Одаль и Марсель…

— Вы, товарищ Сапожников, наладьте все для перевязки, — продолжал Зубков. — Котелок у вас имеется, воды нагреете. А у меня из мешка достаньте рубаху и порвите ее на бинты. Как знал ведь, что пригодится, сунул, — вздохнул старшина. — А вы, Гусейнов и Елкин, займитесь носилками. Лес тут хороший, подберите такие слеги, чтоб вчетвером нести можно было. Легче в пути будет.

— Я давно хотел предложить так сделать, — сказал Гусейнов.

Они сидели там в позе настолько смешной, что ему ничего не оставалось делать, как смеяться обидным и смущенным смехом.

— Вот и хорошо, — одобрил Зубков. — Сполняйте.

***

Любой бы смолчал. Но не Одиль! Она испытывала необходимость объясниться, запутавшись в простынях, в рубашке Марселя, оказавшись в столь комическом положении. И она сказала:

Молчаливый лес, по которому, придерживаясь направления на солнце, шли Закурдаев и Борька, время от времени оглашался гулом пролетающих в небе самолетов. Они обошли стороной поросшую ромашками поляну и очутились на берегу заболоченной речушки, скорее даже ручья. Закурдаев первым шагнул в воду. Она сразу же залила его выше колен. Он усмехнулся, достал из кармана брюк гранату и повесил ее на пояс. Потом махнул рукой Борьке:

— Давай на закукорки.

— Я сейчас тебе все объясню…

— Я сам, дядь Гриш, — заартачился Борька.

— Какой из тебя, из мокрого, разведчик, делай, что говорят, — скомандовал Закурдаев и посадил Борьку на спину.

А другой, внизу, так и просидел на краю кровати?

Они перебрались через ручей, и Борька, поглядывая на новую гранату, спросил:

— Это лимонка, дядь Гриш?

Шателар хохотал! Хохотал до боли в горле! Его мучила жажда! Ив то же время он чувствовал непреодолимое желание сесть, потому что его колени дрожали.

— Правильно надо называть Ф–1, — пояснил Закурдаев.

— Твоя сестра… — начал он, показывая на дверь.

— А у нас называли ее лимонкой, — сказал Борька.

— Известно, в детском саду и названия детские, — скептически заметил Закурдаев.

Он не мог говорить длинными фразами. А она не могла понять! А всего-то ей и следовало, что спуститься к Мари.

— А она с запалом? — не обратил внимания на его усмешку Борька.

— Не карандаш же я в нее сунул, — хмыкнул Закурдаев и вдруг насторожился: — А чего это тюкает где–то?

Но нет! Она закричала:

— Не знаю, — прислушался Борька.

— Что?.. Что случилось?..

— А ну–ка двигай вперед, — приказал Закурдаев.

Черт возьми! Ровным счетом ничего не случилось, потому что у них с Мари не получилось ничего! И это-то он и пытался заставить ее понять.

Он повторял:

Борька пошел дальше.

— Не получилось…

— Не знаю! — передразнил его Закурдаев. — А я же чую! Шо у тебя в кармане?

Он смеялся без смеха. Это было нервное. Когда же она догадается спуститься вниз? Он знаками пытался ей это объяснить. И кончил тем, что заорал:

Борька послушно вывернул карманы. На траву посыпались винтовочные патроны, пустые обоймы, какая–то металлическая коробочка.

— Да иди же!

— Ничего себе склад боеприпасов, — протянул Закурдаев и взял в руки коробочку. — А это шо? — В коробочке оказались пять патронов от немецкого автомата. — И тут боезапас! — крякнул Закурдаев. — Для чего он тебе?

Не могли ведь они оставаться втроем в таком виде!

Борька, не ожидая такого вопроса, заморгал.

— Иди!

— Старший лейтенант обещал мне дать винтовку. А патроны у меня уже есть. И я тогда сразу отомщу этим гадам за всех своих. И за ваших товарищей, — ответил он.

Она остановилась на полпути, открыла рот. Но все-таки промолчала, хотя и собиралась сказать:

— Да в разведку–то ты зачем все это тащишь! — не на шутку рассердился Закурдаев.

