Он долго осматривал ее.
За столом, кроме Алонсо, Альдонсы и Санчо Пансы, сидели фигуранты, и оба невеселые: Карраско казался озабоченным, Авельянеда – тот вообще надулся как туча…
– Ну что ж, моя девочка, может, я сейчас тебя разочарую, но у тебя ничего нет. Ты чересчур много думаешь о своем здоровье. Все время спрашиваешь себя, что же с тобой не так. Знаешь, что у тебя? Посредством болезни ты пытаешься убежать от реальности.
Стоило устраивать перед самым отъездом этот… фарс?
Она знала, что он прав, но не нравилось, что ей такое говорят.
– Вы говорите как Боб.
Что сказал бы отец?
– Сколько сигарет ты выкуриваешь за день?
Но теперь уже поздно. Теперь ничего не остановить…
– Две пачки.
Он должен узнать правду.
– Ты отдаешь отчет, что этого достаточно, чтобы вызвать у тебя эту дрожь?
* * *
– Я не могу без них обходиться. Впрочем, вы тоже. Я раз десять слышала, как вы объявляли моему отцу, что больше не курите, а спустя несколько дней я снова видела вас с сигаретой в зубах.
– Вы ешьте, господа, – приговаривала, носясь вокруг стола, Фелиса. – Ешьте, прошу вас, уважьте…
– Мне уже не восемнадцать, моя девочка.
Заболеть бы по-настоящему. Чтобы все, встревожившись, собрались вокруг, как тогда, когда у нее была скарлатина.
– Да уж тут такие сидят, – отозвался Санчо, – которые хорошо едят… За ухо небось не понесем, а прямо в рот!
Она протянула руку к ночному столику и взяла таблетку снотворного. По привычке, так как она и без того бы заснула. Она увезла с собой все снотворное, что лежало в аптечке родителей, так как думала тогда, что оно поможет ей умереть.
В одиночестве рассмеялся Карраско. Бледно улыбнулась Альдонса.
Теперь она уже не была в этом так уверена. Она прочла в какой-то газете или журнале статью о самоубийстве. В ней речь шла о барбитуратах и других медикаментах. Говорилось, что, вопреки общему мнению, сильная доза редко приводит к смерти, потому что вызывает рвоту.
Она не знала дозы. Ей не хотелось, чтобы ее обнаружили в постели, полной блевотины.
– Господа, а вот эта олья – по рецепту добрейшего Панса… Ешьте, ешьте! Подкрепляйтесь, сеньор Алонсо, с завтрашнего дня неизвестно еще, где и чем поживиться придется…
По сходной причине ей претило воспользоваться револьвером отца. Чтобы быть уверенной, что она не промахнется, ей придется стрелять себе в голову с риском разворотить половину лица.
– А ты не волнуйся за него, – обернулся Санчо. – Со мной он кору глодать не будет… Я в горсти умею олью готовить! А также щипанку, крученики, завиванцы, кендюхи, бабки, варенуху, мокруху, спотыкач с имбирем и контабас в придачу…
Она не хотела умирать здесь, в этой комнате, которую ненавидела. Почему она перестала думать о неге, в которой провела этот вечер? Один-единственный раз ей улыбнулась удача.
Гости одобрительно переглянулись; Санчо по-хозяйски кивнул Фелисе:
Юноша, о существовании которого еще несколько часов назад она даже не подозревала, был с ней так внимателен и даже нежен. Ей вспомнилось, как он совершенно естественно взял ее под руку.
– А теперь, девка, неси фирменное блюдо.
И то, как они поднимались в тишине по темной лестнице. И то, как перед ними вырос призрак старухи, когда Одиль уже уходила.
И Фелиса вынесла круглый поднос, накрытый платком, и поставила перед Санчо.
Все это было хорошо. Это составляло жизнь. К сожалению, такое случалось лишь раз в год, а были еще и все остальные дни, все остальные ночи, которые нужно было как-то провести.
– Это еще что такое? – нервно спросил Карраско. Авельянеда только мрачно зыркнул.
В конце концов она заснула. Она не стала раздеваться. Она подскочила на постели от стука в дверь. Взглянула на часы и увидела, что уже за полдень.
– А здесь, господа, у нас подлость с приправой, – весело сообщил Санчо и сдернул платок.
Она пошла открыть дверь, когда горничная уже вставляла в замок свой ключ-отмычку.
Перехваченная резинкой пачка денег. Сложенный вчетверо, аккуратно разглаженный лист бумаги.
– А! Вижу, я вас подняла с постели. Извините, что я постучала, но я думала, вас нет в номере.
Санчо впился в их лица.
Это было неправдой. Ее работе мешало то, что жилица остается в постели до середины дня.
Оба занервничали. Оба делают вид, что не понимают, что происходит. Который все-таки из них? Карраско или Авельянеда?
– Я выйду через полчаса.
