, и Мегрэ, весь съежившись под дождем, решился нажать на электрический звонок. Всегда чувствуешь себя неловко, вторгаясь в размеренную, спокойную домашнюю жизнь, особенно зябким зимним вечером, когда всем так уютно у семейного очага, – и неловкость эта возрастает во сто крат, когда пришелец идет с набережной Орфевр и карманы его битком набиты документами ужасного содержания.

На первом этаже зажегся свет, открылась дверь, и слуга, не желая зря мокнуть под дождем, попытался сначала разглядеть посетителя.

– Кто там? – спросил он через ограду.

– Могу я видеть доктора Бариона?

Холл был изысканно обставлен, и Мегрэ машинально спрятал трубку в карман.

– Как объявить?

– Вы, должно быть, Мартен Виньоле, шофер? – осведомился комиссар, к великому удивлению своего собеседника.

Одновременно Мегрэ вложил визитную карточку в конверт и заклеил его. Виньоле был мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, ширококостный, с густыми торчащими патлами, его деревенское происхождение бросалось в глаза. Он взошел на второй этаж, через несколько минут вернулся, и Мегрэ последовал за ним, едва не задев по дороге детскую коляску.

Будьте любезны, входите, произнес доктор Арман Барион и открыл перед ним дверь своего кабинета.

Он был бледен, под глазами синяки; очевидно, этот человек несколько ночей не спал. Мегрэ собирался с мыслями, прежде чем заговорить, а с первого этажа доносились голоса играющих ребятишек.

Еще до своего визита комиссар хорошо изучил особняк и его обитателей. Доктор Барион, врач-фтизиатр, раньше работавший в больнице Леннек, поселился в Нейи всего три года назад, обслуживая пациентов, он продолжал лабораторные исследования. Он был женат и имел троих детей: мальчика семи лет, девочку пяти и младенца нескольких месяцев от роду, о чью коляску едва не споткнулся комиссар.

Прислуга состояла из Мартена Виньоле, который исполнял обязанности шофера и лакея, его жены Эжени, кухарки, а три недели тому назад здесь служила восемнадцатилетняя девушка-бретонка, Ольга Буланже.

– Полагаю, доктор, вам известна причина моего визита. После вскрытия родители девицы Буланже по совету своего адвоката возбудили дело, и мне поручено…

Все это комиссар говорил извиняющимся тоном, и в самом деле: излагая дело, он чувствовал некоторую неловкость.

Три недели тому назад Ольга Буланже умерла по невыясненной причине, но врач, констатировавший смерть, тем не менее выдал разрешение на похороны.

На церемонию прибыли родители, истинные бретонские крестьяне, суровые и подозрительные, и узнали, Бог ведает какими путями, что дочь их была беременна на пятом месяце. И как умудрились они познакомиться с Барте, самым желчным из всех адвокатов?

Так или иначе, но, следуя его советам, через неделю они потребовали эксгумации и вскрытия тела.

– Заключение при мне, – вздохнул Мегрэ и потянулся к карману.

– Не нужно! Я в курсе дела: мне удалось добиться разрешения присутствовать при вскрытии и помогать судебному эксперту.

Доктор был спокоен, несмотря на усталость, а возможно, и лихорадку. В белом больничном халате, он сидел за столом в свете лампы и смотрел Мегрэ прямо в глаза, не отводя взгляда.

– Излишне говорить, что я вас ждал, комиссар…

На письменном столе в металлической рамке стояла фотография женщины лет тридцати, красивой, изящной и хрупкой.

– Поскольку у вас в кармане заключение доктора Поля, вы знаете, что кишечник бедняжки весь испещрен крошечными отверстиями, которые и вызвали моментальное заражение крови. Вы знаете также, что после кропотливых исследований нам удалось установить источник этих отверстий, – и это не могло не взволновать как меня, так и моего уважаемого коллегу. Это взволновало нас до такой степени, что мы сочли необходимым позвать на помощь врача, имевшего опыт работы в колониях, – ему-то мы и обязаны разгадкой…

Мегрэ сидел, наклонив голову, и Барион, словно угадав его желание, прервался:

– Курите, пожалуйста… Я работаю по преимуществу с детьми и поэтому не курю… Сигару?.. Нет?.. Я продолжаю… Моя служанка была убита – а я не сомневаюсь, что ее убили, – способом, который очень распространен в Малайзии и на Новых Гебридах… Жертве дают проглотить в изрядном количестве ту ость, острую, как иголки, какая растет на колосьях, особенно на колосьях ржи…

Ость остается в кишечнике, мало-помалу разрушает ткани, что и ведет неизбежно к…

– Простите! – снова вздохнул Мегрэ. – Вскрытие также подтвердило, что Ольга Буланже была беременна на пятом месяце. Известен ли вам круг ее знакомств…

– Нет! Она выходила очень редко, почти никогда.

Это была юная, застенчивая девушка, с лицом, покрытым веснушками… – И он поторопился вернуться к прежней теме. – Должен признаться вам, комиссар, что после вскрытия, имевшего место вот уже десять дней назад, я занимался исключительно этим делом. Я не желаю зла чете Буланже: они люди простые, и их иск, без сомнения, направлен против меня. Я и без них попал бы в безвыходное положение, если бы не смог докопаться до правды. К счастью, хотя и частично, мне это удалось…

Мегрэ стоило труда скрыть свое изумление. Он явился, чтобы начать расследование, а ему, как говорится, под самый нос суют уже законченное дело: он вынужден выслушивать спокойный, четкий, по всем правилам составленный доклад.

– Какой у нас сегодня день?.. Четверг?.. Ну так вот, комиссар: с понедельника я имею вещественное доказательство того, что умереть должна была вовсе не злополучная Ольга… Как мне это удалось?.. Очень просто…

Следовало обнаружить, с какой пищей наша горничная могла проглотить ости колосков ржи… Поскольку она никогда не думала о том, чтобы лишить себя жизни, да еще таким изысканным и чрезвычайно болезненным способом, очевидно, что кто-то должен был подсыпать их…

– Не думаете ли вы, что ваш шофер, Мартен, был с ней в близких отношениях?

– Я в этом уверен, – заявил доктор Барион. – Я допросил его, и он в конце концов признался.

– Он бывал в колониях?

Артур Кестлер

– Только в Алжире… Но предупреждаю сразу: вы на ложном пути… Я запасся терпением и с помощью жены и кухарки составил список всех продуктов, поступавших в дом за последнее время, а некоторые даже проверил.

Век вожделения

В понедельник я сидел в этом кабинете, уже отчаявшись прийти к какому-либо результату, как вдруг мое внимание привлекли шаги по гравиевой дорожке – я заметил старика, который уверенно направлялся к кухне…

Это был человек, которого все мы прозвали «господин Понедельник», о нем-то я совершенно забыл.

Все персонажи этой книги вымышлены, а события, описанные в ней, еще не произойти. Однако это не умозрительная ткань далекого будущего — лишь попытка заглянуть чуть-чуть вперед… или назад? Решайте сами. Интерлюдия между Частью 1 и Частью 2 может рассматриваться как глава из еще не написанного учебника истории. А.К


– Господин Понедельник? – с улыбкой переспросил Мегрэ.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ВЫХОДУ КНИГИ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «ДЭНЬЮБ»

– Это прозвище дали ему дети, потому что он приходит каждый понедельник. Нищий из стародавних, то есть довоенных, времен, опрятный, сохранивший достоинство: на каждый день недели у него разработан особый маршрут. Сюда он является по понедельникам…

Когда издательство «Дэньюб» переиздало мой первый роман «Гладиаторы», я написал к нему послесловие, которое начиналось следующими словами: «Романы должны говорить сами за себя; комментариям автора не следует вторгаться в отношения между читателем и его произведением, по крайней мере до тех пор, пока не окончится чтение. Поэтому я пишу не предисловие, а послесловие».

Мало-помалу сложилась традиция: ему оставляют полный обед, всегда один и тот же, потому что по понедельникам нам готовят курицу с рисом, и он спокойно съедает все это на кухне… Детишки приходят поболтать с ним… Уже давно я заметил, что он угощает их пирожными с кремом, из тех, что называются «монашками», и вмешался…

Но когда я перечитал «Призрак грядущего» спустя двадцать лет после того, как он был написан, то пришел к заключению, что и предисловие может принести пользу, напомнив читателю о политической ситуации, существовавшей в Европе в конце сороковых годов, которая и стала фоном действия романа.