«Обещай мне по крайней мере, что ты ему ничего не сделаешь…»

— А куда мне их девать? — насупился Борька.

Сделать что-то Марселю!

— А если немцы тебя сцапают? Да обыщут? Да найдут все это? Ты соображаешь?

И ради этого стоило впервые за несколько недель встать вместе с солнцем.

— А что, нельзя? Я же не у них взял. Я нашел…

И, подобно примерному школьнику, поменять белье…

— Ну, крестник, чувствует мое сердце: хлебну я с тобой горя, — запричитал Закурдаев. И вдруг грозно скомандовал: — А ну, дай все это сюда!

Открытая дверь позволяла видеть неприбранную постель и прямоугольное зеркало шкафа. Мари в черном костюме, со шляпкой на голове, держа свою маленькую сумку в руке, стояла на пороге и старательно прикладывала платок к носу, но делала это она не так, когда плачут, а просто как простуженный человек. Она здорово простыла утром в холодном, неотапливаемом, по крайней мере в вагонах третьего класса, поезде.

После этого, положив Борькины патроны себе в вещмешок, он пошел дальше. Борька, стараясь не отстать от него, почти бежал рядом с ним.

Одиль спускалась в растрепанном виде, и на лице ее ясно читалась катастрофа. Запыхавшись, она прошла перед сестрой и, не переставая стонать, стала рыться в шкафу.

— Нас для какого дела послали? — сердито шипел, не глядя на Борьку, Закурдаев.

— Боже!.. Боже!..

Борька, чтобы не рассердить его еще больше, молчал.

Потом она сорвала с себя ночную рубашку, в которой ходила до сих пор. Она стояла совсем обнаженная, рыжеволосая и мертвенно-бледная в сером свете дня.

— В разведку. Разузнать обстановку, — сам отвечал на свой вопрос Закурдаев. — Это главное. И может, именно тебе придется это исполнять. Потому как ты буквально местный житель. И без формы. И тебе зайти в деревню очень даже просто. Поймают, спросят: «Откуда?» Скажешь: «Из Кривули». — «Зачем пришел?» — «Ищу корову». И все чин чинарем. А у тебя неожиданно всякие демаскирующие признаки обнаруживаются. Ну, крестник…

Это было неожиданно. Мари невольно заметила, что ее сестра потолстела, а ее груди с крошечными ярко-розовыми сосками, которым Мари всегда завидовала, стали еще крепче, чем раньше.

Одиль одевалась, задыхаясь от волнения и беспокойства. Она говорила, не размышляя:

Лес оборвался изгородью, за которой сразу же начиналось большое картофельное поле. Закурдаев сразу замолчал и даже прикрыл ладонью рот, словно побоялся, что ненароком скажет что–нибудь еще. Потом лег и пополз к изгороди. Борька во всем подражал ему. У изгороди они долго наблюдали за полем, за деревней, примыкавшей вплотную к полю с противоположной его стороны. В поле не было видно ни души. В деревне тоже будто все вымерли. Только раз–другой кто–то быстро пробежал со двора во двор, и опять никого.

— Что он с тобой сделал-то?

— Я поползу. А ты иди вон той тропкой. Будто и впрямь идешь из Кривули, — вполголоса сказал Закурдаев. Никого не бойся. Ни от кого не прячься. Ищешь корову — и точка. Зайди в крайнюю хату и, если порядок, открой окно. Нет — беги ко мне. Я прикрою. Давай!

И тут же, не дожидаясь ответа:

Они разминулись. Борька пошел к тропе и дальше в деревню. Закурдаев пополз между грядками, прикрываясь густой ботвой.

— Постой в коридоре… Предупреди меня, если он станет спускаться…

Хатенка, на которую нацелился Борька, стояла несколько на отшибе от остальных дворов, была невысока и ветха. Борька не испытывал страха. Но все же, когда он подошел к крыльцу хатенки, сердце у него забилось сильнее обычного. Может, поэтому, сколько он ни прислушивался и ни присматривался, он не обнаружил в хатенке никаких признаков жизни. У него даже мелькнула мысль: «Может, и здесь всех постреляли? Зайду, а там все побиты?» От этой мысли ему стало совсем не по себе. Но он заставил себя пересилить страх и постучать в окно. Хатенка не отвечала. Борька постучал сильнее. За окном кто–то или что–то пискнуло.