Неловкое молчание затягивалось. Санчо чувствовал, как гуляет над полом холодный сквозняк, заставляя ежиться, поджимать пальцы ног в башмаках…
Ей хотелось уйти прямо сейчас. Она задыхалась в этой комнате. Она приняла душ, кое-как запихала свои вещи в синий чемодан и дорожный несессер.
– Как это понимать, любезный Панса? – осведомился Авельянеда.
– Вы нас покидаете?
– А никак, – Санчо безмятежно улыбнулся. – Это мне по случаю деньгами пособили, чтобы я провернул одно дельце… Но не выгорело дельце, сорвалось. Как честный человек, думаю денежки сегодня вернуть.
– Да.
Из-под воротника Авельянеды выползла предательская краснота, поползла вверх по толстой шее, к щекам, ко лбу; Санчо смотрел, не отводя взгляда. Тогда Авельянеда демонстративно пожал плечами и склонился над тарелкой; некоторое время над столом висела напряженная тишина.
И она умышленно не дала ей чаевых. Спустившись на первый этаж, она направилась к кассе.
В этой тишине Алонсо поднялся снова:
– Мой счет, пожалуйста.
– Господа… Завтра я отправляюсь в путь, который, каждый по мере своей возможности, прошли много поколений моих предков… Путь, проложенный для нас Рыцарем Печального Образа, человеком, который незримо присутствует за этим столом…
– Вы уезжаете?
– Да.
Тогда их взгляды невольно обратились к портрету Дон-Кихота. Тому, что до времени прятался под гобеленом; тому портрету, на котором Рыцарь Печального Образа счастливо смеялся.
– Уже возвращаетесь в Лозанну?
– Да.
– Господа… Сегодня я счастлив. Ни происки… людей, способных на подлость… ни даже… безумие не смогли меня остановить. Слышите? Завтра я выступаю.
Она расплатилась. Если она возьмет такси у гостиницы, то станет известно, что она не уехала на поезде. Вот почему она пересекла площадь, вошла в помещение вокзала и вышла оттуда через другие двери.
Авельянеда засопел и криво улыбнулся. Санчо по-прежнему не сводил с него глаз.
Водитель повернулся к ней и спросил:
Алонсо вышел из-за стола. Остановился перед возвышением, на котором согласно традиции были разложены его латы, шлем и копье:
– Куда вас отвезти?
– Да, я надену эти доспехи. Я не вижу в этом ничего смешного; я не вижу ничего смешного в том, что хоть один человек среди всего этого прекрасного и несправедливого мира пустится в дорогу не ради собственной выгоды, а ради тех, кому, кроме Дон-Кихота, никто не поможет…
Она не знала. Но это очень важно, поскольку это будет место, где она проведет свои последние часы.
– Сеньор Алонсо, – не выдержал Авельянеда. – Сегодня мы видим вас, быть может, последний раз… Не поговорить ли нам о чем-нибудь приятном? О погоде? О политике? О приключениях Амадиса Галльского, наконец?
– Высадите меня на перекрестке Сен-Мишель.
И вот она стоит там несколько растерянная, в руках у нее чемодан и сумка с туалетными принадлежностями. Но все же она на Левом берегу, где она более-менее чувствует себя как дома.
– Сеньор Авельянеда, – с улыбкой заметил Санчо. – Слыхали пословицу? Гость хозяину не указ, гость как невольник, где посадят, там сидит… И с чего это вы взяли, что видите сеньора Алонсо в последний раз? Ой, не дождетесь, сеньор Авельянеда!
Она двинулась влево по незнакомой улице, улице де да Арп, и некоторое время шагала по тротуару, вглядываясь в вывески.
Авельянеда вспыхнул и часто задышал:
В конце концов она оказалась перед входом в гостиницу, которую совсем недавно заново покрасили. По обе стороны двери стояло по крупному зеленому растению.
Внутри, среди светлых деревянных панно, приятно пахло лаком. Стоявшая за стойкой женщина была молода и красива, по линолеуму ползал малыш.
– Господа… Господин Карраско. Вы бы… как специалист… Если человек надевает на голову бритвенный тазик, какие-то доспехи, берет какое-то копье… и при этом утверждает, что действует в интересах человечества, – по-моему, это и есть случай самого натурального помешательства, вы меня простите, я не медик, я не вправе ставить диагнозы… Я искренне надеялся, что хотя бы трагическая история вашего батюшки, сеньор Алонсо, заставит вас взяться за ум. Я считал, что ваше странствие – своего рода игра… Что вы поиграете в странствующего рыцаря – да и образумитесь… Что поделать, инфантилизмом нынче страдают до сорока лет и до пятидесяти, никто не хочет взрослеть, взрослеть неудобно, взрослеть неприятно… Но выто, вы, сеньор Алонсо! Я так рассчитывал на вас… А теперь я вижу, что вы всерьез отправляетесь носиться по свету в погоне за химерами, смеша всех добрых людей, знакомых и незнакомых. И какой гуманистический пафос! Какая выспренность! Никому вы не нужны, кроме себя самого да, простите, сеньоры Альдонсы… которую вы своими же руками делаете навек несчастной!