Мегрэ, который устал сидеть, поднялся, а его собеседник продолжил:

– Иногда владельцы магазинов предпочитают давать бедным товар, а не деньги… Я заподозрил, что он берет эти пирожные в кондитерской по соседству и что они, по всей вероятности, несвежие. Чтобы не обижать старика, я ничего не сказал ему, но запретил сыну и дочери есть гостинец…

Советская Россия с драматической стремительностью превратилась из союзника во врага. Холодная война достигла апогея. Сталинский террор свирепствовал, как никогда. То, что Сталин страдал паранойей, тогда все еще оставалось тайной, раскрытой гораздо позже, в мемуарах его дочери и в речах его преемника. Однако это делало жизнь на Востоке и на Западе полной непредсказуемых опасностей. В России находился на воле и пользовался абсолютной властью опасный безумец. Невозможно было предугадать, против кого он направит свой следующий удар, каковы будут новые фантастические обвинения. Заведомая абсурдность обвинений и признаний превращала все действо в тайный ритуал: граница между достоверным и невероятным была давным-давно стерта. Это был мир «1984» и тот самый период, когда был написан знаменитый роман.

– И пирожные ела горничная?

За пределами России происходили не менее непредсказуемые столкновения, пожары, капитуляции и отступления. Блокада Берлина. Корейская война. Серия государственных переворотов, превративших Польшу, Венгрию, Чехословакию в однопартийные «народные демократии» (см. упоминания о «Кроличьей республике» в главе V). В Праге выбросили из окна Масарика. В странах-сателлитах прошли друг за другом чистки и показательные процессы, слепленные по единому рецепту, подобно телесериалу, поставленному лично Кафкой. Всякий раз дело кончалось ликвидацией бывших премьер-министров, героев Сопротивления, ветеранов войны в Испании: Райка, Клементиса, Сланского, Каца.

– Вполне возможно.

Одновременно набрало силу Движение за мир, символу которого — голубке мира Пикассо — удалось убедить миллионы простодушных людей в том, что единственный способ гарантировать мир — это признание принципов внешней политики России, а единственный путь к объединению Европы — «железные занавесы», минные поля и колючая проволока. В главе «Шабаш ведьм» описывается типичный «митинг за мир» того периода.

– А в этих пирожных…

«Мирный Фронт» ориентировался, в основном, на прогрессивных интеллектуалов из среднего класса, в то время как свежеиспеченный Коминформ принялся организовывать «революционную борьбу рабочего класса»

– На этой неделе господин Понедельник пришел, как всегда, с двумя «монашками», завернутыми в кремовую бумагу… Когда он ушел, я исследовал пирожные, которые вам тотчас же передам, и обнаружил там ости колосьев ржи в количестве достаточном, чтобы вызвать явления, повлекшие за собой смерть Ольги… Теперь вы понимаете?.. Покушались не на бедную девушку, а на моих детей…

в Западной Европе. В Италии и во Франции (где я в то время жил) самой сильной политической партией после войны стала коммунистическая, продолжавшая свою воинственную революционную политику. В 1947 — 48 годах по этим странам прокатились волны политических забастовок и вооруженных выступлений, чреватые гражданской войной.

С нижнего этажа все еще доносились их голоса. В кабинете было тепло и покойно, лишь по асфальту набережной время от времени шуршали шины.

Страх рождает потенциальных коллаборационистов, «пятую колонну» и, самое главное, взаимное недоверие. Франция была в то время поражена этим недугом до мозга костей, за интеллигенцией приглядывали попутчики всех мастей — от дезориентированных простаков до циничных оппортунистов. Резюме ситуации содержится в изречении Жана Поля Сартра: «Если мне придется выбирать между Де Голлем и коммунистами, я выберу коммунистов». Марксистско-экзистенциалистский журнал Сартра «Les Temps Modernes» стал ежемесячным оракулом французских интеллектуалов. Одним из его вдохновителей был профессор Мерло-Понти, сменивший Анри Бергсона в «Коллеж де Франс», который в серии статей оправдывал сталинские чистки и пакт с Гитлером «исторической необходимостью», клеймил англо-американскую политику как империалистическую агрессию и отвергал любую критику в адрес Советского Союза как косвенный акт агрессии. Статьи эти носили собирательное название «Йог и пролетарий», что было полемическим перефразированием моей статьи «Йог и комиссар», превратившей меня в глазах французских интеллектуалов в фашистское исчадие. Спустя несколько лет Мерло-Понти одумался и порвал с Сартром, как сделали до него Камю и Руссо; но в описываемое время «Шабаш ведьм» был в самом разгаре.

– Я никому ничего не говорил об этом… Ждал вас…

Послевоенный период, на фоне которого развертывается действие романа, и похож и не похож на 70-е годы. Союз с Россией в военное время и храбрость коммунистов-маки еще были живы в памяти и оставались сильными эмоциональными доводами, эффективно эксплуатировавшимися крестоносцами Коминформа и пацифистами с голубками наперевес. Германия еще не вышла из хаоса, блокада Россией Западного Берлина еще не была прорвана, Франция и Италия переживали экономический и моральный кризис. Маоистскому Китаю, которому предстояло стать последней вершиной треугольника, еще предстояло обрести свой теперешний вид, так что внешняя политика России могла обрушивать всю свою мощь на Европу. Позднее, в 50-е годы, когда американская финансовая помощь в сочетании с зарождением Общего рынка возымела некоторый стабилизирующий эффект, триумф коммунизма в Западной Европе стал немыслимым без прямой интервенции России; однако в то время, когда писался роман, вероятность такого исхода была весьма велика. Отсюда и мрачные признаки, сгустившиеся во время похорон мсье Анатоля. Это, конечно, не должно было звучать пророчеством — это предупреждение, раздавшееся в разгар сталинского террора.

– И вы подозреваете, что этот нищий…

Вот все различия между ранним, или классическим периодом Холодной войны и позднейшими, более сложными событиями. С другой стороны, лишний раз говорить о параллелях не приходится; они являются неизбежным производным действий все тех же идеологических и материальных сил. В тот момент, когда пишется это предисловие, стервятники, прикидывающиеся голубями, терзают очередную Кроличью республику. Однако одновременно мы являемся свидетелями еще более мрачного явления: подлинные, демократические голуби вчерашнего дня, подцепив заразу, начинают приобретать привычки стервятников.

– Господин Понедельник? Ни за что на свете! И потом, я еще не все рассказал: когда я закончу, вы увидите, что бедный старик тут ни при чем… Вчера я зашел в больницу, нанес визиты нескольким коллегам… Я хотел узнать, не зарегистрированы ли в последнее время случаи, аналогичные гибели Ольги Буланже… – Голос его пресекся, и он отер ладонью лоб. – И вот: я почти уверен, что по крайней мере двое умерли точно таким же образом: один – около двух месяцев назад, второй – всего три недели тому…

Лондон, февраль 1970

– Они тоже ели пирожные?

– Этого теперь уже не узнать: врачи неверно установили причину смерти и не сочли нужным предпринимать расследование… Вот и все, комиссар!.. Больше мне ничего не известно, но, как видите, я узнал достаточно, чтобы по-настоящему испугаться. Где-то здесь, в Нейи, живет сумасшедший или сумасшедшая и умудряется, уж не знаю как, вкладывать в пирожные смерть…

– Вы заявили недавно, что покушались на ваших детей…

– Да… Я и сейчас убежден в этом… Понимаю, к чему ваш вопрос. Как убийце удается подложить отраву именно в пирожные господина Понедельника, которые…

ЧАСТЬ 1

– Но ведь были и другие случаи!

– Знаю… Не могу себе этого объяснить…

Доктор, казалось, говорит совершенно искренне, но Мегрэ не мог удержаться и искоса поглядел на него.

– Вы мне позволите задать один вопрос личного характера?

– Пожалуйста…



– Простите, если это вас заденет. Буланже обвиняют вас в том, что вы совратили их дочь…

Врач опустил голову и забормотал:

1. День взятия Бастилии

– Так и знал, что к этому придет! Не хочу лгать вам, комиссар. Да, это правда, глупо, но это правда; это и случилось по-глупому, однажды в воскресенье, когда я остался наедине с девчонкой… Я бы отдал все на свете, чтобы моя жена об этом никогда не узнала: она будет слишком страдать… С другой стороны, готов поклясться вам, даю слово врача, что к тому времени Ольга уже была любовницей моего шофера…

Полковник выпил так много вина, что, услышав свист ракеты, чуть было ни полез прятаться за парапет балкона. Его пальцы вцепились в закопченные стальные перила, глаза зажмурились, по тесно сомкнувшемуся строю гостей побежала волна от дрожи его тела. Но, почувствовав на плече твердую руку дочери, он открыл глаза и увидел, как ракета мелькнула, подобно золотой комете, среди звезд и бесшумно разорвалась, рассыпавшись в зеленую и фиолетовую пыль. Крышу Лувра осветила яркая вспышка, от зажженного на Новом мосту бенгальского огня голубым пламенем загорелась вода в Сене. Толпа на набережной восхищенно ахнула; по щеке полковника скользнула, как дуновение теплого летнего ветерка, прядь волос его дочери Хайди.

– Значит, ребенок…

Река, черное небо, остров внизу заплясали перед его глазами, как при посадке самолета, потом замерли. Полковник Андерсон внезапно почувствовал себя протрезвевшим и совершенно счастливым. Он обнял за плечи дочь, почти не уступающую ему в росте, — стройную колонну, взметнувшуюся рядом с массивной римской статуей.

