* * *

Несмотря на то что Йенс преисполнился решимости не предаваться прежней разгульной жизни с завершением театрального сезона и с окончанием представлений спектакля «Пер Гюнт», сегодня он снова проснулся с ужасной головной болью. Вчера вечером, пребывая в самом скверном расположении духа, он опять потащился в «Энгебрет», чтобы утопить свои горести в вине в компании знакомых музыкантов, которых он там наверняка встретит. А в результате сегодня голова раскалывается с похмелья.

В доме было тихо, и это косвенно указывало на то, что уже позднее утро, если вообще не день. Отец наверняка уже отбыл на работу, мама, по своему обыкновению, отправилась в город выпить чашечку кофе с какой-нибудь своей приятельницей. Йенс позвонил в колокольчик, вызывая к себе Дору. Ему позарез нужна сейчас чашечка кофе. Пришлось немного подождать. Но вот наконец раздался стук в дверь, и он попросил войти. На пороге появилась служанка с очень недовольным выражением лица. Она с нарочитым шумом поставила на его кровать поднос с завтраком.

– Который сейчас час? – поинтересовался у нее Йенс.

– Четверть двенадцатого. Что-нибудь еще?

Он глянул на Дору, отлично понимая, почему она дуется на него. Последнее время он совсем не обращал на нее внимания. Может, ублажить ее прямо сейчас, мелькнуло у него. Облегчить, так сказать, себе жизнь, хотя бы в стенах родного дома. Он отхлебнул из чашки кофе и почему-то вспомнил вдруг Анну. И сразу же желание возиться с Дорой пропало.

– Нет, больше ничего. Спасибо, Дора.

Он поспешно отвел глаза от служанки, увидев, как она переменилась в лице, схватил с подноса газету и зарылся в нее с головой, делая вид, что читает, а сам с нетерпением ожидал того момента, когда Дора покинет комнату. Но вот она наконец ушла, Йенс тут же отложил газету в сторону и тяжело вздохнул. Ему было стыдно за проявленную вчера слабость. Это же надо! Напился как свинья. Но вчера у него было так мерзко на душе… Жить не хотелось… Вот он и решил забыться. Даже мысли об Анне Ландвик больше не способны были поднять ему настроение.

– Что с тобой, парень? – участливо поинтересовался у него вчера Саймон. – Наверняка опять женщины, да?

– Не женщины, а девушка. Та девушка, которая поет песни Сольвейг. Я все время думаю о ней, Саймон. По-моему, я влюбился… Влюбился впервые в жизни.

Саймон откинул голову назад и весело рассмеялся.

– Йенс, ну, как же ты не видишь очевидного?

– Не понимаю, что тут смешного? И что я должен увидеть?

– Эта девушка – единственная, кто на сегодняшний день отказала тебе. Сказала тебе «нет». Вот ты и решил, что влюбился в нее! Да, вполне возможно, она очаровала тебя своей чистотой и невинностью, этакая целомудренная сельская пастушка… Но неужели ты не понимаешь, что эта девочка совсем не пара такому рафинированному городскому мальчику, как ты?

– Ты ошибаешься! Какая мне разница, аристократка она или простая деревенская девушка? Я люблю ее! А ее голос! Он… он самый совершенный из всех, что мне довелось слышать. И личико у нее ангельское.

Саймон глянул на пустой стакан приятеля.

– Это в тебе сейчас тминная водка говорит, мой друг. Поверь мне на слово, Йенс. Все твои душевные страдания проистекают от того, что ты в первый раз в жизни получил отказ. Только и всего. И никакой любви тут нет.

Йенс медленно цедил уже остывший кофе, размышляя над вчерашним разговором. А может, Саймон действительно прав? Однако прелестный образ Анны, ее божественный голос по-прежнему будоражили воображение. И зачем ему эта лишняя головная боль, подумал он с отчаянием. У него и без Анны Ландвик проблем хоть отбавляй. Лучше бы он никогда ее не видел. И не слышал, как она поет…



* * *

Суаре назначили на пятнадцатое июня, приурочив к дню рождения маэстро Грига. Несколько дней тому назад, уже после последнего показа спектакля «Пер Гюнт» на сцене, за традиционной чашечкой чая в гостиной герр Байер сказал Анне:

– Я пошлю приглашение Эдварду Григу. Пусть он своими глазами увидит ту девушку, которая первой исполнила песни его Сольвейг. Впрочем, говорят, он сейчас за границей. Но мы построим программу вашего выступления, Анна, таким образом, чтобы вы обязательно исполнили несколько народных песен. В том числе и из спектакля «Пер Гюнт», конечно. А еще обязательно арию Виолетты из «Травиаты» Верди. И какой-нибудь церковный гимн. Хочу, чтобы слушатели сами убедились, какой широкий диапазон у вашего голоса.

– Но успею ли я вернуться к себе в Хеддал, чтобы попасть на свадьбу брата? – осторожно поинтересовалась у профессора Анна, чувствуя, что еще месяц без свежего воздуха – и она попросту задохнется в четырех стенах городского дома.

– Конечно, дорогая моя. Обязательно успеете. Вы поедете в Хеддал сразу же после суаре и пробудете дома все лето. А с завтрашнего утра снова за работу. У нас в запасе всего лишь месяц. За этот срок мы должны довести до совершенства и вас, и ваш голос.

Для этой цели герр Байер пригласил целый ряд педагогов, которые, по его мнению, могли компетентно следить за тем, как Анна исполняет те песни, на которых они остановили свой выбор. Гюнтер по-прежнему натаскивал ее по части оперного репертуара, капельмейстер из кафедрального собора, с обгрызенными ногтями и со сверкающей лысиной, регулярно наведывался к ним в качестве эксперта по исполнению духовной музыки. Сам герр Байер ежедневно в течение часа занимался с Анной техникой вокала. Потом приходила портниха, снимала с Анны мерки, чтобы сшить ей множество красивых нарядов, подобающих для восходящей оперной звезды. Но больше всего Анна радовалась тому, что герр Байер стал регулярно водить ее на самые разнообразные концерты.

Так, в один из вечеров, когда они собирались на премьеру оперы Россини «Севильский цирюльник», которую в их театре давала гастролирующая итальянская труппа, Анна вошла в гостиную в одном из своих новых вечерних платьев: изысканный наряд из небесного-голубого шелка.