– У вас есть свободный номер?
Стало тихо, и в этой тишине слышно было, как невозмутимо, за обе щеки, с чавканьем поедает олью Санчо Панса.
– На сколько дней?
– Не знаю.
– «Я рыцарь, – медленно сказал Алонсо, – и, если на то будет милость Всевышнего, умру рыцарем. Одни люди идут по широкому полю надменного честолюбия, другие – по путям низкого и рабского ласкательства, третьи – по дороге обманного лицемерия, четвертые – по стезе истинной веры; я же, руководимый своей звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства, ради которого я презрел мирские блага, но не презрел чести. Я мстил за обиды, восстанавливал справедливость, карал дерзость, побеждал великанов, попирал чудовищ… Все мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому, чтобы всем делать добро и никому не делать зла».
– Вообще-то мы не любим сдавать номера на одну ночь. Почти все наши постояльцы остаются на неделю или на месяц. Есть такие, что живут здесь уже несколько лет.
С портрета на него смотрел, улыбаясь, Рыцарь Печального Образа.
– Совершенно точно, что я останусь на несколько дней.
Авельянеда, дурачась, зааплодировал:
– Можно попросить ваше удостоверение личности?
– Браво… Браво! Брависсимо!
Ей улыбались.
– «Ничего больше не говорите в свое оправдание, сеньор мой и господин, – сказал вдруг Санчо, – ибо ничего лучшего нельзя ни сказать, ни придумать, ни сделать. И разве то, что этот сеньор утверждает, что на свете не было и нет странствующих рыцарей, не доказывает, что он ничего не смыслит в том, что говорит?»
Женщина сняла с доски ключ, подняла с пола ребенка и взяла его на руки.
– А вы, милейший, молчите, – раздраженно бросил Авельянеда. – Сеньора Наследственность и о вас сказала свое слово, и мне вас жаль. Каково это: быть потомком поколений оруженосцев, которым поколения Дон-Кихотов вот уже столетия обещают… подарить остров!
– Прошу меня простить, но в это время за ним некому приглядеть.
– «Я тот самый, – невозмутимо откликнулся Санчо, – и остров я заслужил не меньше всякого другого. Я из тех, о ком сказано: „следуй за добрыми людьми, и сам станешь добрым…“ или еще: „Кто под добрым станет древом, доброй осенится тенью“. Я пристал к хорошему хозяину… и, ежели Бог допустит, стану сам вроде него; и да пошлет Господь долгие годы ему и мне!»
Они остановились на третьем этаже. Лифта не было. На полу лежал новый ковер. Очень светлая комната, тоже выкрашена заново.
Санчо поднял бокал и в полной тишине выпил; Авельянеда сопел, Алонсо шагнул навстречу оруженосцу:
– Санчо… Санчо, считай, что в этот момент я тебя окончательно за все простил!
– Мы не предоставляем обедов и ужинов, но завтраки подаем.
– Не лыком шиты, – сказал довольный Санчо. – Признайтесь, хозяин, а вы думали, что все Панса держат «Дон-Кихота» на полке, но никогда не читают! Вы думали, что все Панса, как их достойный прародитель, вообще не умеют читать, а подписывать свое имя научились, разглядывая надписи на мешках с зерном? А вот вам! Четыре класса, как есть, закончили, какое-никакое, а образование!..
– Благодарю вас. Этот номер прекрасно подойдет.
И они обнялись.
Она открыла чемодан и разложила его содержимое в стенном шкафу и по выдвижным ящикам. Флаконам из несессера нашлось место на столике в ванной комнате.
Санчо подумал, что знает этого человека всего неделю и за это время успел один раз предать его и один раз спасти и что теперь согласен отдать руку за его благополучие, да что руку – голову…
Она в замешательстве осмотрелась. Еще немного – и Одиль бы спросила себя, что она здесь делает.
И что теперь он с новым ужасом смотрит в будущее, потому что одно дело – хоть сколько неприятная поездка с чужим человеком, и совсем другое – быть свидетелем неудач, несчастий, унижений близкого друга.
Тут было хорошо. Чисто. Нарядно.
Авельянеда встал, едва не опрокинув тяжелый стул:
Она проголодалась и спустилась вниз, чуть дальше на той же улице она нашла небольшой ресторанчик со скатертями в клетку.
– Господа… простите. Сеньора Альдонса… простите! Я не могу быть свидетелем… всего этого. Быть равнодушным свидетелем – значит быть соучастником…
Ее последняя трапеза? Возможно. И все-таки она не была взволнованна. Она плакала в объятиях молодого студента. Теперь же у нее были сухие глаза. Она смотрела сквозь оконное стекло на уличную суету. Так же будет и завтра, и в последующие дни. Жизнь в Париже будет продолжаться в том же ритме. И в Лозанне тоже. И каждое утро ее отец будет совершать свою оздоровительную прогулку по парку Мон-Репо, чтобы затем подняться к себе наверх и работать в мансарде. Ее мать будет играть в бридж со своими приятельницами. Первое время они будут ее жалеть. Потом перестанут об этом думать.