– Не от меня, уверяю вас… Да и сроки не совпадают! К тому же Ольга была доброй девушкой и никогда не стала бы меня шантажировать… Сами видите, что…

Мегрэ не дал ему времени прийти в себя:

— Я только что был совсем пьяным, — сказал он на случай, если она заметила его состояние. — Никакой честный человек не смог бы выдержать четыре смены вин за один вечер. Не понимаю, как это удается французам…

– И вы не знаете никого, кто бы мог… Погодите… Вы только что говорили о сумасшедшем или сумасшедшей…

— Просто они пьют всего по бокалу каждого, а то и меньше, — сказала Хайди, не сводя глаз с фейерверка. — И у них нет язвы.

– Да, в самом деле! Только это невозможно, физически невозможно! Господин Понедельник никогда не заходит к ней перед тем, как прийти сюда! Если он туда и заходит, его тут же выставляют на улицу и бросают мелочь в окно…

— Уж больно хорошая штука. Тем более, когда все время подливают, — жалобно проговорил он.

– О ком вы говорите?

На перилах Королевского моста плевались искрами шесть разноцветных огненных колес. Хайди уставилась на них полуослепшими глазами. В следующее мгновение темный небосвод пронзили пять десятков ракет; взрыв — и от мансард Сите к самой Луне взметнулся чудовищный фазаний хвост.

– О мисс Уилфур… Поневоле задумаешься, существует ли справедливость на свете!.. Я обожаю свою жену, и тем не менее в моей жизни есть две тайны… Первую вы уже знаете… Вторая еще более смехотворна… Если бы не темнота, из этого окна вы бы увидели дом, где живут англичанка тридцати восьми лет, Лоране Уилфур, и ее прикованная к постели мать… Это – дочь и супруга покойного полковника Уилфура, служившего в колониях…

Набережная отозвалась восхищенным гулом. Гости на балконе издали дружный сладострастный вздох; несколько молоденьких женщин взвизгнули, как дети в опасно накренившихся санках. Хайди резко повернулась, восторженно указывая рукой в сторону трех столбов разноцветного дыма, взметнувшихся ввысь от Сак-ре-Кер. Человек, стоявший с ней рядом, как раз подался вперед, и ее острый локоток угодил ему прямо в лицо. Она содрогнулась от прикосновения к чужой коже, голой и горячей, обтягивающей твердую кость, — она ударила его по переносице. Ощущение было вдвойне неприятным, так как сосед некоторое время назад окинул ее взглядом, от которого ей почему-то сделалось не по себе.

Больше года тому назад, когда обе возвратились после длительного пребывания на юге, однажды вечером меня вызвали к постели мадемуазель, которая жаловалась на непонятные боли.

Хайди неуклюже извинилась. Жертва отвесила головой неуверенный, но достаточно грациозный поклон; но, стоило голове наклониться, как из ноздри на бритую верхнюю губу выкатилась темная капля крови. Ему было лет тридцать пять-сорок, рост чуть-чуть не дотягивал до среднего. Он был одет в голубой фланелевый костюм, слишком яркий, явно чужеземный и одновременно совершенно стандартный. Таким же чужеземным и стандартным было его открытое, симпатичное лицо славянина, круглая макушка и по-военному коротко постриженные густые светлые волосы. Книзу от висков лицо сужалось, чтобы потом вновь разбежаться в стороны широкими скулами, отчего напоминало песочные часы и имело слегка монгольские очертания. Его полные губы, явно склонные к улыбке, сейчас были поджаты. В отблеске кувыркающихся огненных колес все лица вокруг приобрели сине-зеленый оттенок, как при неоновом освещении; однако струйка крови, сбегающая ему на губу, оставалась зловеще-алой. Еще немного — и Хайди слизнула бы ее языком.

Я был удивлен: во-первых, я не практикую, как лечащий врач, а во-вторых, я не обнаружил у пациентки никакой болезни… Еще больше меня поразило то, что выяснилось из беседы с ней: ей были известны все мои привычки, все жесты и поступки, вплоть до малейших причуд; я ничего не мог понять до тех пор, пока, войдя в свой кабинет, не заметил ее окна…

— У вас кровь! — вскрикнула она и схватила его за руку. Грубая ткань рукава не располагала к длительному контакту.

Буду краток, комиссар… Как бы это ни казалось нелепо, мисс Уилфур влюбилась в меня, как может влюбиться женщина ее лет, живущая вдвоем со старухой в огромном унылом доме, – влюбилась истерично, страстно…

— Ничего, — сказал человек с вынужденной улыбкой и отер кровь тыльной стороной ладони.

Еще два раза ей удалось меня заманить… Я осматривал ее, а когда склонился, чтобы послушать легкие, она вдруг притянула к себе мою голову и поцеловала в губы…

— У вас нет платка? — всполошилась Хайди и принялась копаться в сумочке. Секундой позже она готова была откусить себе язык, ибо увидела, что человек сильно покраснел; в отблеске фейерверка его лицо стало еще более синим. Деревянным движением он извлек платок из нагрудного кармана, вытер измазанную кровью руку, снова отвесил до смешного церемонный поклон и отвернулся. Его поведение говорило о том, что инцидент, а вместе с ним и знакомство, исчерпаны. Хайди почувствовала, что не только сделала ему больно, но и нанесла обиду. Встать к нему спиной и как ни в чем не бывало глазеть на фейерверк было теперь невозможно.

Наутро я получил письмо, которое начиналось словами: «Мой дорогой…» А более всего меня смущает следующее: мисс Уилфур, кажется, убеждена в том, что мы – любовники!

— Кровь все еще идет, — сказала она, ибо из его ноздри и впрямь бежал ручеек крови. Вместо того чтобы промокнуть ее платком, он делал вид, что ничего не замечает.

Могу уверить вас в обратном. Со времени последней встречи я ее избегаю. Я едва не выставил ее за дверь этого кабинета, куда она явилась, упорно преследуя меня, а жене не рассказал по двум причинам: из профессиональной сдержанности и чтобы не возбуждать необоснованной ревности…

Больше мне ничего не известно… Я сказал вам все, как и собирался… Я никого не обвиняю!.. Я не понимаю ничего!.. Но я отдал бы десять лет жизни, чтобы моя жена не узнала…

— Вам надо умыться холодной водой! — в отчаянии воскликнула она. — Знаете, где ванная? Пойдемте, я вас провожу. — Она снова взяла его за суровую руку в жестком рукаве. Сперва ей показалось, что он сейчас высвободится; но, поняв, видимо, что это будет нелепо, он сдался и последовал за ней через широкую балконную дверь в гостиную мсье Анатоля. Остальные пять-шесть гостей на балконе были слишком поглощены фейерверком, чтобы обратить на них внимание. Полковник наблюдал за сценой с ощущением неловкости; теперь же он решил, что тактичнее всего будет отвернуться и продолжить созерцание праздника.

Теперь Мегрэ понял, что спокойствие, с которым молодой врач начал разговор, было деланным, напускным, стоило тому огромных усилий воли, – комиссар видел, что бедняга вот-вот разразится рыданиями.

Мсье Анатоль восседал спиной к камину, положив костыли по обеим сторонам кресла. Это было единственное удобное кресло в просторной, пышной и неуютной зале, обставленной в стиле «Людовик XV», где не было прохода от изогнутых позолоченных ножек, и где властвовала выцветшая шелковая обивка сидений с торчащими из щелей пучками волоса, напоминающими растительность, выбивающуюся из стариковского носа и ушей. Преданно охраняемый сыном и дочерью, караулящими его костыли, подобно стражникам или кариатидам, мсье Анатоль держал речь перед небольшой группой восхищенных слушателей. При появлении Хайди, сопровождаемой ее робкой жертвой, мсье Анатоль немедленно уставился на них с живостью записного болтуна; то же сделала и вся его аудитория.

– Проводите расследование… Я не хотел бы влиять на его исход.

— Глядите-ка! — провозгласил мсье Анатоль. — Гражданин Никитин, запоздалая жертва взятия Бастилии. Все еще льется кровь третьего сословия — прошу прощения, я хотел сказать, четвертого — революционного пролетариата, как вы изволите его называть.

Когда Мегрэ пересекал холл, дверь распахнулась, и двое детишек, мальчик и младшая девочка, весело хохоча, пробежали мимо. Мартен проводил комиссара и запер за ним ворота.

Он умолк. Все присутствующие с любопытством воззрились на Хайди и Никитина.



— Несчастный случай, — сказала Хайди и покраснела. — Я просто задела его локтем.

За эту неделю Мегрэ изучил квартал досконально, до тошноты. С тяжелым, неколебимым упорством он мерил шагами набережную, несмотря на продолжающиеся дожди, несмотря на удивленные взгляды слуг, которые приметили его и задавались вопросом, не собирается ли этот подозрительный прохожий совершить кражу в квартале.

Она знала, что это звучит неубедительно и что ей никто не поверит.