– Моя юная барышня! – восторженно хлопнул в ладоши герр Байер при ее появлении и тотчас же поднялся со своего места. – Вы сегодня просто неотразимы! Этот цвет вам очень к лицу. Очень! А сейчас позвольте мне нанести еще один маленький штришок.

Герр Байер вручил ей кожаную коробочку, в которой лежали сапфировое колье и сережки в форме двух продолговатых капель. Сверкающие камни с алмазной огранкой были закреплены на филигранном золотом ожерелье. Тонкая работа сразу же выдавала руку истинного мастера. Ошеломленная Анна молча уставилась на украшение, не зная, что сказать.

– Герр Байер…

– Эти украшения принадлежали моей жене. Хочу, чтобы вы надели их в этот вечер. Позвольте, я помогу застегнуть вам замочек.

Анна не посмела отказать. Профессор достал из футляра колье, а уже в следующую минуту она почувствовала легкое прикосновение его пальцев у себя на шее, когда он стал возиться с замком.

– Прекрасно дополняет ваш наряд! – воскликнул профессор, не скрывая своего удовлетворения. Герр Байер стоял так близко от Анны, что она явственно почувствовала его не совсем свежее дыхание. – А сейчас поспешим и предстанем перед почтенной театральной публикой во всей нашей красе.



* * *

Весь следующий месяц Анна упорно занималась музыкой, стараясь получить максимум удовольствия от своего пребывания в Христиании. Она регулярно писала письма Ларсу, а каждый вечер, отходя ко сну, истово молилась. Однако, несмотря на все свои старания, так и не смогла прогнать из своей головы мысли о Йенсе Халворсене Ужасном, как она его прозвала про себя. Сто раз она повторяла себе, что получила хороший урок, поддавшись минутной слабости ветреного сердца. Увы-увы! Мысли продолжали кружить по замкнутому кругу, словно стрелки на циферблате часов. Вот если бы она могла довериться какому-нибудь преданному ей человеку, поделиться, попросить помочь ей избавиться от этого наваждения. Ведь есть же, в конце концов, какое-то средство. Лекарство от любви.

– Господи боже мой! – вздохнула Анна однажды вечером, поднимаясь с колен после молитвы. – Думаю, я очень, очень больна.

Чем ближе была назначенная дата, тем сильнее волновался и сам герр Байер. Анна видела, в каком возбуждении он пребывал все последние дни.

– Итак, моя дорогая девочка, – объявил профессор в день, когда должно было состояться выступление Анны перед его гостями, – я пригласил скрипача и виолончелиста, чтобы они аккомпанировали вам. Сам я, конечно, буду за роялем. Они должны подъехать к нам с утра, и мы немного порепетируем все вместе. А потом у вас будет возможность хорошенько отдохнуть и подготовиться к вечернему выступлению.

В одиннадцать часов утра в дверь позвонили. Анна, сидя в гостиной в ожидании музыкантов, услышала, как фрекен Олсдаттер открыла дверь и с кем-то поздоровалась. Анна поднялась со своего места, когда музыканты вошли в гостиную в сопровождении герра Байера.

– Позвольте представить вам виолончелиста, герра Айсаксена, и скрипача, герра Халворсена, – объявил Байер прямо с порога. – Обоих мне настоятельно рекомендовал мой друг герр Хеннум.

У Анны снова закружилась голова при виде Йенса Халворсена Ужасного. А он как ни в чем не бывало пересек комнату и подошел к ней, чтобы по- здороваться.

– Фрекен Ландвик, для меня большая честь принять сегодня вечером участие в вашем суаре.

– Благодарю вас, – прошептала она едва слышно, заметив веселые огоньки, прыгающие в его глазах. Ей-то самой было вовсе не до смеха. Сердце колотилось как бешеное. Казалось, еще немного, и оно выскочит из груди.

– Пожалуй, начнем с Верди, – предложил герр Байер музыкантам, когда все трое расположились возле рояля.

– Хорошо, герр Байер, – согласились они.

– Тогда начинаем.

Судя по нескрываемому недовольству, читавшемуся на лице профессора, Анна на репетиции была далека от своей лучшей формы. Она начисто забыла все, чему ее учили весь минувший месяц, а в самом конце арии, на вибрато, даже сбилась с дыхания. «А все ты виноват, Йенс Халворсен Ужасный», – злилась Анна про себя.

– Думаю, господа, на сегодня репетиций достаточно. Будем надеяться, что вечером наше выступление прозвучит более слаженно. Жду вас ровно в половине седьмого. Суаре начнется в семь.

Музыканты вежливо откланялись профессору, потом отвесили прощальные поклоны Анне. Но прежде чем покинуть гостиную, Йенс метнул в Анну многозначительный взгляд светло-карих глаз.

– Анна, что это с вами сегодня? – удивился герр Байер, когда они наконец остались одни. – Не думаю, что вас так разволновали аккомпаниаторы. Ведь вы уже привыкли петь в сопровождении целого оркестра.

– Простите, герр Байер. Просто у меня с утра немного болит голова.

– А все нервы, моя дорогая барышня, сплошные нервы. Что, впрочем, вполне понятно. – Лицо Байера просветлело, и он ласково погладил Анну по плечу. – Все пройдет, вот увидите. Легкий обед, потом отдыхать. А перед началом вечера мы с вами обязательно выпьем по небольшому бокалу вина… Чтобы успокоить ваши расходившиеся нервы. Уверен, сегодня вас ждет огромный успех, а уже завтра о вас будет говорить вся Христиания.

В пять часов вечера фрекен Олсдаттер появилась на пороге спальни Анны с чашкой воды и неизменной порцией надоевшего меда.

– Я приготовила вам ванну, моя дорогая. Пока вы будете купаться, я разложу на кровати ваш наряд для сегодняшнего вечера. Герр Байер сказал, что ему бы хотелось, чтобы вы появились в своем небесно-голубом платье и надели сапфиры его жены. Он также предложил сделать вам высокую прическу. Я помогу вам уложить волосы как следует.

– Спасибо вам, фрекен Олсдаттер, – поблагодарила экономку Анна.

Потом она долго лежала в ванне, прикрыв лицо фланелевой салфеткой и пытаясь утихомирить сердцебиение. А оно никак не утихало, можно сказать, с того самого момента, как она увидела перед собой Йенса Халворсена. Стоило бросить на него взгляд, и она тут же почувствовала, как подкосились ноги, как пересохло в горле и как застучало сердце в груди. Словно весь ее организм вдруг взял и вышел из строя.