Несмотря на спешку, она, однако, натянула пояс, чулки, лифчик. Мари ходила взад и вперед по коридору, иногда останавливаясь в проеме двери.

— Чего надо?

Голос был женский. И Борька обрадовался.

— Напиться у вас можно? — спросил он.

— Ничего не слышно?

— Напейся.

Борька зашел в хатенку. В ней неожиданно оказалось чисто. В углу стоял большой, покрытый клеенкой стол. Напротив него кровать. Возле печки сидела старуха. Она посмотрела на Борьку подслеповатыми глазами и сказала:

— Нет…

— Ковш в ведре. А ведро на скамейке.

Наконец, уже одетая, Одиль поискала еще какие-то вещи, сама не зная какие, потом решилась идти.

Борька быстро нашел и то и другое, сделал несколько глотков и спросил:

— Идем… Расскажу по дороге… Я очень боюсь.

— Немцы в деревне есть?

Бросив взгляд наверх, они обе стали спускаться по лестнице, затем появились в зале кафе, где все смотрели, как они проходили.

— Вчера были. Возле церкви стояли. К вечеру за речку ушли, — ответила старуха.

— А сегодня не приходили?

Видимо, собирался дождь. Небо заволокло тучами. Порывы холодного ветра прокатывались по набережной. Одиль бежала по тротуару, увлекая за собой сестру и время от времени оглядываясь.

— Не слышала… Сам–то откуда?

— Ты не можешь себе представить… Он нас застукал, Марселя и меня…

Мари хотела рассмеяться, но сумела произнести серьезно:

— Кривулинский.

— Это там, у кордона? Далеко…

— Что это на тебя нашло?

— Ага, — сказал Борька. — Пожгли наш колхоз дотла. И поубивали всех. А можно и мой товарищ напьется?

— Сама не знаю. Я себя спрашиваю, как это случилось.

— Кличь, — разрешила старуха.

Они шли по узким тротуарам оживленной улицы, и их толкали прохожие. Одиль очень суетилась, но шла не быстрее, чем спокойно идущая сестра. Мари убежденно говорила:

Борька быстро распахнул окно. Но никого в поле не увидел и выбежал на улицу. И тотчас, за сараем, нос к носу столкнулся с Закурдаевым.

— Куда? — схватил его за руку пограничник.

— Ты всегда была дурочкой, сестричка дорогая!

— За вами, — даже оторопел Борька.

— Разве я виновата, что не могу отказать?

— А я как велел меня вызывать?

— Я открыл, а вас нет, — оправдывался Борька.

— Да ты ждешь этого, даже если тебя не просят!..

— Значит, так надо, — оборвал его Закурдаев. — Ну, что там?

Они проходили мимо лавок, магазинов. Они были в большом городе. Их едва не задевали трамваи.

Борька доложил обстановку.

— А ты? — внезапно спросила Одиль.

— Старуха надежная? — спросил Закурдаев.

— Добрая. Воды дала.

— Что — я?

— Была бы добрая, молоком бы напоила, — проворчал Закурдаев. — Ладно, рискнем.

— С тобой этого еще не было? Шателар не попытался?

Они вошли в хатенку. Старуха, хоть и плохо видела, но сразу разобрала, кто явился к ней в дом. Увидела и сразу побежала к окну закрывать занавеску.

— С чего бы это? Было решено, что он попытается?

— Здравствуй, мать, — снял фуражку Закурдаев.

— Не хочу тебе этого говорить. Ты не понимаешь…

— Здравствуй, сынок, — даже поклонилась немного старуха.

Как бы не так! Как бы не так! Мари уже поняла, что ее заманили в ловушку и что ее сестра, вполне возможно, далеко не столь невинна в этом деле, как хочет казаться.