Со стороны особняк доктора Бариона казался оазисом мирного труда и чистых домашних радостей. Несколько раз Мегрэ замечал мадам Барион, когда она гуляла по набережной, толкая перед собой коляску с малышом. Однажды утром, когда небо прояснилось, он наблюдал, как старшие играют в саду, где были установлены качели.

— Значит, началось! — прокудахтал мсье Анатоль. — Мировые войны всегда начинаются с таких незначительных инцидентов…

Мисс Уилфур он увидел только один раз. Была она высоченная, крепко сбитая, без малейшего изящества: ее очень портили большие ноги и мужская, размашистая походка. Мегрэ проследил за ней на всякий случай, но она всего лишь дошла до английской библиотеки и обменяла книги, которые брала на абонемент.

К Никитину подошла дочь мсье Анатоля — бесцветное, похожее на моль создание неопределенного возраста. Было известно, что она отказалась от замужества, дабы посвятить себя заботам об инвалиде-отце.

— Я провожу вас в ванную, — сказала она блеклым голосом.

Тогда Мегрэ понемногу расширил круг своих скитаний и дошел до бульвара Нейи, где обнаружил две кондитерские. Первая, узкая и темная, с фасадом, выкрашенным в ядовито-желтый цвет, прекрасно вписывалась в историю о пирожных, начиненных отравой. Но Мегрэ напрасно шарил глазами по витрине и расспрашивал продавщиц: там не делали «монашек»!

— Ничего, — сказал Никитин. Он говорил с сильным иностранным акцентом, но впечатление скрашивал его приятный баритон, неожиданно сильно разнесшийся по притихшей гостиной. От этого его смущение только усилилось. Он помрачнел, надул губы и, неловко повернувшись к мсье Анатолю, произнес:

Вторая, выше классом, с двумя-тремя мраморными столиками, за которыми можно было выпить чаю, называлась кондитерской Бигоро. Там было светло и вкусно пахло сластями. Розовощекая девушка весело сновала за прилавком, а за кассой сидела изысканная дама в черном шелковом платье.

— Очень благодарен вам за гостеприимство, но теперь я должен уйти.

— Вы не можете уйти в залитом кровью пиджаке, — сказала мадемуазель Агнес, дочь мсье Анатоля. — Пятна можно смыть холодной водой, но только пока они не высохли. Пожалуйста, дайте это мне.

Можно ли было подумать?.. Мегрэ никак не мог решиться начать. Время проходило, разговор с доктором отодвигался в прошлое, и его обвинения при более пристальном рассмотрении стали представляться довольно шаткими. Бывали минуты, когда комиссару и в самом деле казалось, будто он переживает какой-то смехотворный кошмар: у него создавалось впечатление, что всю эту историю выдумал человек, страдающий манией величия или же загнанный в угол…

И тем не менее заключение медицинского эксперта подтверждало слова Бариона: бедная Ольга, девушка с лицом, покрытым веснушками, умерла от того, что в ее желудок попали ости с колосков ржи!

Властно, как медсестра, она взялась за его ворот. Никитин выглядел крайне раздосадованным. Он посмотрел на пятна, украсившие его новый костюм — его желтые туфли из телячьей кожи тоже были новыми и еще скрипели — и на какое-то мгновение стал похож на школьника, готового впасть в ярость. Очевидно, такого рода ситуации не были предусмотрены в курсе подготовки, который он проходил перед отправкой за границу. Мадемуазель Агнес продолжала мягко, но настойчиво тянуть его за ворот пиджака, словно перед ней был привычный непокорный пациент — ее отец; движения Никитина утратили присущую им грациозность. Он был близок к панике. Хайди снова схватила его за рукав.

А по понедельникам пирожные продолжали поступать: две «монашки» от призрачного господина Понедельника, и в них, между двух половинок, было полно этих самых остей. Но не могли ли их подложить туда задним числом?

— Да вы посмотрите, — сказала она, — остальные мужчины тоже без пиджаков. Очень душная июльская ночь.

В довершение всего, если отец Ольги, содержавший гостиницу в селении Финистер, вернулся туда, то его жена, в глубоком трауре, осталась в столице и проводила многие часы на набережной Орфевр, в приемной, то и дело спрашивая Мегрэ, нет ли новостей. Она тоже считала полицию всемогущей! Еще немного – и она выйдет из себя и спросит, сурово сощурив глаза и поджав губы: «Когда же вы его арестуете?»

— Верно, — каркнул мсье Анатоль, — закатывайте рукава, и дело с концом. — Он подхватил костыль и прицелился его резиновым наконечником в Никитина. Никитин грубо стряхнул руку Хайди со своего рукава и отдал пиджак мадемуазель Агнес.

Доктора, кого же еще! Кто знает, не обвинит ли она в конце концов Мегрэ в каком-нибудь грязном пособничестве?

— Вот-вот, — кричал мсье Анатоль, размахивая костылем. У него были сильные руки и широкая грудь, как у всех стариков, увлекавшихся в юности фехтованием и имеющих на счету не одну дуэль в Булонском лесу. — Бросьте вы это! Мы штурмовали свою Бастилию два века назад — а вы строите новые крепости под звуки революционных гимнов. Что же, вся наша работа идет насмарку? Подойдите поближе и объяснитесь.

И все же он решил дождаться понедельника, испытывая некоторые угрызения совести: каждое утро в витрине кондитерской Бигоро появлялся широкий поднос «монашек», начиненных кофейным кремом.

Никитин поклонился. Он вновь обрел самообладание и сумел вежливо улыбнуться мсье Анатолю.

Мог бы он поклясться, что в них еще не таится смерть, что эту девушку, которая бережно уносит три штуки, что этого мальчугана, жадно пожирающего лакомства по дороге из школы, не постигнет судьба Ольги?

— Народ моей страны восхищается Французской революцией, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Мы продолжаем ее дело, стремясь завершить его.

В понедельник к часу дня он уже стоял на своем посту неподалеку от кондитерской, но только в два часа заметил старика, которого тотчас же узнал, хотя не видел ни разу. Дети умеют давать прозвища. Не кто иной, как господин Понедельник, двигался по мостовой мелкими шажками, спокойно, философски улыбаясь жизни, радуясь каждой минуте, буквально подбирая их, словно драгоценные крохи.

Оставшись в рубашке, туго обтянувшей его прямые мускулистые плечи, он выглядел отлично. Лицо его было простым и прямым, без тени коварства. Только его слегка раскосые серые глаза поражали полным отсутствием выражения: зрачки поглощали свет, но не испускали ровно ничего взамен. Обращаясь к мсье Анатолю, он повернулся к Хайди спиной, и она разглядела на его бритом затылке широкий шрам. Мадемуазель Агнес тихо выплыла из комнаты с перекинутым через руку пиджаком. Из кармана выскользнула записная книжка Никитина и беззвучно легла на ковер. Присутствующие были увлечены беседой и толпились вокруг кресла мсье Анатоля, и лишь Хайди стояла в одиночестве, мучаясь угрызениями совести. Увидев записную книжку, она подобрала ее и шагнула к остальным, намереваясь вернуть ее владельцу. К этому времени он полностью пришел в себя и отвечал мсье Анатолю коротко и точно своим приятным, несмотря на сильный акцент, голосом. Неужели опять тянуть его за рукав, чтобы отдать книжку? Стоя к ней спиной, он казался неприступным. Он был с ней груб, только что он стряхнул ее руку со своей, словно она прокаженная. Хайди постояла в нерешительности, не вступая в толпу почитателей мсье Анатоля; затем она пожала плечами и вышла на балкон, где, опустив записную книжку в сумочку, взяла за руку отца.

Привычным жестом он толкнул дверь кондитерской, и Мегрэ снаружи увидел, как мадам и мадемуазель Бигоро, развеселившись, обмениваются шуточками со стариком.

Фейерверк подходил к концу, и огненные колеса, снопы, стрелы, петарды, бураки и прочие чудеса вели неравный бой с первыми каплями дождя. По мере того, как дождь усиливался, небо постепенно теряло праздничную расцветку, превратившись сперва в пыльно-сумеречное, с запахом пороха, а потом в нормальное черное ночное небо. Последним развлечением была сложнейшая пиротехническая модель Бастилии, взлетевшая ввысь в языках пламени. Ее должна была сменить световая надпись из трех слов, символизирующих Революцию, но в небе успели полыхнуть только буквы «LIB…», остальное же, заодно с искусственными солнцами, фонтанами и водопадами, утонуло в тучах.

Ему определенно были рады! Его нищета не была того рода, что наводит уныние. Он рассказывал что-то смешное, а пухленькая девушка, вспомнив, что нынче понедельник, склонилась к витрине, выбрала две «монашки» и с профессиональной сноровкой завернула их в кремовую бумагу.