– Господи, помоги мне! Дай мне силы и мужества пережить сегодняшний вечер, – мысленно молилась Анна, вытираясь полотенцем. – И прости мне мои нехорошие мысли. Пусть он лучше заболеет и не придет к нам вечером. Пусть у него желчь разойдется и он не сможет играть.

Переодевшись в вечернее платье и соорудив с помощью фрекен Олсдаттер на голове прическу, Анна направилась по коридору в гостиную. Тридцать позолоченных, обитых красным бархатом стульев были расставлены в форме полукруга в эркерном окне рядом с роялем. Йенс Халворсен и виолончелист уже были на месте, беседовали о чем-то с профессором. При виде Анны лицо герра Байера прояснилось.

– Выглядите превосходно, моя юная барышня! – воскликнул он, не скрывая своего восхищения, и протянул ей бокал вина. – Давайте выпьем за успех этого вечера, пока не началась вся сопутствующая ему суета.

Анна сделала глоток, зафиксировав боковым зрением, как глаза Йенса скользнули по ее декольте. Невозможно было понять, любуется он сверкающими сапфирами на ее шее или его привлекла белоснежная кожа, видневшаяся в вырезе, но как бы то ни было, а Анна почувствовала, что краснеет.

– За вас, Анна! – провозгласил свой тост герр Байер.

– За фрекен Ландвик, – поддержал его Йенс, поднимая свой бокал.

– А сейчас, Анна, ступайте на кухню и посидите там какое-то время в компании фрекен Олсдаттер, пока я не приглашу вас.

– Хорошо, герр Байер.

– Удачи вам, любовь моя, – выдохнул Йенс, когда Анна прошла мимо него, направляясь к двери.

Трудно сказать, что сыграло свою решающую роль, то ли выпитое вино, то ли присутствие рядом Йенса Халворсена Ужасного, вдохновенно аккомпанировавшего ей в тот вечер на скрипке, но когда перед затихшей аудиторией в воздухе растаял последний звук, Анна поняла, что лучше она еще никогда не пела.

Последовали громкие и долгие аплодисменты. Потом гости, среди них и Йохан Хеннум, окружили юную певицу, поздравляли, наперебой предлагали устроить публичные концерты в Зале Вольных Каменщиков или в Зале для приемов при городской ратуше. Герр Байер, сияя от удовольствия, стоял рядом с Анной, посматривая на девушку хозяйским взглядом. Йенс крутился на заднем плане. Но стоило профессору отойти в сторону, как Йенс тут же воспользовался возможностью, чтобы перекинуться с Анной парой слов.

– Фрекен Ландвик, примите мои самые искренние поздравления. Присоединяюсь к восторженному хору слушателей. Ваше пение сегодня было выше всяких похвал.

– Благодарю вас, герр Халворсен, – сдержанно поблагодарила его Анна.

– Пожалуйста, Анна! Умоляю вас, – добавил он вполголоса. – С тех самых пор, как я видел вас в последний раз, я буквально не нахожу себе места. Весь извелся… Постоянно думаю о вас… Неужели вы не понимаете, что сама судьба распорядилась так, чтобы снова свести нас вместе?

Впервые Анна услышала из его уст обращение к ней по имени. И оно, это имя, прозвучало так сердечно и нежно, что она лишь молча уставилась куда-то вдаль поверх его плеча, зная, что если они сейчас встретятся глазами, то она пропала. Ведь Йенс только что озвучил и ее собственные мысли.

– Пожалуйста, давайте встретимся… Назначьте мне встречу, в любое время… Где угодно… Я…

– Герр Халворсен, – оборвала его на полуслове Анна, обретя наконец голос, – я совсем скоро возвращаюсь к себе домой, в Хеддал, на свадьбу брата.

– Тогда позвольте мне увидеться с вами, когда вы снова приедете в Христианию. Анна, я… – Заметив приближающегося к ним герра Байера, Йенс тут же отвесил ей учтивый поклон. – Я получил огромное удовольствие от этого вечера, фрекен Ландвик. – Йенс посмотрел ей прямо в глаза, и Анна прочитала в его взгляде плохо скрываемое отчаяние.

– Превосходно пела, правда ведь? – Герр Байер покровительственно похлопал Йенса по плечу. – Особенно эти высокие ноты в среднем и верхнем диапазоне. А ее великолепное вибрато… Нет, определенно, это было ее лучшее выступление из всех, что я слышал.

– Вы правы. Сегодня фрекен Анна пела просто бесподобно. Однако мне пора. – Йенс бросил выжидательный взгляд на профессора.

– Ах да! Конечно! Простите меня, дорогая Анна. Но я вынужден отлучиться на пару минут, чтобы рассчитаться с нашим молодым скрипачом.

Где-то через час Анна удалилась к себе в комнату, испытывая легкое головокружение и пребывая в состоянии полнейшей эйфории. То ли сегодняшний успех так на нее подействовал, то ли второй бокал вина, который она весьма опрометчиво выпила. Однако в глубине души она знала правду. Пока фрекен Олсдаттер помогала ей раздеваться, она не переставала думать о Йенсе Халворсене. Ее пьянила сама мысль о том, что он по-прежнему увлечен ею. Так же сильно, признавалась она себе с большой неохотой, как и она увлечена им…





Сталсберг Ванингшусет

Тиндевеген

Хеддал

30 июня 1876 года





Дорогая Анна.

У меня печальная новость. В минувший вторник ушел из жизни мой отец. К счастью, он упокоился с миром. Наверное, так будет лучше для него. Ведь ты же знаешь, как он страдал от болей все последние годы. Похороны состоятся еще до того, как ты получишь мое письмо, но я посчитал необходимым поставить тебя в известность.

Твой отец сказал мне, что виды на урожай овса очень хорошие и что его худшие ожидания, к счастью, не оправдались. Анна, когда ты приедешь на свадьбу брата, нам надо с тобой о многом поговорить. В том числе и о нашем будущем. Несмотря на мои печальные новости, я буду счастлив снова увидеть тебя.

А пока

Жду с нетерпением

Ларс





Прочитав письмо Ларса, Анна откинулась на подушки, почувствовав нескрываемое отвращение к собственной персоне. В самом деле! А чем она лучше Йенса Халворсена Ужасного? Ведь с того момента, как они снова встретились на суаре в доме профессора, она только о нем и думает. И даже когда герр Байер, не без видимого удовольствия, сообщил о новых выступлениях, которые он организовал для нее, Анна так и не смогла отреагировать на эту приятную новость с должным воодушевлением.