Ага, удовлетворенно подумал Санчо. Не удержался. Пробило тебя перед лицом улики…
От нее никому не было никакого проку. И никто понастоящему ею не занимался.
Алонсо улыбнулся:
– Принесите мне телячью голову, да... Потом котлеты из молодой баранины.
– Сеньор Авельянеда… В гневе вы произнесли фразу, достойную самого Рыцаря Печального Образа. «Быть равнодушным свидетелем – все равно что быть соучастником». Вспомните, сколько раз в жизни вам приходилось быть вот так равнодушным свидетелем! Как вы можете спокойно есть и пить, когда сейчас, в это самое мгновение, где-то умирают от голода дети! И не в далеких странах – рядом, в получасе спокойной ходьбы!
Здесь тоже была приятная обстановка. Немного искусственная – некая имитация старинного постоялого двора, – но все же приятная. Почему бы ей не выпить рюмку джина?
– Сеньор Алонсо, – подал голос молчавший до того Карраско. – Мы с вами тысячу раз говорили… Помощь, о которой вас никто не просил, – тоже преступление! Вмешательство в чужие дела, которые вас не касаются, – тоже преступление!
Это уже больше не имело значения. Она могла делать все, что приходило ей в голову. Через час ли, через два, во всяком случае, до того, как стемнеет, все будет кончено.
– Напрасная трата слов, – махнул рукой Авельянеда. – Этому сеньору кажется, что он в своем уме… Что ж, не стану вам мешать. Прощайте!
– Официант! Джин с сельтерской, пожалуйста.
– Одну минуту, – сказал Санчо, когда Авельянеда был уже в дверях. – Одну минуту… Я хочу вернуть вам ваши деньги.
Она выпила две рюмки. Она уже больше не боялась. У нее было ощущение покоя и большей, чем обычно, ясности в мыслях.
Авельянеда поднял брови:
Чего ей всегда недоставало и недостает и сейчас, так это чтобы кто-нибудь ею занимался. Кто-нибудь, кто бы знал все ее мысли, оберегал ее от нее же самой, кто говорил бы ей, что делать и чего не делать.
– Что такое, любезный Панса?
Нечто вроде доктора Вине, привязанного исключительно к ней.
– Ваши деньги, – громко повторил Санчо и взял со стола поднос. – Те самые, что вы анонимно заплатили мне за то, чтобы Дон-Кихот никогда не вышел на дорогу. Здесь все, забирайте-забирайте.
Такого, разумеется, не существовало.
И, поклонившись, как лакей в трактире, протянул Авельянеде поднос.
Пока ей не исполнилось три года, эту роль играла ее мать, затем ею занималась Матильда.
Авельянеда долго смотрел на пачку денег, на письмо, а все смотрели на Авельянеду. Он надувался, становясь похожим на бурдюк с вином, на один из тех отвратительных бурдюков, с которыми сражался еще Рыцарь Печального Образа.
Боб ее очень любил. Она тоже его очень любила, но у него была своя жизнь, и, за исключением обедов, ужинов и завтраков, они почти не виделись.
– Как человек бережливый, – хладнокровно продолжал Санчо, – говорю вам: заберите денежку, в хозяйстве пригодится. Кто за копеечку не держится, тот сам ни гроша не стоит. Берите.
Может, Мартен, ее вчерашний молодой человек... В его объятиях она почувствовала себя в безопасности. Между ними установился контакт. Но будет ли так всегда, если это будет происходить каждый день?
И снова молчание. Надутый и красный сосед стоял как на арене цирка – под многими взглядами.
В общем, она искала несуществующую вещь, точнее, существо, которое бы пожертвовало ради нее своей индивидуальностью и личной жизнью. Требовалось, чтобы это был кто-то очень нежный, действующий успокаивающе, а также кто-то, с кем не бывает скучно...
Наконец, Авельянеда зашипел. Засипел, засвистел, как проколотый воздушный шар, и только потом обрел способность к членораздельной речи:
Она иронично улыбнулась. Не раскрывая рта, она вела с собой внутренний разговор.
