— А что, другие — не так? — Громов внезапно осекся, поняв, что, наверное, сморозил глупость.
– Я много читаю, ищу в Википедии. Несколько месяцев назад я зашел на страницу Томаса, после того как прочел его книгу «Пассажир». И вот какое сделал наблюдение: существуют определенные места давних нераскрытых преступлений, на которых в одно и то же время оказывались Томас и Кайт. И которые затем оказывались пищей для многих необузданных теорий Томаса, выложенных на его странице.
Вместо ответа Амалия накрыла губы молодого человека своими, и Громов с пылом поддержал вновь вспыхнувшую страсть. В обоих тлело сейчас неугасимое пламя, время от времени вспыхивая так, что отражение этого пламени сверкало в глазах — серо-голубых и карих…
— Барон Рохо? — тихо переспросила девушка. — А кто тебе про него рассказал? Хотя… не говори, не хочу знать.
С мешком для трупа пришли парамедики и, упаковав, унесли Джессику.
— Даже так? — Андрей с изумлением приподнялся на локте. — Что, в этом какая-то страшная тайна?
Усевшись на ложе, Амалия повела плечом… нежным, едва тронутым солнцем плечиком, которое так хотелось гладить, ласкать… всегда.
Находиться здесь мне больше не было смысла. Я ведь теперь не штатный сотрудник.
— Не такая уж и страшная, но — тайна. Тем более — не моя.
— Не твоя? — Громов поцеловал девушку меж лопаток. — А чья же?
Зато теперь можно было исследовать связь между Кайтом и Томасом. Удивительно, но на Кайта, этого отъявленного злыдня, не имелось четкого досье. Разыскивался он лишь по подозрению в ряде преступлений, и в полиции Чикаго лежал ордер на его арест. Вместе с тем известно о нем было крайне мало.
— Не спрашивай, — обернувшись, Амалия посмотрела на своего партнера неожиданно ставшим холодным взглядом, как сказал бы сам Громов — «словно солдат на вошь».
— Никогда не спрашивай о Красном Бароне, милый Андреас, — погладив Андрея по голове, словно ребенка, тихо повторила девчонка — назвать женщиной это юное создание не поворачивался язык. — Поверь, ты проживешь и без этого — я говорю тебе, а ты ведь не считаешь меня дурой?
— Нет, не считаю, — шепотом отозвался молодой человек.
Я думала послать Фину эсэмэску о том, что уже иду к нему, но рука неожиданно отказалась повиноваться. Уставившись на нее как на чужую, я беспомощно ее встряхнула; и тут мне вдруг показалось, что все это происходит не наяву, а в каком-то сне, от которого я вот-вот очнусь. Но вопреки этому ощущению, все вокруг меня мельчало, теряя размеры, словно бы сознание падало в какую-то мерклую бездну.
— Ну вот. Значит и слушай меня. И не спрашивай… по крайней мере, не сейчас.
— Не сейчас?
А затем все исчезло.
— Год, другой… Ты ведь совсем недавно сюда прибыл, и никто пока не знает, можно ли тебе полностью доверять.
Громов вышел из бани в задумчивости, имея пищу для размышлений, полученную за весь сегодняшний день. Красный Барон — Барон Рохо — скорее всего, это была секта, тайное общество с явным привкусом сексуальных оргий, доступных далеко не всем. Только самым проверенным людям, а чтоб стать таким, нужно было ждать. Год, два — так говорила Амалия, правда, Андрей вовсе не собирался так долго ждать. Надо стать своим раньше… Только вот вопрос — для кого своим? Для маркизы и «куколки» — так для них он вроде бы свой… или все же еще не свой? И станет ли своим — неизвестно. Ну и что, что секс… мало ли у кого с кем он случается, это еще не повод для более тесного знакомства, как дала понять та же Амалия. О, эти женщины… они получили то, что хотели, что же касается чего-то еще — то нужно ли им это? Их тайный закрытый клуб — зачем звать туда «сеньора лейтенанта»? Секс с ним они и так уже имеют… когда захотят, запросто. Так, может, именно в этом и ограничить этих юных — и не очень — дам?
Лютер
Искренне подивившись неожиданно пришедшей в голову мысли, Громов едва не свалился с лошади — смирной гнедой лошадки, на которой учился ездить на горе Монтжуик.