Вчера вечером профессор попросил ее прийти в одиннадцать утра в гостиную для разговора с ним. Одевшись как положено, Анна направилась в гостиную и застала там своего наставника в состоянии крайнего возбуждения.

– Анна! У меня для вас просто потрясающая новость! Утром я встречался с Йоханом Хеннумом и Людвигом Джозефсоном. Вы ведь помните, что герр Хеннум тоже присутствовал на нашем суаре. Он сообщил мне, что, учитывая высокую популярность спектакля «Пер Гюнт», они решили возобновить постановку и в новом сезоне. И они предложили, чтобы вы попробовались на роль Сольвейг.

Анна бросила на него взгляд, в котором сквозили одновременно и удивление и отчаяние.

– Вы хотите сказать, что мне снова придется стоять за кулисами и петь, а мадам Хенсон будет в это время лишь открывать рот, притворяясь, что это она поет?

– Анна, как можно! Неужели вы думаете, что я вторично предложу вам пройти через подобное испытание? Конечно же нет, моя дорогая барышня! Эти господа хотят, чтобы вы полностью сыграли роль Сольвейг. Мадам Хенсон сейчас гастролирует где-то в Европе, а потому недоступна… А поскольку с некоторых пор музыкальная общественность Христиании уже в курсе, кто та таинственная обладательница прекрасного голоса, которым Сольвейг пела свои песни, то вот они и предложили, чтобы вы исполнили всю роль целиком. А самое главное – это то, что маэстро Григ объявил, что он обязательно приедет в Христианию, чтобы лично увидеть постановку. И Йохан, и Людвиг, они оба считают, что ваша интерпретация песен Грига безукоризненна. Лучше просто не спеть. А потому они приглашают вас в этот четверг на прослушивание. И после этого они решат, есть ли у вас достаточный талант драматической актрисы, чтобы выступить в роли Сольвейг. Вы помните текст этой роли?

– Конечно, герр Байер. Я много раз повторяла его про себя вслед за мадам Хенсон, – отвечала Анна, чувствуя, как нарастает внутри радостное возбуждение. Даже мурашки побежали по спине. Неужели это правда? И они захотят утвердить ее на главную роль? А Йенс Халворсен, уже совсем не такой ужасный, как раньше, будет играть для нее в оркестре?

– Это очень хорошо, Анна! Тогда на сегодня оставим в покое наши ноты, не будем разучивать новую арию, как я планировал ранее, а почитаем-ка мы вслух всю пьесу «Пер Гюнт», от начала и до конца, чтобы вы еще раз вспомнили все те слова, которые произносит Сольвейг. А потому устраивайтесь поудобнее. Вы же знаете, пьеса длинная, но надо постараться осилить ее всю. Итак, готовы? – спросил герр Байер у своей ученицы.

– Готова, герр Байер, – ответила она, старательно напрягая память, чтобы вспомнить текст роли.



* * *

– Недурно, совсем даже недурно! – воскликнул герр Байер часом позже, глянув на Анну с нескрываемым восхищением. – Я вижу, что у вас есть не только голос, но и талант драматической актрисы. Вы совсем неплохо передаете характер вашей героини. – Он взял руку Анны и поцеловал ее. – Моя дорогая юная барышня, позвольте сказать вам еще раз: вы не перестаете удивлять меня.

– Спасибо, герр Байер.

– И пожалуйста, Анна, не надо бояться предстоящего прослушивания. Прочтите текст так, как вы это сделали сегодня, и роль – ваша. А сейчас, думаю, нам уже пора и отобедать. Приглашаю вас разделить трапезу вместе со мной.



* * *

В четверг ровно в два часа дня Анна вышла на сцену театра, где ее уже поджидал герр Джозефсон. Они уселись рядом и стали читать пьесу вслух. Первые несколько строк она прочитала дрожащим голоском, но постепенно голос ее стал обретать уверенность. Она прочитала обе сцены, ту, где Сольвейг впервые встречает Пера на свадьбе, а потом финальную сцену, когда он возвращается к ней после долгих странствий по свету и она прощает ему все.

– Отлично, фрекен Ландвик! – одобрительно констатировал герр Джозефсон, когда Анна бросила на него вопрошающий взгляд. – Думаю, для прослушивания более чем достаточно. Должен сказать, что поначалу я скептически отнесся к предложению герра Хеннума попробовать вас на эту роль, но вы сегодня показали себя с самой лучшей стороны, учитывая, что это всего лишь первая читка пьесы. Конечно, придется еще немного поработать, чтобы придать вашему голосу больше силы и выразительности, но, в принципе, я согласен отдать вам роль Сольвейг в предстоящем сезоне.

– Анна, разве это не потрясающая новость? – воскликнул герр Байер, который наблюдал за прослушиванием, сидя в зрительном зале и внимательно ловя каждое слово. Он подхватился со своего места и побежал к сцене.

– К репетициям приступим в августе. Открытие сезона запланировано на сентябрь. Надеюсь, вы никуда не собираетесь уезжать в это время? – обратился герр Джозефсон к Анне.

– Можете быть спокойны, герр Джозефсон, – заверил его герр Байер, не дав Анне даже рта раскрыть. – Анна будет здесь. А сейчас нам следует уточнить кое-какие денежные вопросы, не так ли? Надо согласовать новые гонорары для фрекен Ландвик с учетом того, что она будет играть главную роль.

Десятью минутами позже они с профессором уже сидели в карете. Герр Байер предложил Анне отметить ее очередной триумф чашечкой чая в ресторане Гранд-Отеля.

– Помимо всего прочего, что сулит вам этот контракт, велика вероятность того, что нынешней осенью маэстро Григ лично побывает на одном из спектаклей с вашим участием. Вы только подумайте, чем это может обернуться для вас, моя юная барышня! Если вы ему понравитесь, то тогда перед вами распахнутся двери театров и концертных залов по всему миру, и в Европе, и за океаном…

Между тем мысли Анны в этот момент были заняты совсем иным. Она представила себе Йенса Халворсена, сидящего в оркестровой яме. Вот он неотрывно смотрит на нее, а она в это время произносит со сцены монолог Сольвейг, говорит ему о своей любви.



* * *

– Итак, я буквально сегодня же сажусь писать письмо вашим дражайшим родителям. Сообщу им наши замечательные новости и буду умолять их доставить всей Христиании и мне еще несколько месяцев удовольствия от общения с вами… Пока продлится ваш контракт на выступления в спектакле «Пер Гюнт». В июле вы съездите к себе домой, поприсутствуете на свадьбе брата, а уже к началу августа вернетесь назад в Христианию, – объявил Анне герр Байер вечером того же дня. – Я в это время тоже уеду на какое-то время из Христиании. Проведу пару недель в нашем семейном летнем доме в Дробаке, повидаюсь с сестрой и со своей хворающей матушкой.