– Вы… Вы! Идиоты! Безумцы! Да чтобы я! Свои деньги! Потратил на этого! На это! Свои деньги! Да вы рехнулись тут все! Это оскорбление, я буду вправе, как честный идальго, потребовать пятьсот суэльдо за обиду! Да если какому-то идиоту интересно тратить свои деньги, чтобы этот, – он ткнул пальцем в сторону Алонсо, – чтобы этот сумасшедший, чтобы этот дон Олух оставался дома… Да бога ради! Но чтобы платить деньги этому Санчо, надо быть вдвойне идиотом, потому что если за этим, – снова хамский жест в сторону Алонсо, – стоят поколения сумасшедших идеалистов, то за этим, – он ткнул пальцем Санчо в грудь, – стоят поколения полных дебилов, которые рисковали шкурой не ради идеи даже – а ради «губернаторства на острове»… Вы бездарности, присвоившие обманным путем чужую славу! Славу добрых и честных людей, которые в поте лица своего трудились на благо общества… а не мотались по дорогам! Вы, свихнувшиеся на одной-единственной книжке, занудной, лживой и к тому же плохо написанной! «Хитроумный идальго Дон-Кихот»! И чтобы я платил свои деньги, чтобы вас удержать? Да скатертью дорога! И пусть на вас падут все побои, все унижения, вся грязь, вся навозная жижа, которую так щедро получал в своих странствиях Рыцарь Печального Образа. В десятикратном размере!
И Авельянеда ушел.
«Ну вот, милочка, тебя снова понесло! В тот момент, когда ты хочешь отказаться от жизни, ты принимаешься мечтать о том, чего никогда не существовало».
Санчо посмотрел на поднос в своей руке. Посмотрел Авельянеде вслед.
Стоял солнечный день. На террасе – два столика, но места не заняты.
Если допустить, что письмо написал не сеньор Авельянеда… А судя по его реакции, так оно и есть…
– Вот столько?.. Чуть побольше?
Или он хороший актер?
Обслуживающий ее официант говорил с итальянским акцентом и был довольно красив.
Кто его знает. Но если письмо написал все-таки не сеньор Авельянеда…
– Да, еще немного.
Санчо посмотрел на Карраско.
Она с аппетитом принялась за еду, тогда как дома ее упрекали в том, что она ест безо всякой охоты.
И Алонсо перевел взгляд на Карраско.
Где сейчас Боб? Наверное, он тоже обедает в каком-нибудь ресторанчике. Уж он-то был очень уравновешенным. Из него выйдет хороший муж, способный понимать свою жену и детей.
И Альдонса смотрела на Карраско, и Фелиса, притаившаяся у дверей, смотрела на Карраско; прошла минута, другая, Карраско жарился под этими взглядами, будто на медленном огне, но делал вид, что ничего не замечает. Героически запихивал себе в глотку кусок за куском…
Что он о ней думал? Он невольно сохранял всегда немного покровительственный вид, как будто относился к ней как к больной.
Поперхнулся.
Была ли она душевнобольной? Она часто об этом думала. Это было одной из причин, почему она так часто просила о встрече доктора Вине.
Закашлялся.
И Вине тоже был с ней удивительно терпелив. Не объяснялось ли это тем, что он знал: в том, что она такая, ее вины нет?
Встал. Огляделся, будто загнанная в угол мышь; часто задышал:
Обед был вкусным. Заказав красного вина, она в задумчивости разглядывала прямо перед собой двоих мужчин, обсуждавших вопросы недвижимости. Разве не странно, что столько людей озабочены вещами, которые не имеют никакого значения?
– Алонсо? Алонсо?! Вы же знали моего отца! Вы же меня знаете с детства! Вы же знаете… И теперь вы смотрите так, будто я… Да как вам не стыдно! Пусть этот Санчо знает меня всего неделю… пусть сеньора Альдонса терпеть меня не может… но выто?! Как вы могли… подумать?! Обо мне?! Что мне теперь делать, после того как на меня пало такое подозрение? Что мне, повеситься? Да, я не хотел, чтобы вы уходили! Я и сейчас не хочу! И честно могу сказать вам в глаза: лучше бы вам никуда не ходить! Вот вы не говорите вслух об этой легенде, легенде вашего рода, но я знаю, вы в нее немножечко верите… Как наивный Панса немножечко верит в свое губернаторство. А вы говорите себе: ничего, что все мои предки потерпели неудачу. Ничего, что историю Дон-Кихота называют «блестящим и подробным отчетом о крушении иллюзий». Ничего, думаете вы, я попробую, может быть, у меня получится… Но это тоже иллюзия! Быть оптимистом в наши дни – это так унизительно… Сеньор Алонсо, мне будет больно, если вас затопчет какое-нибудь стадо свиней! Я люблю вас… а за дружбу, за сочувствие… вот такая плата. Да, может быть, этот Санчо все придумал, сам написал письмо и морочит вам голову! А вы… Прощайте.
– Десерт, мадемуазель?
И он быстро, почти бегом, вышел.
– А что у вас есть?
* * *
– Сливовый пирог. Рекомендую.
Алонсо только сейчас ощутил, до какой степени он устал за эти дни.
Она поела пирога, затем закурила сигарету, отказавшись от кофе, усиливавшего ее дрожь.