— Внимательней, внимательней, Андреас, — подкрутив усы, крикнул едущий сбоку «учитель» — капитан Педро Кавальиш. — Что же у вас в Московии — в седлах не ездят?
15 марта, шестнадцать дней назад
— Да почти что и нет, — Андрей спрятал усмешку. — Мы как-то больше — в санях.
— В санях?! — переспросив, громко расхохотался Педро. — Ну да, так я и думал. У вас же там это… как его… ля неж! Снег! И лед. А правда, зимой в России по рекам можно ездить столь же легко, что и по дорогам?
Спустя восемнадцать часов после происшествия с автобусом
— О, друг мой Педро! — засмеялся Громов. — Даже гораздо легче — я бы так сказал.
– Так как тебя зовут?
Он едва дождался следующего дня, когда, наконец, все должно было проясниться — Влада это или не Влада? Андрей, конечно, надеялся, но, размышляя, все же склонялся к последнему — слишком уж хорошо здесь знали урожденную Бьянку Моренос, ныне — супругу откупщика королевских налогов барона Амброзио Кадафалк-и-Пуччидо. Недавнюю, насколько успел навести справки Громов, супругу — и месяца не прошло после свадьбы. Точно такая же история, как и с Амалией — обедневший дворянский род, старый богатей откупщик, купивший себе титул барона… и молодую красавицу жену.
— Обычная совсем, обычная совсем история, — Андрей фальшиво напевал про себя старую, неизвестно откуда взявшуюся на языке, песню. — Немного грустно всем, немного грустно всем — не более.
– Патриция.
Молодой человек ехал в порт верхом, как и положено сеньору королевскому лейтенанту да и вообще всякому мало-мальски уважающему себя человеку — пешком ведь одни нищие ходят. Покладистая гнедая кобылка неторопливо цокала копытами по мостовой, а Громов искоса поглядывал на прохожих — после спуска с горы Монтжуик можно было позволить себе немного расслабиться… и даже немножко предаться воспоминаниям, особенно если посмотреть на тянувшуюся за хижинами рыбаков золотую полоску пляжа. Вот как раз здесь, где сейчас ехал Андрей, проходила… Пройдет! Пассео Колон — улица или набережная Колумба, тут вот стояла колонна — памятник знаменитому мореплавателю, сразу за которой начинался знаменитый бульвар Рамбла. Здесь вот — скамейки стояли, а вон там — старый почтамт, там, дальше — рак с клешнями и веселый памятник в стиле Хоана Миро, а за ним — два небоскреба… а вот тут вот…
– А дальше?
А вот тут вот и оказалась искомая таверна с большим золоченым якорем у входа. Судя по виду — серовато-золотистый камень, опрятная дубовая дверь, просторный двор с коновязью и крытая красной черепицей крыша — вовсе не какая-нибудь забегаловка, а вполне приличное заведение, предназначенное вовсе не для матросов и рыбаков, а для господ капитанов, шкиперов и почтенных негоциантов — двое прилично одетых людей как раз столкнулись в дверях с Громовым, почтительно уступив дорогу.
— Пожалуйста, проходите, сеньор.
– Райд.
— Спасибо.
Поблагодарив, молодой человек снял с головы треуголку с плюмажем, купленную в лавке папаши Манрежа за два с половиной дублона, и в задумчивости остановился посреди помещения, вовсе не полутемного, как почему-то казалось снаружи. Просто окна с противоположной стороны выходили на море, а ставни были распахнуты настежь. На стенах висели небольшие, изящно сделанные кораблики, какие моряки обычно ставят в церквях, испрашивая у Святой Девы удачи, рядом с корабликами поблескивали судовые колокольчики — рынды, а над стойкой хозяина заведения висели самый настоящий штурвал и деревянный дельфин — статуя с кормы судна. Повсюду было опрятно и чисто — тщательно подметенный пол, выскобленные столы, улыбающийся, куривший трубку бородач в белом переднике — наверное, сам хозяин.
– Можно я буду звать тебя Пэт?
— Сеньор лейтенант? — Андрей не успел и рта раскрыть, как бородач обратился к нему с самым радушным видом:
— Откуда вы меня знаете?
– М-м… да. Вы меня отпускаете?
— Кто ж не знает героя крепости Монтжуик, едва не сложившего голову за Каталонию и доброго короля Карлоса?
Молодой человек закашлялся, и вовсе не от табачного дыма, просто как-то непривычно было чувствовать себя в роли героя, едва не погибшего за какого-то там короля, без разницы — доброго или злого. Ну за Каталонию — еще куда ни шло — приятно.