– Так у меня же даже не будет времени съездить в горы! – воскликнула Анна, не в силах скрыть своего разочарования. Ведь ей так хотелось собственными глазами убедиться в том, что Роза еще жива.

– Анна, у вас впереди еще много лет, когда вы сможете петь для своих коров, но такой шанс – исполнить главную роль в пьесе «Пер Гюнт», да еще на сцене ведущего театра страны, – такой шанс может больше и не выпасть. К началу репетиций я тоже обязательно вернусь в Христианию.

– О, не беспокойтесь, герр Байер. Фрекен Олсдаттер позаботится обо мне, если вы не сможете вернуться. Не хочу никоим образом испортить своими нуждами ваш летний отпуск, – вежливо ответила Анна.

– Что за глупости, барышня! Отныне, моя дорогая, ваши нужды – это мои нужды.

Анна вернулась к себе в комнату, чувствуя некоторое облегчение от того, что осталась наконец одна. Кипучая натура герра Байера, его бесконечный энтузиазм – все это, конечно, очень хорошо. Но жить с таким человеком под одной крышей, общаться с ним изо дня в день все же утомительно, и чем дальше, тем больше. Вот Ларс – совсем другое дело, подумала она, само спокойствие… Она опустилась на колени, приготовившись прочитать вечернюю молитву. Совсем скоро она снова увидит Ларса. Самое время начать вспоминать все его положительные качества. Но даже сейчас, обращаясь ко Христу со словами о Ларсе, она продолжала мечтать о Йенсе Халворсене, чей образ неотступно витал в ее мыслях.

– Господи, прости мне мои сердечные заблуждения. Я точно знаю, что влюбилась в плохого человека. А еще прошу тебя, Господи, – взмолилась она, уже приготовившись подняться с пола, – сделай так, чтобы Роза прожила еще один год.

21


Через неделю Анна отправилась к себе в Хеддал. И в этот же самый день Йенс, прихватив с собой из дома самые дорогие его сердцу вещи, переехал в центр города. Он чувствовал себя совершенно разбитым после кошмарного скандала, случившегося в родительском доме несколько часов тому назад.

За завтраком, сидя за столом, Йенс старался изо всех сил держаться достойно и уверенно. Он даже не притронулся к еде, стоявшей перед ним. Сделав глубокий вдох, он наконец озвучил вслух все то, что уже давно намеревался сказать отцу.

– Папа, я сделал все, что смог, чтобы оправдать те надежды, которые ты возлагал на меня. Но я хочу стать профессиональным музыкантом. А в один прекрасный день, кто знает, я, быть может, даже стану композитором. Прости меня, но я ничего не могу с собой поделать.

Йонас продолжал солить яйцо всмятку, стоявшее перед ним. Потом съел ложечку и лишь после этого заговорил:

– Что ж, так тому и быть. Ты свой выбор сделал. Как я уже говорил тебе ранее, отныне ты не получишь от меня никаких средств к существованию. Из завещания твое имя тоже будет вычеркнуто. С этого момента ты мне более не сын. Смотреть за тем, как ты пускаешь по ветру семейное состояние, выше моих сил. Ты предал меня, предал нашу семью. А потому, как я и предупреждал тебя в нашем первом разговоре, прошу тебя незамедлительно покинуть мой дом. Чтобы к вечеру, когда я вернусь с работы, здесь и духа твоего не было.

Несмотря на то что Йенс внутренне был готов именно к такой реакции отца, все же его слова стали для него самым настоящим потрясением. Йенс взглянул через стол на перекошенное от ужаса лицо матери.

– Йонас, как же так, дорогой? – обратилась Маргарета к мужу. – Ведь через несколько дней нашему сыну исполняется двадцать один год. Мы устраиваем по этому поводу праздничный ужин. Позволь ему задержаться еще хотя бы на пару денечков, чтобы отпраздновать свой день рождения как полагается, с родителями и в кругу друзей.

– Не вижу особых поводов для праздничных торжеств. Думаю, нам всем нечего праздновать. А если ты, моя дорогая, надеялась на то, что я изменю свое первоначальное решение, дам слабину, так сказать, то вынужден тебя разочаровать. Ты сильно ошибалась. – Халворсен-старший, по своему обыкновению, свернул газету вдвое. – А сейчас мне пора на работу. Хорошего дня вам обоим.

Но вот парадная дверь с шумом захлопнулась за отцом, и тогда началось самое худшее. Мать тут же залилась слезами. Йенс утешал ее как мог, но смотреть на страдающую мать было выше его сил.

– Я очень подвел папу и хорошо понимаю это. Может, мне стоит передумать и…

– Нет-нет! Ни за что! Ты должен следовать избранным путем. Я в свое время не смогла поступить так же и до сих пор жалею об этом. Прости меня, Йенс. Наверное, я вела себя как наивная дурочка. До последнего надеялась на то, что твой отец не решится на крайние меры.

– А я не надеялся и поэтому внутренне как-то подготовился к тому, что должно было произойти. А сейчас я поступлю в соответствии с его пожеланиями. Покину этот дом. Прости меня, мама, но мне нужно упаковать вещи.

– Наверное, напрасно я поощряла твои занятия музыкой, – воскликнула Маргарета, с отчаянием заламывая руки. – Напрасно подталкивала тебя идти против воли отца. Ведь я же должна была понимать, что последнее слово все равно останется за ним. И в итоге он победит.

– Он не победил, мама. Я сам сделал выбор. Могу лишь еще раз повторить, как я безмерно благодарен тебе за то, что ты одарила меня музыкальными способностями. Без музыки мое будущее было бы совсем уж мрачным.

Через час Йенс спустился в холл с двумя чемоданами, в которые сложил все те вещи, что мог унести.

Мама с залитым слезами лицом стояла в дверях гостиной.

– Ах, сынок, дорогой мой, – разрыдалась она с новой силой у него на плече. – Будем надеяться, что со временем отец раскается в том, что сделал сегодня, и попросит тебя снова вернуться домой.

– Мамочка, мы оба хорошо знаем, что он никогда не сделает этого.

– И куда ты сейчас пойдешь?