Закурдаев кивнул Борьке.

Они добрались до вокзала. Остановившись, Мари внезапно спросила:

— Иди–ка к тому окну, смотри вдоль улицы. Что заметишь — докладывай, — сказал он и присел на скамейку рядом с ведром. — Значит, немцев нет, мать?

— У тебя есть деньги?

— Были, — повторила старуха.

Одиль, порывшись в сумочке, нашла только смятые сто франков и мелочь.

— А куда ушли?

— Это все?.. А в сберегательной кассе у тебя есть что-нибудь?

— Мужиков согнали и повели к реке. И старика мово тоже увели…

— Нет…

— Зачем?

— Шателар что, не платил тебе?

— Вроде переправу налаживать. Соседка сказывала…

— Платил лишь до тех пор, пока мы не стали жить вместе…

— А где же у вас река–то?

Мари пожала плечами и пошла купить два билета до Байо. Им оставалось около часа просидеть на скамейке в зале ожидания, и Мари все чаще и чаще сморкалась, а нос ее все краснел. Вокруг них были люди, так что они не могли говорить свободно. Им пришлось обмениваться только общими фразами, и усатая толстуха строго слушала их, наморщив лоб от желания понять.

— А за церквой, за лесом, верст семь.

— Ты не думаешь, что он придет?

— В соседних деревнях немцы есть?

Нет! Мари в это не верила. И она не выказывала никакого волнения по поводу произошедшего с ее сестрой.

Старуха кивнула головой:

— Интересно, что он сделал с Марселем?..

— В Сизовке есть. А более не знаю.

— А почему ты думаешь, что он с ним что-нибудь сделал?

— А почему знаешь, что в Сизовке есть?

Через стеклянную дверь они видели поезд, уже полчаса стоявший на том же месте.

— Вчера скотину оттель гнали.

— Ты поживешь в Порте несколько дней, и у тебя будет время дать объявление…

— Далеко эта Сизовка?

— Объявление? О чем?

— Пятнадцать верст… Туда дорога по берегу.

— О поиске работы…

Закурдаев встал:

Мари словно не чувствовала холода, вот только нос…

— Спасибо, мать, за разговор. Спасибо. Нет ли у тебя еще йоду? Раненого нам перевязать надо.

Она не любила, когда он у нее краснел, и пудрилась всякий раз, как сморкалась.

Старуха полезла в красный угол и вытащила из–за иконы пузатый флакон, на три четверти заполненный темной жидкостью. Она посмотрела на флакон, вздохнула и протянула его бойцу. Закурдаев спрятал флакон в карман гимнастерки.

— Я могу переночевать у тебя?

— И за это, мать, спасибо, — сказал он и, потоптавшись, спросил еще: — А с харчами, мать, не поможешь нам малость?

— Пока не знаю…

Старуха будто ждала этого. Согласно кивнула.

— Кто же вам еще подсобит, если не мы, — вздохнула она. — Бульбы дам. И хлеба дам…

Она два-три раза толкнула Одиль ногой, чтобы привлечь внимание к усатой тетке, но эта тетка Одиль никак не интересовала.

В этот момент под кроватью вдруг хрюкнул поросенок. Глаза у Закурдаева сразу заблестели.

— Чую, кабанчик есть, — заметил он и проглотил слюну.

— Что такое?

— От ворога припрятала. Как пришли, первым делом но дворам направились кур стрелять, — сказала старуха.

Закурдаеву очень хотелось попросить у старухи поросенка. Ведь последние двое суток бойцы питались в основном грибами и ягодами. Но язык не повернулся.

— Ничего… Не дергайся, девочка…

— Хотела до зимы сохранить, — продолжала старуха, думая какие–то свои думы, — да видно, не получится. Сведут со двора ироды. Так уж берите и его. Все–таки своим пойдет.

Мари говорила «девочка» уже каким-то покровительственным тоном.

Закурдаев совершенно оторопел, вдруг вытер рукавами рот и поцеловал старуху. — Звать–то тебя как, мать?