– Я собираюсь подвергнуть тебя дознанию, Пэт.
— Меня зовут Ансельмо, Ансельмо Блянеш, можно просто — дядюшка Ансельмо.
– Ох. Извините.
— Очень приятно…
— Ваш друг уже заказал обед наверх, в апартаменты.
– Ничего. Пэт, ты считаешь себя совершенной? Безгрешной?
— Мой друг? — изумился Громов.
– Нет. Вовсе нет.
Кабатчик выпустил из трубки клубы белого дыма:
— Да, да — сеньор Владос. Он сказал, что вы с ним долго не виделись. Ах, как приятно наблюдать за встречей двух старых друзей! Ваш друг не велел вас беспокоить — так что, если вдруг закончится вино — спуститесь за ним сами или крикнете.
– Ты страшишься, Пэт?
Владос! Влада? Так это и в самом деле она? Отчего же во время встречи на балу девчонка вела себя так странно? Может быть, имелись какие-то особые обстоятельства? Ладно, узнаем!
— Вам вот по этой лестнице, сеньор лейтенант. Прямо наверх и подымайтесь, и передайте вашему другу — вам здесь никто не будет мешать.
– Да.
Заскрипели под ногами ступеньки, Громов поднялся на второй этаж и, остановившись перед единственной дверью, осторожно постучал.
— Входите, не заперто, — отозвался женский голос по-французски. — Рада вас видеть, сеньор Андреас.
– Это хорошо. Страх передо мной – начало мудрости. Я собираюсь задать тебе несколько вопросов. И хочу, чтобы ты отвечала честно, со всей откровенностью. Я так понимаю, ты слышала вопли там, в соседней комнате?
Она сидела на кровати, Влада — красивая, изящная, синеглазая и такая желанная! Каштановые волосы ее раскинулись волнами по плечам, губы изогнулись в усмешке — как видно, для конспирации девушка явилась сюда в мужском платье, под мужским именем. Кафтан и камзол с обшитыми желтой шелковой тесьмою обшлагами небрежно валялись на стуле, стоявшем у распахнутого окна, сама же Влада… Влада?.. расположилась на ложе в белой мужской сорочке, коротких штанах — кюлотах и босиком — точнее, в светло-голубых чулках. Изящные башмаки, украшенные бантами, стояли рядом, под стулом.
— Послушай, все ж я хочу спросить тебя… — по-русски начал Андрей.
Он кивает на бетонную стену.
— Молчи! — встав, девушка отозвалась по-французски и, подойдя ближе, положила гостю руки на плечи, заглядывая в глаза… а вот дотронулась рукой до мочки уха — такой знакомый жест!
— Влада!!!
– Да.
Ахнув, Громов схватил девчонку в объятия, поцеловал и, подняв на руки, закружил:
— Господи! Как же я рад!
– Тот господин считал, что его частные грехи не мое дело. И вынудил меня поднять на него руку. Это же я не прочь проделать и с тобой, Пэт.
— Вот сразу так? — тихо засмеялась девушка. — Что ж, я не против…
– Не надо.
— Да брось ты французский…
А больше Андрей не говорил ничего. Просто посадил Владу на ложе, погладил под тонкой тканью грудь… снова поцеловал в губы. Стянутая сорочка полетела в угол, за ней — и чулки, и штаны… И вся одежка — не только девушки, но и ее гостя…
– Тогда ты должна мне сказать… Что из содеянного тобой самое, самое худшее? Я имею в виду твой самый темный, самый потаенный грех.
— Какая ты красивая, Влада… — шептал Громов, лаская девушке грудь. — Милая моя… родная…
Поцелуй в пупок… и ниже… и снова — в грудь… и в шейку… И — в объятия, притянуть к себе, наслаждаясь, дыша, поднимаясь душой в синее каталонское небо, высоко-высоко!
– Я не знаю.
Какая она красивая… все! И эта упругая грудь с торчащими коричневыми сосочками — аккуратными, нежными, которые так хотелось ласкать — и молодой человек себе в этом удовольствии отнюдь не отказывал: а как изгибалась Влада! Ах, как она дышала, как вскрикивала, стонала, а в глазах стояла такая синь, в которой можно было купаться… Да что там купаться — тонуть, и Громов тонул, и хриплое дыхание его сливалось с дыханием девушки, такой изящной, стройной, желанной!