– У меня есть друзья в оркестре. Уверен, кто-нибудь из них сможет приютить меня на какое-то время. Меня больше волнуешь ты, мама. Я понимаю, что нельзя бросать тебя здесь одну, наедине с ним…

– За меня не волнуйся, сынок. Я справлюсь. Обязательно напиши мне. Сообщи, где ты обосновался.

– Конечно, – пообещал Йенс матери.

Мать сунула ему в руки небольшой сверток.

– Я продала бриллиантовое ожерелье и серьги, которые твой отец подарил мне на сорокалетие. Сделала это так, на всякий случай, если вдруг твой отец все же вознамерится привести свои угрозы в исполнение. Тут вырученные деньги за эти драгоценности. Я положила еще и обручальное кольцо своей матери. Его ты тоже сможешь продать в случае необходимости.

– Мамочка, но…

– Тише, сынок! Успокойся. Эти вещи принадлежат мне. А если он спросит, куда они подевались, я скажу ему правду. Этих денег должно хватить на год обучения и проживания в Лейпциге. Только поклянись мне, Йенс, что ты не растранжиришь деньги так, как уже не раз делал это в прошлом.

– Обещаю тебе, мамочка, – от избытка эмоций у Йенса перехватило в горле, – я так никогда не поступлю.

Боясь расплакаться, он заключил мать в свои объятия и нежно поцеловал ее на прощание.

– Когда-нибудь наступит день, и я буду сидеть в нашем театре и слушать, как ты дирижируешь оркестром, исполняющим твою музыку, – обронила она, печально улыбнувшись.

– Обещаю тебе, мамочка, я сделаю все от меня зависящее, чтобы так оно и было.

С этими словами Йенс покинул отцовский дом. Голова у него была как в тумане. Он был взволнован и возбужден собственной решимостью, хотя, несмотря на все уверения, которые он только что дал матери, готового плана дальнейших действий у него пока не было. И он смутно представлял себе, что станет делать сейчас, когда уже свершилось самое худшее. Разумеется, обо всем этом следовало подумать заранее, но вот оно свершилось, и Йенс направил свои стопы в «Энгебрет» на поиски кого-нибудь из знакомых музыкантов, кто мог бы приютить его хотя бы на одну ночь. Таким человеком оказался Саймон. Он услужливо написал Йенсу адрес, где обитает, а сам пообещал подтянуться домой чуть попозже.

Осушив несколько кружек пива в баре, Йенс почувствовал, что острота всего того, что он натворил, несколько притупилась. Немного полегчало, и он зашагал в ту часть города, где никогда раньше не бывал. Он явно выделялся в толпе своей модной и дорогой одеждой. Руки быстро занемели, оказалось совсем непросто нести два тяжеленных чемодана. А потому он максимально ускорил шаг, стараясь не встречаться взглядами с прохожими.

Раньше Йенсу никогда не доводилось бывать на окраинах Христиании. Здесь все было совершенно иначе, чем в центре города. Повсюду теснились деревянные домишки, очень неказистые на вид. Городские власти еще не наложили запрет на возведение таких пожароопасных построек. Чем дальше он шел, тем все более ветхими становились окружающие его дома. Наконец он остановился перед старым домом и снова заглянул в ту бумажку с адресом, которую ему дал в кафе Саймон. Не ошибся ли он, случаем? Постучал в дверь. Изнутри раздалось недовольное ворчание, потом кто-то сплюнул. Наконец дверь распахнулась, и Йенс увидел перед собой полупьяного Саймона. Естественное для него состояние. Какое-то время он молча лыбился.

– Заходи! Заходи же, приятель. Добро пожаловать в мое убогое жилище. Не бог весть что, но все же крыша над головой.

Йенс переступил порог и вошел в крохотную переднюю. Сильно воняло испортившейся едой и табаком, которым Саймон набивал свою трубку. Все свободное пространство комнаты было заставлено музыкальными инструментами. Две виолончели, альт, пианино, несколько скрипок…

– Спасибо, Саймон, что согласился дать мне ночлег. Большое тебе спасибо, – поблагодарил приятеля Йенс.

Но тот лишь небрежно отмахнулся.

– Какие благодарности! Не стоит! Любой молодой человек, который ради музыки готов бросить все, заслуживает участия и помощи. И лично я всегда рад помочь таким людям. Я горжусь тобой, Йенс. Честное слово! А сейчас ступай за мной наверх, и мы подумаем, куда тебя уложить.

– Однако, как я посмотрю, у тебя тут целая коллекция музыкальных инструментов, – сказал Йенс, осторожно лавируя между виолончелями и пианино и карабкаясь вслед за хозяином по узенькой деревянной лестнице.

– Не могу устоять, когда вижу хороший инструмент. Вот этой виолончели, к примеру, больше ста лет, – откликнулся Саймон. Лестничные половицы угрожающе заскрипели под тяжестью, когда Йенс поставил на ступеньки свои чемоданы.

Они вошли в комнату, в которой из мебели было только несколько рассохшихся стульев и пыльный стол, на нем валялись застарелые объедки и стояла бутылка со спиртным.

– Где-то у меня есть соломенный тюфяк. На нем и уляжешься спать. Понимаю, к такой постели ты не привык. Но это все же лучше, чем ничего. А сейчас, мой друг, предлагаю отпраздновать твою независимость чаркой тминной водки. Как смотришь?

Саймон подхватил со стола бутылку и грязный, весь в разводах, стакан. Понюхав стакан, он выплеснул то, что было на дне, прямо на пол.

– Спасибо.

Йенс взял предложенную ему выпивку. Что ж, если это и есть начало его новой жизни, то он должен принять ее с распростертыми объятиями. В тот вечер он нажрался по полной. Проснулся с тяжелой от похмелья головой. Все тело ныло с непривычки от сна на твердом тюфяке. Йенс тут же подумал, что Дора больше никогда не принесет ему кофе в постель, чтобы немножко взбодриться и привести себя в норму после вчерашней пьянки. И сразу в ужасе вспомнил про деньги, которые дала мать. Схватил пиджак и лихорадочно ощупал карман, куда он положил сверток, уходя из дома. К счастью, сверток оказался на месте. Он открыл его и пересчитал деньги. Их действительно с лихвой должно хватить на год учебы в Лейпцигской консерватории. Или на то, чтобы снять себе приличный номер в приличной гостинице на предстоящие несколько ночей…

Нет и еще раз нет – тут же остудил он сам себя. Он ведь дал матери слово, и он сдержит это слово во что бы то ни стало и не растратит ее деньги по пустякам.