— О, не уходите, не уходите же, дорогая! — взывал мсье Анатоль наполовину в шутку, наполовину с мольбой. — Нет, я не выпущу вашу руку. Что за милая, мягкая ручка — дрожащая, как птенец в когтях старого ястреба! Побудьте еще немного, раз разошлись остальные; полковник, ваш отец, будет вас охранять, а я — всего лишь старик, стоящий одной ногой в могиле, хотя другой еще брыкаюсь…

Господин Понедельник не торопился: он зашел к сапожнику по соседству, но там получил всего лишь монетку; потом завернул в табачную лавку на углу, где ему дали немного нюхательного табака.

В его жизни нет места каким-либо неожиданностям – это бросалось в глаза. И в понедельник, и во вторник, в другом квартале, и в среду, где-то еще, люди могли проверять по нему часы.

Мсье Анатолю, страдавшему бессонницей, отчаянно не хотелось отпускать последних гостей, хотя большинство завсегдатаев его пятничных вечеров утомляли и раздражали его. Его жизнь все больше втискивалась в узкое пространство между скукой от скученности и боязнью одиночества. Он знал, что у его смертного одра то и другое сомкнётся: окруженный родственниками и друзьями — сынок-махинатор и пресная дочь, вдовая сестра, дожидающаяся наследства, и верный друг, мечтающий вставить в свои мемуары его последние слова, — он должен будет выдержать последние муки, подобно гладиатору, дожидающемуся посреди арены церемониального удара, который прекратит его страдания. Поэтому он вцепился в ладонь Хайди обеими руками, наслаждаясь ее теплом. Его руки совсем не походили на ястребиные когти — напротив, пальцы были длинными и тонкими, но ногти утратили всякую окраску, а почти прозрачная кожа была усыпана веснушками, заставлявшими Хайди содрогаться от отвращения. В смущении она отдала ему свою руку, подобно Ависаге, согревавшей своим теплом умирающего Давида. Она стояла перед ним, поддерживаемая отцом, в той же позе, в которой ее застало начало прощания. Мадемуазель Агнес ушла спать, и эстафету подхватил сын Гастон: он стоял рядом с креслом отца у камина, вежливо скрывая скуку. Мсье Анатолю хотелось, чтобы он занимался делами издательства, но в двадцать лет Гастон, красивая и испорченная жертва отцовских тиранических костылей, стал полупрофессиональным наемным танцором. Кое-какие деньги, перепадавшие от отца, позволили ему не перейти к этому занятию на постоянной основе. Теперь он пробавлялся продажей подержанных спортивных автомобилей и время от времени участвовал в гонках. На полу, скрестив ноги и блаженно раскачиваясь с рюмкой бренди в руке, сидела его теперешняя любовница — несколько перезрелая, но исключительно привлекательная женщина. Она была американкой, как Хайди, но совершенно другого поколения и типа — из тех, что после Первой мировой войны запрудили Монпарнас, а после Второй — Сен-Жермен-де-Пре, и которые и после Третьей мировой станут, наверное, ковылять на высоченных каблуках по булыжникам бывших Бульваров в поисках импровизированных поилок, где подают абсент. Единственным оставшимся гостем был граф Борис, протеже мадемуазель Агнес. Он был беженцем с Востока, очень высоким и худым, с костлявой физиономией и высоким голосом, страдавшим от сложной формы туберкулеза, приобретенного в лагере за Полярным кругом, где он валил лес.

Вскоре он достиг бульвара Сены и чуть не вприпрыжку направился к особняку доктора.

— Не уходите, дорогая! — повторял мсье Анатоль, лаская вялую кисть Хайди. Полковник, покорно смирившийся с участью дочери, попавшей в плен чести на маленьком плацдарме перед креслом старика, осторожно опустился на хрупкий диванчик и зажег сигару. Он был готов принять любое испытание, на которое обрекала его Хайди.

Хороший это был дом. Там его ждал настоящий обед, такой же точно, какой ели и хозяева незадолго до этого; он сможет поесть за столом, в чистой, жарко натопленной кухне. Прекрасно зная дорогу, он направился к черному ходу, а Мегрэ позвонил с парадного.

— Ваша дочь, полковник, — проговорил мсье Анатоль, — доставила всем нам большое удовольствие, вогнав в краску этого неандертальца.

– Мне нужно немедленно видеть доктора! – заявил он Мартену.

— А кто он вообще такой, черт возьми? — спросила американка, очнувшись от блаженного транса.

Его провели наверх.

— Щеголь-неандерталец, — повторил мсье Анатоль. — Иными словами, посланец Новой Византии.

– Не могли бы вы попросить, чтобы нам тотчас же принесли пирожные? Старик уже внизу…

Гастон, сыновний долг которого состоял, в частности, в том, чтобы интерпретировать наиболее туманные высказывания мсье Анатоля, вежливо пояснил:

Папаша Понедельник ел, не подозревая, что во врачебном кабинете двое мужчин склонились над гостинцем, который он приносил детворе…

— Федор Никитин — один из атташе по культуре в посольстве Свободного Содружества [1].

– Ничего! – заключил Барион, тщательно исследовав сладости.

— Атташе по культуре! — воскликнул Борис, выпрямившись так резко, что непрочный стул под ним громко скрипнул. — Вы хотите сказать, что он работает на… — Когда он произносил роковую аббревиатуру, наполнявшую в те времена души миллионов почти мистическим ужасом, его высокий голосок сорвался на визг, как у подростка.

Значит, в какие-то недели пирожные бывали смертельны, а в какие-то – совершенно безвредны.

«Боже, снова они за старое!» — подумала Хайди, у которой от стояния по стойке «смирно» перед мсье Анатолем начинали подгибаться ноги. Она произвела хитроумный маневр, в результате которого ей удалось усесться на ковер, скрестив ноги, и одновременно попыталась мягко высвободить руку.

– Благодарю вас…

— Нет, вам нельзя уходить, — ласково повторил мсье Анатоль. — Вы, молодежь юного континента, должны научиться отдавать, отдавать, отдавать, не ожидая ничего взамен. На протяжении двух великих веков Франция делилась со всем остальным миром; теперь настал ваш черед. Ваша рука, дитя мое, — это ленд-лиз вредному старикашке. Ваш отец взирает на нас благосклонно, мы с ним старые друзья.

– Куда вы?

— Поберегись, Хайди, — сказал полковник. — Мсье Анатоль — старый волк в овечьей шкуре.

Поздно! Мегрэ уже вышел на лестницу.

— Не слушайте его, — радостно проверещал мсье Анатоль. — Он просто завидует умирающему. Спросите мою дочь, если не верите: она расскажет вам о циррозе печени, повышенном давлении и прочем. Подоходный налог на пороки растет с годами, так что в конце концов не остается никаких доходов — одни налоги… Да, я обречен на смерть — но так же обречены и вы, мое милое дитя, и ваш отец, и мой никчемный сын. Мы угодили в западню — мы, представители обреченной цивилизации, танцующие на темнеющей сцене, на которую падает тень неандертальца…

– Проходите сюда, месье…

Бедная мадам Бигоро была сама не своя при одной мысли, что кто-нибудь из ее клиентов увидит, как она принимает полицейского. Она ввела Мегрэ в маленький, типично буржуазный салон с тюлевыми занавесками на окнах, который примыкал к самой лавке. На всех столах и буфетах, даже на подлокотниках кресел остывали пирожные.

Мсье Анатоль стал увлеченно произносить свой блестящий монолог. Рассчитанные на публику монологи под занавес его приемов по пятницам были решением его дилеммы, методом уклониться от скучной беседы и не испытывать ужаса безмолвия. Ему было семьдесят пять лет, и на протяжении последней четверти века он вряд ли хоть раз слышал чей-нибудь голос, кроме собственного. Когда его спросили однажды, не слишком ли это утомительно, он ответил, что наоборот, ему это по нраву: все, что стоит услышать, он уже услышал до того, как ему стукнуло пятьдесят. Кроме того, добавил он, все знаменитости — актеры, поэты, государственные мужи — живут по тому же принципу: после пятидесяти они по большей части разглагольствуют сами, когда же возникает необходимость дать высказаться другому, они начинают думать о своей печени и о малолетних девочках.

– Я хотел спросить у вас, почему вы даете не какие-то другие пирожные, а именно «монашки», старику, который приходит каждый понедельник…

Как бы то ни было, мсье Анатоль обожал говорить в не меньшей степени, чем остальные — внимать его речам. Он сидел в своей черной тюбетейке, откинувшись на спинку кресла и напоминая белыми шелковистыми бровями и желтой козлиной бородкой хитрющего меланхолического лемура, притворяющегося, что его интересует происходящее, но на самом деле тоскующего по своему родному климату — в случае мсье Анатоля это был Париж Барреса и Гонкуров, Мишле и баррикад 1848 года, Людовика XIV и Мансара, но прежде всего — Шатобриана и Генриха IV. Но даже когда его монолог приобретал лирическое звучание, его язык оставался по прежнему точен, напоминая отрепетированное красноречие французского адвоката, выступающего в суде.