Они выдохнули одновременно, достигнув такого блаженства, которого, кажется, не достигал никто. Повернувшись на бок, Влада расслабленно прижалась к Андрею и, заглянув ему в глаза, тихо спросила:
– Даю тебе секунду подумать.
— А теперь признавайся — за кого ты все-таки меня принял? Что эта за Влада такая? Мне интересно, да.
И снова дотронулась пальцами до мочки левого уха. Пощипала… Ах, этот жест…
Он наблюдает, как ее брови и глаза взметаются к голой лампочке под потолком.
Но как же тогда…
— Так ты не Влада?
– Я не хочу говорить.
— Меня зовут Бьянка, Андреас, — вздохнув, девушка чуть отодвинулась. — Извини, что, наверное, невольно обманула тебя.
— Да нет, что ты!
Внезапно устыдившись, Громов погладил Бьянку по плечу, а затем поцеловал в шею… ласково, нежно… до дрожи!
С металлического стола он поднимает «Гарпию», медленно открывает. Обычно одного вида хищно изогнутого лезвия оказывается достаточно. Глаза у Пэт расширяются.
— Ты искал другую?
— Искал, — честно признался Андрей. — Искал, но так и не нашел, увы… Впрочем, может, это и к лучшему, если она там… а не здесь.
– Мой муж…
— Говоришь загадками. — Дернулись темные густые ресницы.
— Но… я вовсе не хотел тебя обидеть, — приподнявшись, искренне воскликнул молодой человек. — Все же, если обидел — извини, ладно? Ты такая красивая, нежная… Нет, право же, лучше девушки нет!
– Что?
— А ты льстец, Андреас, — Бьянка наконец улыбнулась. — Впрочем, я рада, что все вот так…
— Я тоже… Хочешь, я поглажу тебе спинку?
– Я изменила ему.
— Ну… погладь.
Улыбнувшись, Громов осторожно перевернул девушку на живот и дал работу рукам… Бьянка тихонько застонала от удовольствия:
– Один раз или…
— Я чувствуя себя кошкой… такой маленькой кошечкой… котенком…
И вновь нахлынула страсть, накрыла обоих, словно волны близкого моря вдруг ворвались в распахнутое окно, унося любовников далеко в бушующий океан грез и желания, возвращаться откуда не хотелось бы никому.
– Несколько… Много раз.
— Ах, Андреас… Ты… ты…
— Бьянка…
– Он узнал?
Патриция трясет головой, и по ней видно, что она говорит правду. Значит, нерв задет, поскольку ее глаза начинают заполняться слезами.
Да, на этот раз в постели с Андреем была никакая не Влада, а Бьянка, каталонка Бьянка, супруга какого-то плюгавого барона, от этого не менее желанная! Упругая грудь, гибкое тело, синие глаза — океаны! Красавица, фея из детских снов.
– В прошлом году он умер, – снижает она голос до шепота.
Они встретились через пару дней, уже в другом месте, а потом стали встречаться так часто, что Громов задавался вопросом — а как же он раньше-то жил? Без Бьянки. Какое-то восторженно-щемящее чувство охватило обоих непререкаемо властно, в обход разума — может быть, это даже была любовь. Ничего подобного по отношению к Владе Андрей не испытывал, а вот с Бьянкой… молодой человек чувствовал, как пропадает, тонет в океанской пучине синих очей, и почему-то знал — то же самое ощущает и Бьянка. Одно и то же чувство согревало обоих этой промозглой и хлюпающей зимою — как-то раз, почти наплевав на конспирацию, влюбленные встретились в апартаментах сеньора лейтенанта. Юная баронесса явилась сюда так же, как некогда в таверну «Золотой Якорь» — в мужском платье, плаще и широкополой шляпе, надвинутой на самый лоб. Верный Жоакин проводил гостью к хозяину, сам же уселся внизу, в людской, играть в карты со слугами домовладелицы, донны Эвальдии, не так давно отъехавшей вместе с доверенными лицами на реку Льобрегат — проверить принадлежащие ей мельницы. Пользуясь временным отсутствием хозяйки, слуги позволили себе немного расслабиться — играли посреди дня в карты, да еще при этом гнусно ругались, когда проигрывали.
– Внезапно?
— Ах, Жоакин, раздери тебя дьявол, правду говорят, что у вас в Матаро одни шулеры!