* * *

Анна села в поезд, на котором ей предстояло проделать первую часть пути домой. В Драммен поезд прибыл уже затемно. Анна вышла из вагона на перрон и тут же увидела поджидавшего ее отца.

– Папочка! Папочка! – с радостным криком бросилась она к нему и, неожиданно для самой себя, обхватила его руками за шею. Нежности, которые не были приняты в их семье. Демонстрировать свои чувства на людях, как можно?

– Тише, Анна! Успокойся! Вижу, ты устала с дороги. Сейчас поедем в гостиницу, где заночуем. Можешь отсыпаться себе всласть. А завтра с утра двинемся в путь, домой в Хеддал.

На следующее утро отдохнувшая, выспавшаяся Анна уселась в повозку, и Андерс, потрепав лошадку, понудил ее сдвинуться с места.

– При дневном свете ты, доченька, выглядишь совсем по-другому. Повзрослела, превратилась в настоящую женщину. И стала очень красивой.

– Ах, что ты, папа! Какая я красавица!

– Мы тут все с нетерпением ждали твоего приезда. Мама готовит праздничный ужин по случаю твоего возвращения. Ларс тоже обязательно будет. Мы получили письмо от герра Байера. Он описал нам твои успехи в Театре Христиании. Пишет, что тебе дали главную роль Сольвейг.

– Да, это так. То есть вы не возражаете, если я задержусь в Христиании еще на несколько месяцев?

– Как можем мы отказать герру Байеру в его просьбе после всего, что он для тебя сделал? – спокойно ответил отец. – Он пишет, что после этой роли ты станешь настоящей знаменитостью, что о твоем голосе и так говорит вся столица. Мы очень гордимся тобою, доченька.

– Думаю, он немного преувеличивает, папочка, – возразила Анна, немного покраснев от смущения.

– Едва ли, – не согласился с ней Андерс. – Но как бы то ни было, а тебе, Анна, придется поговорить обо всем этом с Ларсом. Он, конечно, не испытывает особой радости из-за того, что ваша помолвка и свадьба снова откладываются. Однако будем надеяться, что его чувство к тебе так велико, что он все поймет правильно.

Анна почувствовала, как все в ней сжалось при упоминании имени Ларса. Но она тут же взяла себя в руки. Нет, она не позволит омрачить грустными мыслями радость возвращения домой. Обо всем неприятном она подумает после.

Наконец они выехали за пределы городка и поехали по проселочной дороге, день уже был в полном разгаре. Анна блаженно закрыла глаза, с наслаждением вслушиваясь в мерный цокот копыт их лошадки и веселое щебетание птиц на деревьях по обе стороны дороги. Она вдыхала полной грудью чистый свежий воздух, ощущая себя зверем, выпущенным наконец из клетки на волю. У нее даже мелькнула шальная мысль: а что, если не возвращаться больше в Христианию?

Андерс сообщил дочери еще одну радостную новость. Ее любимица, корова Роза, благополучно пережила зиму. Значит, молитвы, обращенные к Господу, были услышаны, подумала про себя Анна. Потом отец стал рассказывать о подготовке к свадьбе Кнута, о том, как мать крутится сейчас целыми днями, словно белка в колесе: печет, варит, парит, тушит и жарит угощение для застолья в честь молодых.

– Сигрид – очень славная девочка. Думаю, она будет Кнуту хорошей женой, – заметил Андерс. – А самое главное – она пришлась по сердцу твоей матери. Что особенно важно. Ведь молодожены будут жить под одной крышей с нами. А когда вы с Ларсом поженитесь, то ты переедешь к нему. Мы тут планируем в следующем году построить ему новый дом.

Домой они приехали лишь с наступлением вечера. Все домашние вышли ей навстречу. Даже старая кошка Герди приковыляла на трех лапах, а собака Вива с радостным лаем прыгала и скакала вокруг Анны, то и дело норовя лизнуть ее в нос.

Мама крепко сжала дочь в объятиях.

– Весь день дождаться тебя не могла. Как доехала, доченька? Боже, ты такая худенькая! И волосы такие длинные… Нужно обязательно подстричь их…

Анна рассеянно вслушивалась в радостную болтовню матери, пока они все вместе направлялись в дом. Стоило переступить порог кухни, и на Анну пахнуло знакомыми и такими родными запахами дров, маминой тальковой пудры и псины.

– Отнеси вещи Анны к ней в комнату, – приказала Берит сыну, ставя чайник на огонь, чтобы заварить кофе. – Надеюсь, Анна, ты не станешь возражать против того, что мы переселили тебя в комнату Кнута. Она у него совсем маленькая, и двуспальная кровать для молодоженов туда никак не помещается. Твой отец немного подправил старую койку Кнута, подремонтировал ее, и теперь она вполне сгодится для одного человека. Получилась довольно удобная односпальная кровать. Завтра ты познакомишься со своей золовкой. Сигрид придет к нам на ужин. Ах, Анна, я бы так хотела, чтобы ты полюбила ее. Такая добрая и ласковая девочка. А уж рукодельница какая! И готовит отменно. Будет мне хорошей помощницей. А то я всю зиму промучилась тут со своим ревматизмом.

Следующий час Анна слушала восторженные речи матери, которые та расточала в адрес своей будущей невестки. Анну немного задело, что ее столь бесцеремонным образом выставили вон из ее комнаты, по принципу «ну раз тебя нет, так можно». Впрочем, Анна постаралась ничем не выдать своего огорчения, немного омрачившего радость возвращения в родной дом. Выпив кофе, Анна направилась в свою новую комнату, чтобы распаковать и разложить свои вещи еще до ужина.

Переступив порог, она с удивлением обнаружила, что все ее вещи сложены в корзины, в которых мама обычно возила на рынок цыплят. Она присела на жесткий матрас, на котором спал ее брат, и подумала про себя: а куда же они подевали ее старую кровать, на которой она спала с самого детства? Но судя по тому, как обошлись со всеми ее остальными пожитками, отец, скорее всего, порубил кровать на дрова для плиты. Чувствуя себя окончательно раздосадованной, Анна принялась распаковывать свою дорожную сумку.