В Байо они опоздали на автобус и должны были ждать вечернего рейса, не зная, куда деться, потому что кинотеатры еще не были открыты. Но они хотя бы поели пирожных. Они ели их, прогуливаясь вдоль витрин, когда Мари, внезапно охваченная какой-то мыслью, остановилась перед одним из магазинов.

— Ты умеешь хоть немножко шить? — спросила она сестру. — Раз уж тебе нечего будет делать какое-то время, я куплю все необходимое, чтобы сшить мне белье.

— Ульяной. Ульяна Касьяновна, — поправила сама себя старуха. — Да что уж…

Мгновение спустя, уже в магазине, она прошептала:

— Мы, Ульяна Касьяновна, этого вовек не забудем. И берем мы взаймы. Истинное слово, — поклялся Закурдаев.

— Дай-ка мне твои сто франков… У меня не хватает…

— Буде пустое говорить, — попросту махнула рукой старуха. — Где вас искать–то? Да и будете ли еще живы?

Снова пошел дождь. В лавке пахло холстом и хлопком. Целый час Мари придирчиво изучала товар, прежде чем решиться на покупку; вышла она с мягким розовым пакетом.

— Непременно будем!

— Твое дело — оставаться дома… И тогда тебе никто ничего не скажет…

— Ну, дай бог! — вздохнула старуха. — Только уж сам за ним полезай. Мне, сынок, нагибаться хуже смерти. Поясница совсем замучила.

Дело в том, что их дом на скалистой улочке пока еще принадлежал им.

— А вы каленым песочком погрейте. Или еще лучше солью. Враз снимет, — обнадежил Закурдаев. И быстро стащил со спины вещмешок. Развязал его и опустился на колени. Нагнулся под кровать. Но вспомнил про гранаты, снял их с пояса и положил на пол. Опять хотел было залезть под кровать, но не полез и окликнул Борьку.

Дядюшка Пенсмен должен был заниматься и домом, и отцовским баркасом, пришвартованным в гавани со всем необходимым на борту, хоть сейчас в море.

— Сбегай–ка ты, брат, пока на улицу, да посмотри, что там делается.

— Как бы то ни было, иди… А мне нужно в кафе… Я вернусь к тебе, и ночевать мы будем вместе…

Сказал и уж теперь распластался на полу. Он полез к поросенку и не видел, как Борька ловко схватил с пола лимонку и выскочил из хатенки. Закурдаев поймал поросенка, завязал ему на всякий случай рыло и сунул в мешок. А Борька в это время вприпрыжку бежал по улице. Он миновал четыре проулка, когда неожиданно услыхал визгливые чужие голоса и увидел троих немцев. Размахивая полотенцами, в полурасстегнутых кителях, пьяно горланя песню, они двигались вдоль улицы ему навстречу. Борька мгновенно шмыгнул за поленницу. Немцы прошли мимо, не заметив его. Закурдаев тоже услыхал песню, взвел на боевой взвод автомат и замер у окна. Теперь ему казалось, что он зря послал на улицу Борьку. Были бы они вместе, действовать в такой неожиданной ситуации было бы легче. Его немного успокоила старуха.

— Точно?

— Опять в баню направились, — сказала она. — Вчера там весь вечер буянили.

На набережной они разошлись; моросил мелкий дождь. Тазовые фонари были зажжены, прилив почти закончился. Мари вошла в «Морское кафе», снимая свою шляпу; беглого взора вокруг ей хватило, чтобы понять: каждый на своем месте.

— А где баня?

— У пруда. До нас не дойдут, — объяснила старуха.

— Принесла нелегкая, — проворчал Закурдаев. — И где этот шкет запропастился?

— Здравствуйте!..

А Борька внимательно следил за немцами через просветы поленницы. Немцы свернули в проулок, пошли к пруду. Потом они зашли в баню, оставив распахнутой дверь.