— Я вовсе не из Матаро, откуда вы взяли? Проиграли? Ставьте кувшинчик вина!
– Да.
— А ты не сопьешься, парень?
– Значит, тебе так и не представилось возможности очиститься?
— Ничего, еще пару кружечек выпью. Тем более, в такую-то непогодь — сам лекарь Негредо говорит, что для здоровья — надо, ага.
– Это меня убивает. Ест поедом. Каждый божий день.
— А, ну раз сам лекарь…
Под общий смех собравшейся в людской прислуги привратник Хосе Масанес — коренастый увалень с серой нечесаной шевелюрой и вечной щетиной — плеснул всем из объемистого кувшина и, искоса поглядев на Жоакина, хмыкнул:
– Но может, оно и к лучшему, что он умер в неведении? Умер с верой, что ты верная, искренняя жена?
— А тебе вот две кружки, пьяница.
— Кто бы говорил… Ой! — взгляд Перепелки вдруг упал на висевший меж окнами портрет. — Это кто это у вас? Небось, думаете, что король Карлос?
– Не знаю. Он был мне другом. Я делилась с ним всем, что у меня было.
— А кто же? — тасуя колоду, пожал плечами Хосе. — Это и есть наш добрый король.
— А вот и нет! — Жоакин хлопнул в ладоши. — Это Филипп Анжуйский, чтоб мне свою шляпу проглотить! Он ведь брюнет, знаете ли, а король Карлос — рыжеватый блондин. А здесь-то явно брюнет нарисован, вон шевелюра-то, что вороново крыло.
Лютер тянется через стол и трогает ее рукой.
— Брюнет, блондин — разве в этом дело? — усмехнулся привратник. — Этот портрет тут уж лет с полсотни висит. Бог уж знает, кто это такой — но точно не Филипп! А ежели и Филипп, то не Анжуйский.
— А вы его перекрасьте, — поглядев в карты, предложил юноша. — Купите желтой краски и перекрасьте — не много и надо-то.
– Спасибо, Пэт. Душевно тебя благодарю.
— Перекрасить — ишь ты, ха!
— Парень дело говорит, — вмешался в беседу долговязый верзила Валеро, приказчик в имевшейся при доме мясной лавке, естественно, принадлежавшей доне Эвальдии. — Скоро сам король Карлос к нам, в Барселону, пожалует, так кабы чего не вышло!
— Ну король-то к нам сюда не заглянет.
Джек
— Король-то не заглянет. А соглядатаи? Прикрыли бы вы ставни — а то дождяга-то, ухх. С самого утра уже льет, и когда только кончится?
Порыв ветра швырнул капли дождя в забранную тонким стеклом раму.
31 марта, 10:30
— Ну и погодка, — голая Бьянка обняла себя руками за плечи и поежилась. — Брр!
— Что, замерзла, милая? — спрятав усмешку, Громов накинул на гостью плотное шерстяной одеяло, что девушке, однако же, не понравилось.
– У нее преэклампсия, – сказал кто-то.
— Ой, колючее какое!
— Ну давай сам тебя погрею… ага?
Голос показался знакомым. Я открыла глаза, но вместо дома и кровати увидела себя привязанной к каталке в «Скорой». За руку меня держал Фин.
— Погрей, погрей…
Влюбленные обнялись и вновь принялись целоваться, как и только что до того. Ах, как радостно было сейчас Громову… радостно и вместе с тем грустно — ведь эта красавица принадлежала вовсе не ему!
– Ничего подобного.
— Всем сердцем своим и душой я — твоя, — словно подслушав мысли, прошептала девчонка. — Но тело мое, увы, принадлежит другому… правда, далеко не всегда.
Женщина. Парамедик. Щекастая, с суровым лицом.
— Что мне в тебе нравится, так это здоровый цинизм! — еще раз поцеловав гостью, рассмеялся Андрей. — Кстати, ты до сих пор так и не рассказала мне о Красном Бароне! Хоть и обещала, помнишь?
— Ничего я такого не помню, — Бьянка отрицательно помотала головой. — Да и не могла обещать — слишком все здесь взаимосвязано.
– Это спазм. Но не преэклампсия, а самая настоящая эклампсия, в разгаре. Почему у этой женщины не постельный режим?
— Что взаимосвязано? — немедленно поинтересовался Громов.