Он уязвим сегодня. Не надо было устраивать этого прощального вечера; он поддался слабости. Ему захотелось увидеть разоблаченного анонима…
Ну вот! Она на улице. У нее больше нет никаких дел. Взад-вперед сновали люди, такси, грузовики. Все стремились к цели, которую считали важной. Какое большое значение придавала она когда-то своим еженедельным отметкам! Она теперь даже не знала, что стало с ее тетрадями.
А может быть, он преувеличил свою силу. Потому что, поддавшись эйфории, поверил, что сможет уверить, сможет убедить даже их – Авельянеду, Карраско – в правильности своего пути.
Пробило два часа, и магазины вновь распахнули двери. Она вошла в аптеку.
Изначально невыполнимая задача. Они и не должны понимать Дон-Кихота. Дон-Кихоту суждено быть непонятым…
– Дайте мне, пожалуйста, упаковку бритвенных лезвий.
– Вы предпочитаете какую-то определенную марку?
А теперь еще и предательство, которое он, уходя, оставляет за спиной.
– Нет.
Но неужели предатель все-таки Санчо?!
Ей стало смешно. Неужели аптекарь воображает себе, что она бреет у себя подмышки, а может, еще и низ живота?
– Нет, – сказал под его взглядом Панса. – Сеньор Алонсо… Я ведь сроду не видел столько денег сразу. Я мог бы оставить их себе… Ничего вам не говорить… Сеньор Алонсо, я клянусь моим батюшкой, который дал мне имя Санчо, я клянусь моим островом… которого у меня никогда не будет… клянусь моими пацанами, которые остались дома… что я не соврал вам. Это письмо написал не я…
Ей нельзя было слишком долго шагать в выбранном направлении, так как она выйдет тогда на улицу ГейЛюссака.
Алонсо молчал.
Она тянула время. Злилась на себя, что не выказывает большей решительности. Это было не из-за трусости. Она не цеплялась за жизнь.
– Ради бога, сеньор и господин мой… Вы действительно могли подумать…
Напротив, мысль, что вскоре она с ней расстанется, придавала ей некую легкость, которой она не знала прежде. Ей не нужно больше нести бремя своей маленькой личности и тревожиться о своем будущем. Ни для нее, ни против нее уже ничего нельзя было сделать.
– Письмо написал не ты, – сквозь зубы сказал Алонсо, – но, если отставить в сторону подлость и подкуп… Все вы готовы подписаться под этим письмом. Все вы не хотите, чтобы я шел. Ты, Санчо, идешь со мной без радости – только потому, что ты верен… Авельянеда завидует, Карраско сочувствует… Никто не понимает, зачем Дон-Кихоту отправляться в странствия… Бритвенный тазик на голову – смешно? Смешно… «…Он подошел к Дон-Кихоту, выхватил у него копье, сломал его на куски и одним из них принялся так колотить нашего рыцаря, что, несмотря на его доспехи, измолол его, как зерно на мельнице. Он брал в руки один кусок копья за другим и ломал их на спине несчастного, простертого на земле рыцаря…»
Она разглядывала витрины, дивясь, что в них было выставлено, как будто никогда их прежде не видела. Возле распахнутой двери торговец москательными товарами, в длинном сером халате, громоздил один на другой пластмассовые тазики. В парикмахерской, неподвижные и молчаливые, дожидались своей очереди две женщины.
– Фелиса, – ласково спросил Санчо, – а у тебя никогда не возникало мысли удержать подольше столь любимого тобой хозяина?
Давно уже она не делала в парикмахерской причесок, не мыла там волос. Это было почти как искушение. Ей бы хотелось хоть раз в жизни выглядеть красивой.
Фелиса бросила быстрый взгляд на Альдонсу.
Она вошла и обратилась к стоявшей за стойкой девушке:
– У меня сроду не было таких денег, любезный Санчо. Так что я тут ни при чем, и не думайте…
– Скоро освободится парикмахер?
– «Огромное хрюкающее стадо налетело и, не выказав никакого уважения ни к Дон-Кихоту, ни к Санчо, прошлось ногами по обоим… Своим стремительным набегом полчище свиней привело в смятение и потоптало седло, доспехи, Серого, Росинанта, Санчо Пансу и Дон-Кихота»… – негромко проговорил Алонсо.
– Хватит, хозяин, – Санчо поежился. – Не стоит… В конце концов, вовсе не обязательно, что нас будут топтать свиньи. Возможно, просто парой тумаков дело и ограничится…
Было слышно, как он работает по другую сторону занавески в цветочек.
– Боюсь, сегодня он уже не освободится. Его ждут эти две дамы, на четыре часа у него назначена одна клиентка, а на пять другая.
– «Не лучше ли сидеть спокойно дома, чем бродить по свету в поисках птичьего молока, ведь вы знаете – бывает, собираешься обстричь овцу, смотришь – тебя самого обстригли…» – продолжал Алонсо. – Альдонса… Скажи, ты тоже не понимаешь – зачем все это? Скажи…
– Благодарю вас.