— Иди-ка быстро переодевайся, а то хозяйка устроит тебе…

Выходя из хатенки, Борька не думал встретить на улице врага. Старуха уверила их, что немцев в деревне нет. И гранату он стащил у своего старшего больше из озорства. Но когда немцы оказались вдруг совсем рядом, у Борьки сердце заколотилось от неудержимого желания швырнуть им под ноги лимонку. Он смотрел через поленницу на немцев, а видел страшную черную воронку, образовавшуюся на месте, где стояли его мать и отец. Немцы горланили песню. А он слышал крики обезумевших от ужаса односельчан. Поленница, к которой он прижался, испускала душистый аромат сосны. А у него горло перехватило от воспоминаний об удушливом дыме пожарища, оставшегося как память о Кривуле. Немцы удалялись от него по проулку все дальше. А у него все настойчивее крепло желание рассчитаться с ними.

— Почему?

— Ты разве не должна была вернуться к четырем часам?

Когда они скрылись в предбаннике, Борька ужом выполз из–за поленницы и, пригибаясь к траве, побежал напрямик к бане, по лугу. Он подбежал к двери, первым делом закрыл ее и подпер колом. Потом достал из кармана гранату, вырвал чеку и втолкнул гранату в слуховое оконце. Он не успел забежать и за угол, как внутри бани громыхнул взрыв, из окошка со звоном вылетело стекло, а из–под крыши повалил дым и посыпались пыль и сажа.

— Я опоздала на автобус.

— Иди быстрей!

Когда Борька подбежал к хатенке, Закурдаев с автоматом в руке и мешком за спиной был уже на крыльце.

Мари отнюдь не спешила, напротив! Она никогда не тратила столько времени на переодевание и довольно долго просидела, ничего не делая, на краю кровати с чулками в руке, свесив голые ноги на пол.

— Ну! — только и мог выговорить он и вприпрыжку сбежал с крыльца. — За мной, стервец! — на ходу крикнул он Борьке и через поле побежал к лесу. Борька едва поспевал за своим старшим. И хотя погони за ними не было и вслед им никто не стрелял, они проскочили поле без единой остановки. И еще больше километра запутывали следы, петляли по лесу, прежде чем Закурдаев вволю отвел душу и на чем свет отругал Борьку.

Невозможно было бы объяснить, о чем она размышляет. Впрочем, это и не было размышлением. Сначала она ощущала лишь приятное тепло в груди; ей казалось, что надежды приобретают более ясные очертания. Потом, оглядывая свою мансарду и говоря себе, что все это ненадолго, она загрустила.

— Какой ты боец?! Шпана ты и анархист! Вот ты кто есть! Под трибунал тебя отдать надо! Вот что я тебе скажу!

— Ну где же ты. Мари?

У Борьки от пережитого волнения еще стучали зубы. И он плохо понимал, за что его ругает старший. Но когда Закурдаев заговорил о трибунале, Борька насторожился.

— Иду…

Она повеселела, и всех, кого знала, обслуживала с удовольствием, особенно стариков, которые приходили к ее отцу еще тогда, когда она была маленькой.

— А за что трибунал? — повторил он не совсем понятное, но тем не менее страшное слово.

Затем она поела на кухне, на углу стола, подкладывая в суп побольше сметаны, когда хозяйка смотрела в другую сторону.

— Как за что? — вскинулся Закурдаев. — Задание не выполнил? Тебе что было приказано? Чуть что заметишь, сразу же докладывай. А ты?

— Что ты делала в Шербуре? — спросила женщина, возившаяся с кастрюлями. Видела свою сестру?

— А я… — начал было объяснять Борька. Но Закурдаев не дал ему договорить.

— Что — я? Там взрыв! Надо уходить! А тебя нет!

— Да…

— Не успел я сразу…

— Это она, кажется, живет с Шателаром? Он так и не собрался снарядить свой корабль? Капитан целыми днями торчит в кафе…

— Вот и не выполнил задания. Раз! Гранату спер? Два!

Можно было так и сидеть, есть и разговаривать, неопределенно думая в то же время совсем о других вещах, потом — еще о чем-то, достаточно занятном.

— Не спер, а взял, — поправил Борька.

— Скажите, мадам Леон…

— Какая разница, если без спросу? Спер, и амба. Где она?

— Что?

— Я же бросил ее. Вы же слышали, — даже удивился такому вопросу Борька.