— Да все! — девушка задумчиво пощипала мочку левого уха. — Филипп Анжуйский, иезуиты, барон Рохо и его орден. Все! Даже мой муж, он ведь не каталонец… не чистый каталонец… Нет! Ничего больше не скажу, иначе нам обоим будет очень и очень плохо, а я этого не хочу!
– Эта женщина вас слышит, – сказала я, но язык оказался до странности шершавым, и вышло размазано, как у пьяной.
— Ты считаешь, нам сейчас хорошо? — со всей серьезностью взглянув девчонке в глаза, негромко спросил молодой человек.
Гостья дернулась в гневе:
«Бип-бип-бип-бип», – тревожно зачастил датчик, прикрепленный, как оказалось, к моему непомерному, голому, раздутому животу.
— Мне — да! А тебе… теперь уж и не знаю. Зачем ты это спросил?
– Кардиограмма нормальная, – сказала врач. – Плод не потревожен. Но вам надо быть дома, в постели. С вами разговаривали насчет сохранения?
Губы девушки задрожали, в уголках синих очей заблестели слезы.
Я попробовала сесть, но ремни на плечах мне этого не дали. Было видно, как в задние двери «Скорой» на меня таращатся Херб, Том и Макглэйд, каждый неодобрительно на свой манер. Хотя у Макглэйда вид скорее похмельный.
— Ах, Бьянка, Бьянка, — Андрей погладил любимую по волосам, утешая как маленькую. — Ну вроде ж умная девушка, а… Я ж в общем смысле спросил. Просто хотелось бы быть с тобою всегда, а не так вот, украдкою, когда твой супруг в отъезде.
– Вообще-то, мне по делам, – зашевелилась я. – Вы меня выпустите?
– Не по делам вам надо, а в клинику под наблюдение. Ваш муж сказал…
Юная баронесса сморщилась, словно от зубной боли:
Я метнула в Фина взгляд.
— Он не в отъезде, просто я не могла больше ждать — так хотелось тебя увидеть! Ты не рад?
– Он мне не муж. Расстегните меня.
— Рад, что ты!
Врач не пошевелилась.
— Тогда не спрашивай меня больше никогда о Красном Бароне, понял?! Впрочем, тот, капитан судна, он… он, чтоб ты знал, бывший…
– Послушайте, – сказала я. – Я обещаю, что прямо сейчас поеду домой и лягу. Об эклампсии мне известно все. Ее не вылечить ничем, кроме родов. А мне до этого срока еще три недели. Поэтому ехать в больницу мне нет никакой необходимости. Со мной все хорошо.
— Что значит — бывший?
– Как раз ничего хорошего, – сказала врач. – При следующем спазме вы можете вообще не очнуться. Вы понимаете, о чем я? Если вам все известно об эклампсии, то вы должны быть знакомы и с таким термином, как полиорганная недостаточность. И вы, и ваш ребенок в серьезной опасности. Вам нужно в больницу.
— Бывший барон… И не он проклят — корабль! Сразу после постройки, во время спуска на воду, он задавил трех человек… вот родственники одного из них и устроили это проклятье, обратившись к ведьме или колдуну. Лучше б не корабль прокляли, и не человека, а нашу… ой…
– Это мой выбор, – сказала я, – а не ваш. И не его, – кивнула я на Фина.
И снова в синих, как небо Испании, глазах Бьянки блеснули слезы, и это было неспроста, видать, и здесь имелась какая-то жуткая тайна… может, правда, и не совсем уж жуткая, но явно такая, которую Громов никак не должен был узнать. Почему? Наверняка дело тут не в иезуитах и не в Филиппе Анжуйском!
Тут я заметила, что в руку мне вживлена капельница.
— Слушай, милая, — обняв девчонку за плечи, тихо промолвил Громов. — У меня почему-то такое чувство, что тебе угрожает опасность.
– Это еще что?
Бьянка со всей поспешностью натянула на лицо улыбку:
– Магнезия. От спазмов.
— Да нет, что ты.
– Меня от нее тошнит.
Но синие очи ее говорили иное!
– Тошнит вас не от нее, а от токсикоза. Вы сейчас просто фабрика по выработке ядов. Пока у вас не пройдут роды…
— Вот тебе, — молодой человек снял с шеи цепочку из нержавеющей стали с иконкой Божьей Матери Тихвинской и, поцеловав, вручил девушке. — Вот. Носи не снимая, рядом с нательным крестиком. Она защитит тебя от многих бед… хоть ты и католической веры, но я думаю… пусть.