– Очень просто, месье… Вначале мы давали ему любые пирожные, большей частью несвежие, те, что оставались с предыдущего дня… Два-три раза это случайно оказались «монашки»: они ведь такие хрупкие…

— … Ах, милочка, — продолжал он, гладя руку Хайди, — есть, несомненно, некое утешение в мысли, что не ты один обречен сгинуть на живодерне, что вся наша цивилизация поражена атеросклерозом, высоким кровяным давлением и затвердением желез… — Он хихикнул. — Воспаление простаты у всей Европы — корчащееся лицо Запада между двумя ударами… В конце концов, разве это не утешение — дотянуть до абсурдного возраста, когда желание пережило возможности, и когда единственное доступное удовольствие — разглядывать специфические открытки для любителей…

Потом ему дали что-то другое, и я помню, как в тот раз он все равно пожелал купить две «монашки»…

— Кстати, они у вас есть? — промурлыкала с ковра подружка Гастона. — Хотелось бы взглянуть…

«Они приносят мне счастье», – заявил он. И вот, поскольку это добрый старикан, мы завели такой обычай…

— Но с другой стороны, — продолжал мсье Анатоль, проигнорировав ее, — с другой стороны… Не улыбайтесь, дитя мое, — бросил он раздраженно. — Чему вы улыбаетесь? Открыткам? Одиноким стариковским радостям? Подождите, пока доживете до моих лет; мы, латиняне, более откровенны в таких вещах… А что вы скажете о ваших политиках, болтающих о Геттесбергской речи, Джефферсоне и Конституции? — победно выпалил он.

– Еще один вопрос… Есть среди ваших клиентов особа по имени мисс Уилфур?..

– Да… А почему вы спрашиваете?

— Не понимаю, — пожаловалась Хайди.

– Просто так… Очаровательная особа, не правда ли?

– Вы так находите?

— Это одно и то же, — пояснил мсье Анатоль. — Ваша демократия растленна и бессильна, и, цитируя Линкольна и Джефферсона, ваши политики получают то же презренное наслаждение, что и старые развратники, с вожделением взирающие на мощь юности, примеру которой им уже не дано последовать. «Мы полагаем само собой разумеющимся, что все люди…» — Свобода, Равенство, Братство — баррикады марта сорок восьмого года — Коммунистический манифест — 14 пунктов, 4 свободы, 32 положения для любви — все это торжество бессилия, вожделенное созерцание ушедшего и неоправданные претензии, что еще не все потеряно. Голосуйте за нашего кандидата, за справедливость, прогресс и социализм, за грязные открытки, грязные открытки!…

Последние слова она произнесла таким тоном, что Мегрэ осмелился продолжить:

Он довел себя до нешуточного гнева и принялся колотить костылем по ковру; глаза печального лемура покраснели от ярости и боли.

– Я хотел сказать, она слегка чудаковатая…

— Так-то вот! — сказал он более спокойным голосом и вздохнул. — Что бы вам ни говорили, дитя мое, не верьте. Революции, реформы, программы, партии — все они продают вам одну и ту же картинку: «Проблеск рая», или «Что подсмотрела служанка в замочную скважину», причем «пламя страсти» разыгрывают все та же старая шлюха и старый сутенер. И все же — пусть, как сказал кто-то, единственным утешением для человека, садящегося на электрический стул, было бы узнать, что к Земле приближается комета и что в тот самый момент, когда будет включен ток, погибнет вся планета, — все же знать, что этот мир, бывший — плохо ли, хорошо ли — нашим миром, движется к своему концу, подобно Помпеям, Римской Империи, подобно Франции Людовика XV, — это более болезненно, чем нездоровая печень; а печень, пораженная циррозом, — это очень больно, дитя мое.

– Что верно, то верно! Чудаковатая, ваша правда: сама не знает, чего хочет! Еще несколько таких клиентов – и нужно было бы удвоить персонал…

— Если вы считаете, что все прогнило, и ни во что не верите, то я не понимаю, почему все это вас волнует, — сказала Хайди, которая, не возражая против смирения, не терпела, чтобы с ней в ее двадцать три года обращались, как с ребенком, и беспрерывно гладили ее руку.

– Она приходит часто?

— Кто вам сказал, что я ни во что не верю? — воскликнул мсье Анатоль, уязвленный не на шутку. — Я не знаю, кто вы, дитя мое, — католичка, коммунистка или суфражистка, да это и неважно: в вашем возрасте и с вашей внешностью убеждения — роскошь. Если же старый циник все еще верит во что-то, то вера его подобна вере иссушенного засухой растения в почву, из которой его корни сосут скудную влагу. Это не убеждение, не догма — это сама сущность его жизни.

– Никогда!.. Думаю, я ее никогда и в глаза не видала… Она делает заказ по телефону, наполовину по-французски, наполовину по-английски, так что без конца случаются недоразумения… Да присядьте же, месье…

— Так во что же вы верите? — с жаром спросила Хайди, чувствуя в то же время, что ответ разочарует ее.

Простите, что заставила вас стоять…

— Можно ответить одним словом, — сказал мсье Анатоль. Он помолчал, а затем произнес по слогам, отбивая такт костылем, но сохраняя торжественное спокойствие: — В пре-ем-ствен-ность.

– Я уже закончил… Это вы простите меня, мадам, что я обеспокоил вас.

— Вы имеете в виду традицию? — спросила Хайди, чьи пессимистические ожидания нашли подтверждение.

Три обрывка фраз, благодаря которым все разъяснилось, так и звенели в ушах у Мегрэ. Разве не сказала кондитерша о мисс Уилфур: «Чудаковатая, сама не знает, чего хочет…»? А потом: «Еще несколько таких клиентов – и нужно было бы удвоить персонал…»

— Я имею в виду пре-ем-ствен-ность. Традиция опирается на инерцию. Пре-ем-ствен-ность означает осознание прошлого как прошлого, а не как настоящего или будущего. Повторять прошлое или отменять его — одинаковые прегрешения против жизни. Все реакционеры страдают запором, а все революционеры — поносом.

А через минуту та же кондитерша призналась, что в глаза не видала эту особу, но та делала заказы по телефону – наполовину по-французски, наполовину по-английски.

— Это факт? — спросил полковник, верящий в статистику.

Мегрэ не захотел торопить события. Настанет время официальных допросов – уже не в кондитерской, пропитанной сладким запахом. А еще следовало учесть, что у мадам Бигоро могла проснуться профессиональная гордость – возможно, она смолчала бы, не желая признаваться, что ей возвращают товар.

— Видимо, да, — объявил мсье Анатоль, — ибо логика подсказывает именно это.

Ибо в этом было все дело! Те фразы, которые она произнесла, не могли означать ничего иного! Англичанка делала заказ по телефону, наполовину по-французски, наполовину на своем родном языке. Потом она возвращала пирожные обратно, утверждая, что произошла ошибка…

Вздыхая и бормоча, он с помощью Гастона оперся на костыли и удивительно ловко запрыгал к балкону, приглашая гостей следовать за ним. Дождь перестал, и в небе вновь засияли свежеотшлифованные звезды, решившие, как видно, дать гала-представление в честь Дня Бастилии. В спокойной воде Сены отражались красные и зеленые огни мостов; со стороны площади Сен-Мишель, где все еще продолжались танцы, доносились звуки аккордеона.

Она возвращала «монашки»!.. «Монашки», в которые она успевала подсыпать ости ржи, пока разносчик дожидался у задней двери!..

— Смотрите, наполняйте глаза до краев, — провозгласил мсье Анатоль, — ибо все это уже ненадолго.

Заложив руки в карманы, Мегрэ направлялся к дому доктора Бариона и у ограды чуть не столкнулся с папашей Понедельником, который выходил из сада.

Опираясь на плечо сына, он положил правый костыль на перила и прочертил его кончиком линию от Нотр-Дам на востоке до моря огней на площади Согласия.

– Ну как, вы и сегодня принесли «монашек»? – весело спросил он.