— Я очень хотела бы несколько дней ночевать дома…

— Что? — оторопел Закурдаев и остановился как вкопанный.

— С чего бы это?

— Бросил в баню. А там были три немца, — объяснил Борька.

— Моя сестра здесь…

— Которая у Шателара?

— Так это ты? — вытаращил глаза Закурдаев.

— Бросил я, — подтвердил Борька.

— Они больше не живут вместе. Может быть, она уедет в Париж, а пока…

— Мать честная! А я думал, что там за грохот? Кто бьет? По кому? Знаю одно, немедленно надо уходить! А это, оказывается, он. Три немца!

И этим вечером в десять часов Мари открыла двери кафе, задержалась на мгновение у порога, накидывая плащ на голову, потом ринулась вперед, бегом пересекла набережную, перебежала мост, вскарабкалась по склону и пришла домой запыхавшись, как в годы, когда была маленькой.

— Три…

— А если бы их было пять?

В доме горел свет. Одиль еще не легла. Полено догорало в очаге, поскольку печи в доме не было. Большая родительская постель стояла в углу напротив шкафа. На столе керосиновая лампа освещала куски белого полотна.

— Все равно бы бросил.

— Что это ты делаешь? — забеспокоилась Мари, освобождаясь от плаща и сабо.

— А в соседнем доме еще десять? Тогда што? — Тогда не знаю…

— Тебе штанишки…

— А я знаю: сцапали бы тебя как миленького да выпустили бы из тебя кишки! А ты бы нюни распустил! А они бы до всего дознались и взяли бы всю группу! Вот чего стоит твое геройство…

Борька молчал. Понуро смотрел себе под ноги. Ему казалось, что на войне все проще: увидел врага — бей. А выходит?..

— А размер ты мой знаешь, дурочка?

— Да что с тобой толковать, старший лейтенант во всем разберется, — закончил разговор Закурдаев и двинулся быстрым шагом дальше, в глубь леса.

— Я прикинула, что чуть меньше, чем у меня…

***

Это был странный вечер, не похожий ни на какой другой. Одиль делала выкройку. Мари разговаривала, держа булавки во рту. Они едва не поругались, споря о том, как подрубать ткань.

Выслушав доклад Закурдаева, Сорокин сразу поднял группу:

— Что ты поела?

— Не думаю, что немцы станут нас разыскивать. Но нельзя забывать, что с нами раненый командир. Поэтому рисковать не стоит.

— Ничего… В доме же ничего нет…

Пограничники подняли носилки и двинулись в обход деревни. Уже на ходу решали все проблемы. И в первую очередь — куда идти дальше. Сорокин советовался только со старшиной. Зубков был человеком рассудительным, и к его предложениям стоило прислушиваться. В конце концов решили, что самое правильное будет выходить к реке километрах в трех ниже переправы, которую, по сообщению Ульяны, возводили деревенские мужики. Карты у Сорокина не было. Поэтому направление движения выбрали приблизительно.

— А ты, индюшка, не могла сходить к колбаснику?

Сорокин шел впереди группы. Зубков переместился замыкающим. Борька только того и ждал. Он тоже начал потихоньку отставать и скоро незаметно поравнялся со старшиной.

Можно сказать, что Мари подчинила себе старшую сестру.

— Ты чего? — сразу обратил на него внимание Зубков.

— Ты ляжешь у стенки… У тебя все еще такие же холодные ноги? Спокойной ночи.

— Ничего, — испугался вдруг говорить правду Борька.

— Как глупо… — вздохнула Одиль.

— А чего нос повесил?

— Что глупо?

— Закурдаев сказал, что меня трибуналом судить будут, — признался Борька.

— Зачем он все-таки поднялся наверх.

Зубков сокрушенно усмехнулся.

Короткими фразами они поговорили в темноте еще немного, обо всем, что приходило в голову; мало-помалу постель стала нагреваться теплом их тел.

— Самого–то его, черта долговязого, взгреть бы полагалось: с мальцом совладать не смог. Да так уж, учитывая ситуацию, — махнул он рукой.