* * *
Тем хуже! Она не собирается бегать по всему кварталу в поисках свободного парикмахера.
И она сказала:
– Я люблю его. Все слышали?
У нее устали ноги. Она много ходила накануне вечером.
Молчание. Притихла в уголке Фелиса.
Она повернула назад и вернулась в свою гостиницу, прозаически называвшуюся «Отель Модерн» [2]. Она улыбнулась молодой женщине в офисе. Малыша там не было. Может, он спал в другой комнате?
– Я люблю его… таким, какой он есть. Я люблю Алонсо, а не Дон-Кихота! А он уйдет в странствия, чтобы любить Дульсинею, которой не существует.
– Желаете взять свой ключ?
Она видела, как напрягся Алонсо.
И прекрасно понимала, что имеет сейчас над ним… да. Возможно, именно сейчас, впервые в жизни, она имеет над ним реальную власть.
– Да, пожалуйста.
– Хорошо пообедали?
– Дульсинеи не существует, – громче повторила Альдонса. – Дульсинея – миф… «Красота ее сверхчеловеческая, ибо все невозможные и химерические атрибуты красоты, которыми поэты наделяют своих дам, в ней стали действительностью: ее волосы – золото, чело – Елисейские поля, брови – небесные радуги, очи – солнца, ланиты – розы, уста – кораллы, зубы – жемчуг, шея – алебастр, перси – мрамор, руки – слоновая кость, белизна кожи – снег…» – Альдонса перевела дыхание. – Именем прекрасной Дульсинеи нам – Альдонсам, Терезам, Люсиндам – суждено быть когда-то покинутыми. Это несправедливо, но, возможно, это правильно. Мы – это мы, а Дульсинея – воплощенная тоска по недостижимому…
– Очень хорошо.
Она перевела дыхание. Алонсо ждал.
– Наверное, у Марио.
– Они все, – Альдонса обвела широким жестом портреты, – они все… помнили о Дульсинее. Которой нет. Донкихотство… человек с копьем, бредущий по дороге… да это та же Дульсинея для человечества. То бессмысленное… порой красивое до глупости… без которого не может быть человек, если он, конечно, не скотина… Алонсо, если ты не вернешься, мне незачем будет жить… Собственно, это все, что я хотела сказать. Еще будут вопросы?
– Я не посмотрела на вывеску. Это в ста метрах отсюда.
Все молчали.
– Значит, у Марио. Там очень чисто, и готовят они очень хорошо.
– А раз вопросов нет, – буднично сообщила Альдонса, – то предлагаю разойтись по кроватям. Время позднее, завтра рано вставать… Санчо, мы вместе проверим поклажу. Фелиса, прибирай со стола. Да живее… По-видимому, тайну письма, соблазнившего нашего Санчо, нам так и не суждено узнать. Давайте посчитаем, что его написал злой волшебник, завидующий нашему рыцарю, – она устало усмехнулась.
Люди говорят, чтобы говорить. В глубине души они, возможно, боятся тишины. Разве не из-за этого ей делалось не по себе в доме на авеню де Жаман?
* * *
Отца практически не было слышно. Хотя все знали, что он наверху, но его присутствие не было заметно. Мать часть дня проводила одна в своей комнате, а остальное время-с приятельницами: либо в гостиной, либо у одной из них, либо в «Новом кружке».
Завтра…
Нет, уже сегодня.
Слышно было только Боба, когда, возвращаясь с занятий, он взбегал по лестнице.
Ему страшно? Да, чуть-чуть. Как и положено перед большим начинанием.
Она медленно поднялась на свой этаж, сделав остановку лишь на первой площадке, чтобы посмотреть назад.
Его предки смотрели на него с портретов. Сумасшедший Кристобаль Кихано, подражатель Алонсо Кихано-второй, честолюбец Мигель Кихано, вечный революционер Селестин Кихано, здравомыслящий Алонсо Кихано-третий… Лица, лица… Его собственный отец смотрел тоже.
Это был конец. Она уже не могла отступить. У нее на лице читалась некоторая грусть.
Только Кихано-Отступник, предатель и паршивая овца, смотрел в пол, прибитый гвоздями к обратной стороне столешницы.
Если бы только она была сильнее? Если бы у нее нашлись силы попробовать еще раз? Но она пробовала уже столько раз!..
Алонсо улыбался. Сегодня его последняя ночь с Альдонсой. Сегодня он скажет ей то, о чем молчал все эти дни…
Она повернула ключ в замке. Комнату пересекал солнечный луч.
О чем он никогда не говорил ей вот так, в глаза. О чем она, как он надеялся, и сама знает, но теперь он уходит, а уходя – нельзя оставлять недоговоренностей…
Может, будет проще, если она дождется ночи? Нет, уж слишком много она передумала. Ей не хотелось больше думать. Она от этого устала.
Горячее дыхание. Тонкая фигура в полумраке гостиной.