Старик остановился в замешательстве, и Мегрэ добавил:

— Эта панорама — лучший пример того, что я имею в виду, говоря о пре-ем-ствен-ности, — объяснил он. — Знаете ли вы, что сделал народ Парижа с камнями разрушенной Бастилии? Из них сложили верхнюю часть моста Согласия. А знаете, сколько времени потребовалось, чтобы превратить площадь Согласия в чудо градостроительства, каковым она предстает сейчас? Три века, друзья мои. Начало положил Габриэль при Людовике Четырнадцатом, при Пятнадцатом дело было продолжено, после него работали Революция, Наполеон, Луи-Филипп. И все руководствовались одним планом, одним видением, неуклонно материализовавшимся на протяжении веков независимо от политических переворотов, пожаров, голода, войн и моров. Не воображайте, что мною руководит сентиментальность, сантименты мне отвратительны. Нет, я говорю вам о видимом примере явления преемственности. И поймите меня правильно: совершенно нормально, когда здание — собор, дворец ли — перестраивается, переделывается, и так далее, на протяжении трех и более веков. Но здесь — не здание, а площадь. Это участок организованного пространства. Стоя там, вы видите, что организованное пространство тянется на милю на запад, до самой Триумфальной арки, на полмили на север — до церкви Мадлэн и через Сену до Бурбонского дворца. Посмотрев на север, вы увидите два дворца семнадцатого века, а между ними — уменьшенный в полном соответствии с правилами перспективы, греческий храм, возведенный в начале девятнадцатого века. Что за ужасная идея! Но все вместе создает впечатление совершенной красоты, ибо мелкое растворяется в крупном, и различные периоды сливаются в гармоничной пре-ем-ствен-ности. Если же вы обратите взор к югу, через мост, опирающийся на плиту от крепостной башни, то увидите еще один античный фасад — Бурбонский дворец, замыкающий ансамбль, начатый на севере. Самое же забавное в том, что дворец этот обращен в противоположную сторону, и этот фасад сложен на задворках два века спустя. Еще одна отвратительная выдумка! На западе же — Елисейские поля с чудовищной Триумфальной аркой в конце! Но все это вместе создает впечатление полнейшего совершенства. Чтобы добиться совершенства, слагая вместе такое количество уродливых деталей, следует обладать видением, пронизывающим века, переваривающим прошлое, выращивающим из прошлого будущее. Необходима пре-ем-ствен-ность…

– Я – друг доктора Бариона… Кажется, вы каждый понедельник приносите детям пирожные… Ну вот мне и стало интересно, почему вы всегда выбираете «монашки»…

– А вы не знали?.. Но это очень просто!.. Как-то раз мне дали именно эти пирожные, и детишки увидели их…

Снизу, из толпы, донеслись крики и смех, а затем послышался шорох танцующих ног. Несмотря на недавний дождь, все еще было удушливо жарко. Во многих мансардах вокруг мерцал свет, как на чердаках кукольных домиков, освещенных малюсенькими свечками. Никто в эту ночь не собирался отходить ко сну.

И признались, что это их любимое лакомство… Ну и вот, а хозяева такие хорошие люди, каких больше нет: угощают меня обедом, точь-в-точь как сами едят – с десертом, кофе и прочим… вы понимаете?



— Кто знает, — снова заговорил мсье Анатоль, — возможно, это наш последний День Бастилии перед пришествием Неандертальца. Или предпоследний, или пред-предпоследний — какая разница? Жителям Помпей повезло: они не знали своей судьбы заранее. Глядите же, друзья, пока не поздно. Взгляните на остров, Париж-Сите, откуда началась Европа. У него форма овала, как у оплодотворенной материнской клетки, и из него выросло все остальное — не так, как современные города, разрастающиеся, как раковые опухоли, а как кристалл, как живой организм. Прямо перед вами, на площади перед Нотр-Дам, то самое место, где сперматозоид соединился с яйцом: здесь древняя дорога, ведущая из Рима на север, пересекалась с водным путем — Сеной. Здесь Север был оплодотворен Средиземноморьем, и все, что случилось потом, было продолжением этого события. Ведь очарование Парижа — это уникальный синтез средиземноморской жизни с открытыми кафе, рынками и писсуарами — с одной стороны, и урбанизованной цивилизации Севера — с другой. Здесь готика повенчана с Ренессансом; представьте себе Париж, прорезанный по горизонтали на высоте вот этого балкона, футах в пятидесяти от земли; тогда под нами останется Ренессанс, барокко, модерн, на уровне же глаз и выше и»метнется готический город, его чердаки, трубы, шпили. Фасады поднимались вместе со временем; но новые дома не попирали Средние века, а поднимали их на своих плечах ввысь, к небу; здесь, среди крыш, мансард и шпилей, -»пи навечно обрели покой…

Когда на следующий день с ордером на арест в кармане Мегрэ явился в дом мисс Лоране Уилфур, она вела себя крайне высокомерно, грозилась обратиться в посольство, а потом отпиралась от всего с замечательным хладнокровием.

– Такое хладнокровие лишний раз доказывает, что она безумна! – сказал психиатр, свидетельствовавший ее.

Немолодой слуга, похожий на упрощенное издание своего хозяина, вошел с подносом и предложил гостям шампанское. Бокал для мсье Анатоля был налит только до половины. Тот слабо запротестовал, не надеясь на победу и зная, что ни гнев, ни мольбы не принесут пользы; повиснув на плече сына, он жадно осушил стакан, как худосочный голодающий ребенок, дорвавшийся до молока.

Так же, как и ее ложь! Ибо она утверждала, будто уже долгое время является любовницей доктора и беременна от него.

— Кончено, — объявил он, не позаботившись объяснить, к чему относится это высказывание — к шампанскому или городу. — Кончено, завершено, употреблено. Преемственности настает конец, синтез нарушается, подобно хрупко сбалансированному органическому веществу, облитому сильной кислотой. Ибо именно это хрупкое равновесие северной индустрии, усердия и расслабленного гедонизма, праздности южан сделало цивилизацию долины Сены моделью для остального мира и научило его величайшему из всех искусств: искусству жить…

А медицинский осмотр показал, что она – девственница. При тщательном обыске, проведенном в ее доме, нашли большое количество остей ржи, спрятанных в секретере.

В последовавшей за монологом мсье Анатоля недолгой тишине было слышно, как Хайди сделала большой глоток, прежде чем спросить:

— Почему же вы не научили нас искусству умирать?

Наконец, от ее матери узнали, что полковник Уилфур умер на Новых Гебридах от многочисленных разрывов кишечника: туземцы подсыпали ему отравы.

— Умирать? Это необходимость, а не искусство,

На допросе Мегрэ снова увидел Мартена.

дитя мое.

– Интересно, что бы ты стал делать с ребенком? – спросил он.

— Откуда вы знаете? — воинственно спросила Хайди. Она начинала приходить в себя после происшествия с Никитиным и роли школьницы, которую только что заставлял ее играть мсье Анатоль. — Откуда вы знаете? — с горячностью повторила она. — Искусство умирать, явленное Сократом, Христом и святым Франциском, выше вашего искусства жить. Но вы разрушили это искусство своим просвещением и «Республикой Разума». Нигде человек не уходит тяжелее, в большей запущенности, чем во Франции, — как шелудивая собака. Я была в «Сальпетриер» — это просто отвратительно!

– Я бы уехал с Ольгой, и мы открыли бы за городом бистро…

Полковник мягко взял ее за руку, чтобы заставить замолчать. Мсье Анатоль взглянул на нее в некотором смятении.

– А твоя жена?

— Что за удивительное дитя! — прыснул он, поправляя свою черную тюбетейку. — Американские девственницы все такие?

— Я не девственница! — возмутилась Хайди. Мсье Анатоль был потрясен до глубины души.

Мартен лишь пожал плечами.

— О, пардон… — только и вымолвил он.

Мисс Уилфур, которая так влюбилась в доктора Бариона, что из ревности решилась убить его детей, наблюдала за его малейшими жестами и поступками, не остановилась даже перед тем, чтобы отравить пирожные в кондитерской, лишь бы достичь своей цели, – мисс Уилфур, которой в голову пришла почти гениальная идея воспользоваться в своих интересах безобидным папашей Понедельником, была пожизненно заключена в сумасшедший дом.

— Моя дочь, — поспешил вмешаться полковник, — вышла замуж в девятнадцать лет и некоторое время назад развелась. Она воспитывалась в английском монастыре. Она хотела сказать, что… что смерть в безверии малопочтенна…

И там, через два года, сообщила своим товаркам, что вот-вот родит сына!

— А-а, так вы католичка! — воскликнул мсье Анатоль. Хайди почувствовала, что он вот-вот приступит к монологу о просвещении.

— Нет, — сказала она, с трудом сдерживаясь. — Но раньше была. — Она умолкла.

К счастью, паузу заполнил громко заигравший неподалеку аккордеон. Все неожиданно ощутили усталость — в том числе и мсье Анатоль, который, казалось, уменьшился в размере, и отчаянно цеплялся за плечо заскучавшего сына. Когда гости стали расходиться, он уже не протестовал. Хайди почувствовала, что его рука похолодела и обмякла, как у захворавшей обезьяны; он подумал, что, проглотив три, а то и четыре таблетки, сможет на несколько часов уснуть, примерив ненадолго дожидающуюся его вечную пустоту.



Федя Никитин протискивался сквозь толпу, озираясь в поисках такси. Не исключено, конечно, что он оставил записную книжку у себя в комнате, когда выкладывал на стол содержимое карманов, переодеваясь в новый костюм. В десятый, а то и в пятнадцатый раз он вспоминал каждое свое движение за последние несколько часов. Перед тем, как отправиться на вечер к мсье Анатолю, он пообедал в одиночестве в ресторанчике неподалеку от общежития. Еда там была безвкусной, а официантка недружелюбной, зато это было надежное место, рекомендованное Службой; ему предписывалось питаться там как можно чаще, дабы продемонстрировать, что он не намеревается «отправляться в Капую». В Капуе армия Ганнибала расслабилась и поддалась соблазнам более старой, утонченной, разлагающейся цивилизации; время от времени так происходило и у них: несмотря на тщательнейший отбор, кто-нибудь, по-сланный с заданием, ускользал от Службы и «отправлялся в Капую». Это было сродни болезни, внезапному бегству или приступу безумия — и случалось неизменно с тем, от кого этого можно было меньше всего ожидать: с самым надежным, выдержанным, дисциплинированным. Федя знал, что с ним этого не произойдет. Он не был пуританином и пользовался всеми удовольствиями, которые могла предложить ему Капуя, однако никогда не забывал, что их предлагает Капуя. Самое правильное в обращении с дьяволом — разделить с ним трапезу и заставить оплатить счет.