Я ее не дослушала. Слезы вдруг хлынули ручьем таким неудержимым, что того гляди произойдет паводок. Да, я упряма, но ведь не идиотка. А веду себя как последняя, эгоистичная козлина. Сохранение – действительно то, в чем я нуждаюсь. И перед Фином мне надо повиниться. Да и не только перед ним.
— Спасибо… — надев амулет, растроганно поблагодарила Бьянка.
Но я сумела зажмуриться и удержать все внутри себя. Дело было не только в моей неготовности к материнству. А в том, что за мной по пятам крался гибельно опасный человек. Которому несомненно известно и о медиках моих, и о предполагаемой дате родов; может, он на меня в эту самую минуту смотрит.
Встав, молодой человек разлил по бокалам остатки вина из большого, недавно принесенного Жоакином, кувшина.
А я… Я не подготовлена к противоборству, когда грудью вскармливаю малыша. И в таком уязвимом состоянии мои друзья, если что, меня вряд ли уберегут.
— Мне пора, — поглядев в окно, внезапно засобиралась гостья.
Но может, у меня хотя бы получится выскользнуть из-под удара.
– Женева, – ломким голосом, сквозь слезы произнесла я. – Я поеду на Женевское озеро.
Андрей пытался ее обнять, но девушка увернулась:
Чувствовалось, как Фин сдавил мне ладонь.
— Нет-нет, и в самом деле пора. Милый, помоги мне одеться.
– Правда? – голосом, полным радостной надежды, прошептал он. – Ты согласна?
Громов послушно взял со стула сорочку:
Я закивала молча, порывисто, понимая, что могу разреветься.
— А цепочка-то прямо как у тебя на шее всю жизнь и была. Ну дай хоть поцелую, что ли…
– Спасибо, Джек, – целуя мне лоб, промолвил он.
– Пожалуйста, отвези меня домой, – все-таки сумела промямлить я, сохраняя остатки запаса прочности.
— Подожди… Вот так подержи… ага… Целуй теперь! Ну? Что ты так смотришь?
Реджинальд Маркетт
— Хочу спросить. Не обидишься? — хмыкнул сеньор лейтенант.
31 марта, 11:30
Баронесса вновь потрогала мочку уха:
Был примерно полдень. На третьем этаже Льюисон-Холла сквозь жалюзи сочился скудный свет, полосами ложась на обстановку тесного, загроможденного кабинета Реджинальда Маркетта – доктора кафедры древней литературы Колумбийского колледжа. Стук в дверь вынудил его оторваться от чтения курсовой работы – двадцати пяти страниц на тему «Пословиц Ада» Уильяма Блейка. Работа читалась так гладко, что можно было с уверенностью сказать: самому автору не принадлежит в ней ни слова. Эту студентку Маркетт помнил. Весь семестр она тянулась ни шатко ни валко, а потому произвести что-либо подобное по калибру не могла решительно никак. Видимо, по своей опрометчивости попрыгунья раскошелилась на вариант для отличников, а не для хорошистов – что, собственно, и подрежет крылья ее взлету к вершинам успеваемости.
— Если не о Красном Бароне, то не обижусь, нет.
Маркетт отложил работу и стал пробираться между штабелями бумаг, книг и ископаемой корреспонденции (кое-что со штемпелями еще прошлых десятилетий). Вся эта сумбурность его нисколько не тяготила. В хаосе он обретался и процветал. Единственной мыслью на его пути к двери было отследить, какой именно сайт о Блейке лег в основу купленного этой вертихвосткой опуса. Возможно, на следующем занятии он огорошит ее устной экзаменовкой с пристрастием. Посмотрим, как она будет рдеть, лепетать и метаться. Таких плутишек надо выставлять напоказ, чтоб другим неповадно было. Подвергать болезненной, беспощадно наглядной и унизительной экзекуции. А иначе никак.
Открыв дверь, на пороге Маркетт увидел бледного брюнета с хвостом на затылке, в черном блейзере и синих джинсах. Необычность антуража довершали черные ковбойские сапоги.
— Смотри, ловлю на слове!
– Чем могу служить?
– Профессор Маркетт?
— Бабочек ловят! И рыбу! — неожиданно рассердилась Бьянка. — А меня не надо ловить. Ну спрашивай же — времени нет совсем.
– Так и есть.
Мужчина протянул руку.