Она закрыла окно, которое оставила открытым горничная, и ветром перестало раздувать занавески.
– Сеньор Алонсо… Убейте меня. Убейте. Я так перед вами виновата… Я последняя дрянь. Я скотина…
Она машинально почистила зубы. Затем медленно разделась и повернула краны – ванна стала наполняться водой.
– Что ты… – пробормотал он недовольно. Ему не понравилось, что его возвышенные размышления были прерваны таким вот неожиданным…
Глядя на себя в зеркало, она внезапно ощутила потребность в последний раз с кем-нибудь поговорить.
Горячие груди тяжело легли ему на колени. Фелиса была почти голая – и горячая, будто из бани:
О молодом человеке, встреченном ею прошлой ночью, ей было известно только то, что его зовут Мартен, и он не догадался дать ей свой номер телефона.
– Сеньор Алонсо… Я принесла плетку – можете меня выпороть. Идемте ко мне в комнату, выпорите меня, чтобы я больше не страдала душой… Ну, идемте. Пожалуйста. Я заслужила. Вот плетка… Ну идемте. Ко мне в комнату…
Когда ванна наполнилась, она завернула краны и прошла в комнату, там на столе лежал бювар. В нем было три листа бумаги и три конверта с названием гостиницы. Ей пришлось немало порыться у себя в сумке, прежде чем она нашла шариковую ручку с отгрызенным концом.
Она бормотала и тянула его за руку, и он в конце концов поднялся из своего кресла; Фелисины глаза светились, казалось, в темноте, а запах полуобнаженного тела забивал ноздри.
Она сидела на стуле голой. Дома у себя в комнате ей часто случалось так сидеть.
Прежде чем начать писать, она какое-то время погрызла кончик ручки.
– Сеньор Алонсо… Сеньор Алонсо, сеньор и господин мой… Ведь это же последний шанс… завтра вы уедете, и что? А как же ваши наследники? Вам надо сына, вам надо, надо…
\"Старина Боб!
Горячие губы; чтобы достать до лица Алонсо, ей пришлось повиснуть у него на плечах.
– Ваш сыночек… он хочет, чтобы мы его зачали… Ну давайте, ну идемте, идемте…
На сей раз это окончательно. Когда ты получишь письмо, я уже буду мертва. Надеюсь, кто-нибудь из гостиницы не откажется наклеить на него марку и опустить на почте. Я раздета, и мне не хватает духу снова одеваться, чтобы спуститься вниз.
Ему хотелось заорать во все горло; ему хотелось задушить эту маленькую стерву, но перед этим разложить здесь, на столе… и разорвать пополам. Раздавить собой. Разъять. Секунда остановилась, забилась бабочкой на булавке. Бездна времени уместилась в пространстве между двумя вдохами…
Я уже не помню, что было в последнем письме, написанном мною под влиянием эмоций, связанных с отъездом. Сегодня я не волнуюсь и считаю, что умереть это просто. Если я подарила себе четыре дня-я их не считала, поскольку время пролетело быстро – так только потому, что мне хотелось дать себе что-то вроде отсрочки. Я об этом не жалею.
Я много размышляла в эти дни, и я больше ни на кого не держу зла. По-моему, я многому научилась. Я уже не смотрю на людей и вещи как прежде.
– Не так резво, Фелиса, – сказал с лестницы ледяной голос Альдонсы.
Я была склонна списывать свое вечное уныние на счет царившей в нашем доме атмосферы. Я по-прежнему считаю, что она невеселая, но папа и мама тут ни при чем. Я уверена, что в других семьях куда более тоскливо, а дети счастливы.
И наваждение пропало. Остался стыд.
Альдонса шла неторопливо, ступала, будто неся на голове высокий кувшин с вином. Когда-то, когда она жила в доме отца, богатого винодела, ей и приходилось носить…
Впрочем, доказательством тому служит то, что ты же стал сильным человеком!
Альдонса остановилась перед Фелисой. Властно протянула руку; девчонка, как загипнотизированная, подала ей плетку, которую, оказывается, действительно имела при себе.
Альдонса коротко размахнулась; Фелиса взвизгнула, схватившись за лицо.
Знаешь ли ты, что я часто тебе завидовала? И даже злилась на тебя за твою силу характера! Твой взгляд всегда немного пугал меня, потому что я опасалась прочесть в нем иронию или жалость.
– Вон, – бросила Альдонса.
Теперь я знаю, что ошибалась. Это как с папой, которого я теперь вовсе не нахожу смешным. Конечно, его жизнь однообразна, но не больше, чем у тех, кто ходит на службу и возвращается в строго определенное время.
И ударила еще раз.
Даже мама подыскала себе безобидное увлечение...
– Если я увижу тебя еще хотя бы раз в жизни, я закопаю тебя живьем, девочка моя… корова. Пошла прочь, дрянь. Сейчас, в чем стоишь. Утром я выкину за ворота твои шмотки.