Самодовольство оставило его, как только он вернулся к хронологии вечера. После ресторана он вернулся в общежитие, чтобы переодеться в вечерний костюм и туфли. Мысленно он всегда называл свое обиталище «общежитием», — хотя официально это был простой парижский отель, — поскольку на самом деле им распоряжалась Служба. Он снял пиджак, чтобы побриться, когда] Смирнов, живший в соседней комнате, зашел попросить сигаретку. Пришлось небрежно набросить пиджак на плечи — Смирнов занимал гораздо более высокий пост, и, хотя они были друзьями, с ним следовало обходиться вежливо. Вопрос состоял в следующем: положил ли он назад все то, что перед этим вынул из карманов, хотя знал, что как только Смирнов удалится, придется снова переодеваться? Он дал Смирнову прикурить от своей зажигалки — он запомнил это, потому что это была новая зажигалка, купленная в Париже, и Смирнов не удержался от небрежного замечания, что он, мол, предпочитает зажигалки домашнего изготовления. На это Федя ответил, что и он выше ценит «родные» зажигалки, а эту купил ради сравнения, чтобы проверить, насколько эффективна французская индустрия товаров широкого потребления… Однако, поскольку зажигалку он обычно носил в кармане брюк, все это ничего не доказывало, ибо он вполне мог освободить карманы пиджака, оставив карманы брюк на потом. Если бы ему удалось вспомнить, находилась ли в нагрудном кармане во время разговора со Смирновым перьевая ручка, проблема была бы разрешена. Но здесь был полнейший туман. Туман упрямо отказывался рассеиваться и по прочности напоминал стену. Как-то раз ему пришлось присутствовать на допросе, который вел его приятель Глеткин, когда подозреваемый принялся биться головой о стену. Глеткин не стал вмешиваться, а неподвижно наблюдал за происходящим из-за стола; позднее он объяснил Феде, что человек может причинить себе таким способом серьезный вред разве что в художественной литературе. Ему внезапно остро захотелось попасть домой, к своему столу.

Вокруг не было ни одного такси — только пляшущая, целующаяся, вопящая, развлекающаяся вовсю толпа. Мелкая буржуазия Парижа праздновала буржуазную революцию двухсотлетней давности. Но чем же они занимались с тех пор? Почивая на лаврах, подарили миру несколько декаденствующих писателей и художников и проиграли несколько войн подряд, кроме того случая, когда их в последний момент спасли американцы, встревоженные угрозой утраты рынков сбыта. Конечно, праздновать они мастера, но достаточно сравнить их День Бастилии с впечатляющими первомайскими парадами, чтобы понять, в какую сторону дуют ветры Истории.

К Феде, держась за руки, подбежали три молоденькие продавщицы. Он попытался улизнуть, но они определенно намеревались увлечь его в танец. Они хохотали, называли его «капусткой» (хороши нежности, кто дома стал бы называть своего дружка «борщом»?) и цеплялись за пиджак, еще не высохший после удаления кровяных пятен. Он отпихнул их, стараясь сохранять дружелюбную улыбку, но они продолжали хихикать; наименее симпатичная показала ему язык. Он улыбнулся шире, показывая свои белые зубы, но не мог отогнать мысли о том, до чего же они вульгарные, несмотря на кокетливые платьица. Может быть, они проститутки — кто знает? При других обстоятельствах он был бы не прочь пойти с одной из них, но сейчас он так рвался домой, к своему столу, что сдавливало сердце.

Смирнов? Он в который раз отогнал навязчивое подозрение. Смирнов работал в другом отделе; вполне возможно, что ему приказано одновременно приглядывать за Федей; но пусть даже и так, с какой стати он стал бы его подставлять? Оставить записную книжку на столе на несколько минут в присутствии старшего товарища — вряд ли это можно квалифицировать как преступную небрежность. А вдруг… разве угадаешь? Требования революционной бдительности не имеют границ, а Смирнов — педант: достаточно вспомнить его замечание насчет зажигалки. Тогда Смирнов мог бы прихватить книжку, чтобы продемонстрировать его беспечность. Но опять-таки только в том случае, если у него есть мотив или зуб против него. Но почему у Смирнова должен быть против него зуб? Он, Федя, относится доброжелательно ко всем. А вдруг Смирнов затеял шалость? Только это будет смертельная шалость, влекущая по меньшей мере смещение с должности и отзыв. А то и высылку за Полярный круг. Его рассудок снова заволокло туманом.



Перед кафе на бульваре Сен-Жермен осталось совсем немного танцующих. Полковник отправился домой. Хайди, другая американка и поляк по имени Борис предприняли рейд по разным кафе, где пили бренди и рассматривали танцующих, пока американке не стало плохо. Пришлось отправить ее восвояси на такси. Хайди и поляк остались сидеть в кафе, став жертвами внезапного замешательства, какое овладевает незнакомыми людьми, встретившимися в гостях и оказавшимися при уходе с глазу на глаз друг с другом. Кто-то из гостей мсье Анатоля сказал Хайди, что граф Борис валил лес в заполярном лагере, где остался с одной половинкой легкого. Беженцы вселяли в нее ужас, присущий здоровому человеку: рядом с ними всегда чувствуешь себя виноватой. В сентиментальных романах бедный всегда служит укором; на самом же деле уборщицы и ночные портье живут собственной жизнью, и жалеть их — значит выглядеть глупцом. Однако у беженцев нет собственного стиля, собственного жизненного пути, если не считать необходимости скрываться и прятать лицо. Они стали жителями международных трущоб — даже те из них, кому выпало обитать в роскошных отелях.

Поляк был высоким мужчиной со впалой грудью и дерганными движениями. В его орлиных чертах не было ничего славянского. Он скорее походил на сержанта колониальной армии, измотанного малярией.

— Думаю, пора и по домам, — сказала Хайди, нарушив молчание.

— Как знаете, — откликнулся граф Борис. — Поскольку я все равно не могу уснуть до трех ночи, то не могу понять, зачем остальные растрачивают свою жизнь, так рано отходя ко сну. Я испытываю к ним презрение. Надо полагать, извращенцу свойственно презирать нормальных людей. Так же и с болезнями. Особенно груди. Вы читали «Волшебную гору»? Помните, там был клуб «Половинка легкого»? Все больные — своего рода клуб. Все заключенные заполярных трудовых лагерей — тоже клуб. Вы — хорошенькая женщина и, возможно, весьма умны, но вы не из нашего клуба. Даже выйдя за меня замуж, вы останетесь мне чужой. Разговор с чужаком всегда вдохновляет, но в итоге оставляет чувство разочарования… Потому что нет общего языка, — добавил он пресным тоном.

Хайди слишком много выпила, чтобы чувствовать смущение.

— А что вы обычно делаете, пока не уснете? — спросила она.

— Сижу в кафе и болтаю. Кафе — дом для беженца. Поэтому-то все эмигранты всегда стремились в Париж. Кафе — чудесное место. Правда, это не дом, а скорее зал ожидания. Нормальные люди дожидаются здесь обеда, ужина, возвращения на работу или домой, на боковую. Мы же, члены Клуба, просто ждем, что что-нибудь произойдет. Конечно, никогда ничего не происходит, и мы это знаем, но это легче пережить в кафе, чем где-нибудь еще.

Хайди поднесла к губам рюмку. Еще один человек, обитающий в собственной переносной стеклянной клетке. Как и большинство знакомых ей людей. Каждый заперт в невидимой телефонной будке и говорит с вами по проводам. Голоса доносятся до вас искаженными и то и дело ошибаются номером, даже когда раздаются в одной с вами постели. И все же ей очень хотелось разбить стекла будок. Если кафе — дом для потерявших свою страну, то постель — алтарь для утративших веру. Он сидел перед ней, горько поджав губы, и выглядел жалким. Глядя на него в упор, она мысленно сняла с сутулой фигуры на другом конце столика всю одежду. Она знала, что мужчины поступают так с женщинами почти автоматически, и выработала в себе такую же привычку. Ее глазам предстала нездоровая желтая кожа, обтянувшая выпирающие ребра, бесполезные плоские соски, смахивающие на уродливые бородавки, впалый живот, чахлая поросль вокруг странного предмета, столь же неуместного на этих аскетических мощах, как на скульптуре Христа. Пиджак висел на его плечах, как тряпка.