Громов обнял гостью за плечи:
– Роб Сайдерс из издательства «Эншент». Я вам на прошлой неделе посылал имейл о нашей заинтересованности в публикации книги о Данте.
Маркетт с легкой подобострастностью пожал гостю руку.
— Тебя и в самом деле устраивает… вот так…
– Ах да, разумеется. Прошу прощения. Вы, кажется, сообщали, что будете проездом? Прошу вас, заходите.
— Не устраивает! — с обидою выкрикнула девушка. — Но что я могу поделать? Убить своего мужа? Так толку… после его гибели я уже распределена.
Хозяин завел гостя в кабинет и прикрыл дверь.
Подняв со стула стопку поверженных курсовых работ, Маркетт кивнул на освободившееся место:
— Что? — удивленно переспросил Андрей. — Что значит — распределена? Я не ослышался?
– Прошу вас, присаживайтесь. Извините за беспорядок, но в нем, смею вас заверить, наличествует своего рода система, хотя на первый взгляд этого не скажешь.
Когда они наконец сели друг напротив друга за столом, Маркетт засуетился:
— Ничего такого не значит, — Бьянка отмахнулась, закалывая локоны острой золотой булавкой. — Нет, не надо меня провожать — это опасно.
– Как насчет чашечки кофе или чая? Воды? Можно, в принципе, организовать: у нас внизу есть автомат.
– Благодарю, воздержусь. Для меня большая честь с вами познакомиться, доктор Маркетт.
— Но милая…
– Давайте просто Реджи.
– Ваша книга, Реджи, просто изумительна.
— Опасно для меня, не для тебя.
– Да что вы. Спасибо.
– Как утро? Хлопотное?
— Такой грозный муж? — открывая дверь, усмехнулся Громов.
– Да вот, проставляю оценки в ведомость за мой курс английской литературы восемнадцатого века. Ваш имейл меня, признаться, заинтриговал, но… не расскажете ли вы мне о вашем издательстве чуточку подробней? А то Интернет насчет этого скуповат.
— Да нет, дело тут не в муже, — девушка обернулась и подставила губы. — Целуй! И знаешь, дай-то бог, чтоб мой дражайший супруг протянул как можно дольше. Не прощаюсь — ведь мы еще встретимся, правда?
– Издательство небольшое. Публикуем только академические работы, и притом элитного качества. Я ответственный директор и соучредитель. И при этом давно уже ищу такого, как вы.
– Что значит, такого как я?
— Конечно, встретимся, — поцеловав гостью, Андрей галантно проводил ее до лестницы. — Тебя точно не надобно провожать? А то я мог бы послать слугу, коли ты меня не хочешь.
– Истинного ученого, способного донести «Божественную комедию» до читателя двадцать первого века в таком виде, в каком она прежде еще никогда не представала.
– Постойте… вы говорите о переводе? А что, разве Пински уже не выдал его еще бог весть в каком…
— Не надо слугу. До встречи, милый!
– Я не говорю об очередном заумном подстрочнике. Я говорю об адаптации.
Поправив шляпу, юная баронесса выбежала во двор, и Громов метнулся к окну, проводить любимую хотя бы взглядом. Грациозная фигурка лихо взметнулась в седло, тронула поводья…
Маркетт выпрямился, припав лопатками к спинке стула:
Оглянется или нет?
– Извините, не вполне понимаю.
Оглянулась. Помахала рукою. Выскочивший из людской привратник проворно распахнул ворота, и гостья скрылась из глаз в жемчужно-серой дождевой пелене, растворилась, исчезла… Андрей надеялся, что ненадолго. Да что там надеялся — знал.
– Мы ищем нечто, написанное современным языком. И возможно, даже с использованием современных исторических фигур.
Маркетт рассмеялся деревянным смехом.
Назавтра в Барселону в сопровождении англо-австро-голландских войск и пышной свиты торжественно въехал великий герцог Карл Габсбург, тут же признанный королем уже воочию, не только Каталонией, но и Арагоном, Валенсией, Мурсией и Балеарскими островами.
– То есть с помещением Билла Клинтона во втором круге?
[8]
На площади дель Рей играл полковой оркестр, звенели литавры, ухали барабаны — собравшаяся на улицах Барселоны толпа, не жалея голоса, приветствовала «доброго короля Карлоса», видя в нем единственную надежду своей свободы.
– Именно. А Берни Мэйдоффа
[9] в восьмом, и так далее.
— Слава королю!