Она развернула накидку для подушки, свадебный подарок для Кнута и Сигрид. Она вышивала эту накидку много дней, с тех самых пор, как узнала об их помолвке. Сколько исколотых пальцев, когда, сидя вечерами при свете лампы, она то и дело запутывала нитку или пускала неровный стежок. Все же какая она неумеха, корила она себя. Не умеет ни вышивать, ни вязать… Она расправила накидку на кровати и уставилась на следы от иглы, оставшиеся на суровом полотне в тех местах, где она по многу раз переделывала тот или иной стежок. Что ж, даже если ее будущая золовка застелет этой накидкой днище корзинки для щенков, все равно Анна знала, что каждый стежок вышивки сделан ею с любовью.

С высоко поднятой головой она вышла из своей комнаты, чтобы присоединиться к праздничному ужину, который устроили близкие по случаю ее возвращения домой.

Ларс появился в доме как раз тогда, когда Анна помогала матери накрывать на стол. Держа в руках миску с картошкой, Анна проследила за тем, как он вошел в кухню, поздоровался с Кнутом и ее родителями. И сразу же непроизвольно стала сравнивать его с Йенсом Халворсеном Ужасным, злясь на собственное малодушие и слабость. Полная противоположность друг другу эти двое, подумала она. Йенс всегда в центре внимания, а Ларс предпочитает оставаться в тени.

– Анна, ради всех святых, поставь ты эту картошку на стол и иди поздоровайся с Ларсом, – попеняла ей мать.

Анна поставила миску с картошкой на стол, вытерла руки о передник и подошла к Ларсу.

– Здравствуй, Анна, – тихо поздоровался он. – Ну как ты?

– Все хорошо, спасибо.

– Хорошо доехала?

– Да, очень хорошо. Спасибо.

Анна заметила замешательство Ларса, которое становилось все сильнее по мере того, как он смотрел на нее. Было видно, что он с трудом подбирает слова, не зная, о чем еще можно спросить ее.

– Вид у тебя… здоровый, – наконец нашелся он.

– Ты так считаешь? – вмешалась в их разговор Берит. – А я вот думаю, что от нее остались кожа да кости. А все рыба, которой они там в городе давятся каждый день. От рыбы много жира ведь не нагуляешь…

– Анна всегда была худенькой… Такой уж сотворил ее Господь… – возразил Ларс и коротко улыбнулся Анне, явно желая поддержать ее.

– Прими мои соболезнования в связи с кончиной твоего отца, Ларс.

– Спасибо на добром слове.

– Не пора ли всем к столу, Берит? – поинтересовался у жены Андерс. – Твой муж проделал долгий путь, вначале туда, потом назад, и уже успел изрядно проголодаться.

За столом родные засыпали Анну вопросами о ее жизни в Христиании. Потом разговор переключился на предстоящую свадьбу Кнута и все те хлопоты, что связаны с этими торжествами.

– Устала, наверное, с дороги, Анна? – участливо спросил Ларс.

– Немного устала, – призналась Анна.

– Ну, так и ступай к себе. Ложись спать, – тут же предложила Берит. – В ближайшие дни всем нам тут будет не до сна. Дел еще хоть отбавляй.

Анна поднялась со своего места.

– Тогда всем спокойной ночи.

Ларс неотрывно смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверями своей комнаты. Анна уже наполовину разделась и только тут вспомнила, что в родительском доме нет ванной комнаты и прочих удобств. Тогда она снова натянула на себя платье и пошла в уборную во дворе. Наконец она улеглась, пытаясь устроиться поудобнее. Куда там! Подушка, набитая конским волосом, показалась ей твердой как камень, особенно в сравнении с теми пуховыми подушками, на которых она спала в доме герра Байера. Кровать тоже была слишком узенькой, а матрас весь сбился, в одних комках. Какое- то время Анна размышляла о том, как же быстро привыкла она ко всем удобствам городской жизни, воспринимая их сейчас как нечто само собой разумеющееся. В Христиании у нее не было никаких обязанностей по дому, а к ее услугам всегда была наготове служанка.

«Да ты совсем испортилась, Анна», – попыталась она урезонить саму себя. И с этой мыслью быстро заснула.



* * *

Вся последняя неделя перед свадьбой была заполнена стиркой, уборкой, готовкой и прочими хлопотами, неизбежными накануне такого важного события. А потому все трудились не покладая рук.

Несмотря на то что внутренне Анна была готова невзлюбить невесту своего брата уже хотя бы за то, что она такая умелица и хозяйка, Сигрид оказалась именно такой, как и описывала ей мать: милой и доброй. Конечно, не красавица, но спокойный, уравновешенный нрав с лихвой компенсировал постоянные истерики Берит, которые учащались по мере того, как приближался день свадьбы. Разумеется, Сигрид с восторженным почтением взирала на Анну, у которой такая красивая, такая великолепная жизнь в Христиании. А потому относилась к ней с величайшим почтением, беспрекословно соглашаясь с каждым ее словом.

Старший брат Анны Нил приехал к ним за день до свадьбы в сопровождении жены и двух ребятишек. Анна не видела их больше года и была просто счастлива познакомиться со своими маленькими племянниками.

Радость от того, что вся семья наконец собралась в полном составе, омрачалась лишь одним. Анне не давала покоя мысль о том, что, оказывается, для всех близких ее будущее представлялось ясным и уже вполне определенным. По завершении представлений спектакля «Пер Гюнт» она вернется домой, а там вскоре переедет в родовое гнездо Ларса на правах его законной жены. Будет делить с ним не только кров, но и постель.

Такая перспектива не придавала ей хорошего настроения, заставляя ночами мучиться без сна.

Утром в день свадьбы Анна помогала Сигрид облачаться в свадебный наряд. Темно-красная юбка, белая батистовая блузка, черная жилетка-болеро, расшитая золотистыми блестками, вышитый передник кремового цвета, который надевался поверх юбки. Какое-то время Анна восхищенно разглядывала замысловатый цветочный узор вышивки.

– Какая прелесть эти розы! – воскликнула она наконец. – Такая сложная работа. Я бы ни за что не смогла так. Ты такая умница, Сигрид.

– Да у тебя на все это просто нет времени, Анна, – возразила Сигрид. – Ты же там в Христиании занята целыми днями совсем другими делами. А я свое приданое готовила много месяцев, вышивала, шила долгими зимними вечерами. И потом, я же не могу петь так, как поешь ты. Ты ведь споешь для нас на свадьбе сегодня вечером, да?

– Конечно, спою, раз ты этого хочешь. Будем считать, что это станет моим свадебным подарком вам с Кнутом. Я тоже кое-что вышила для тебя, но, по-моему, получилось просто ужасно, – честно призналась Анна будущей золовке.

– Что за глупости, сестричка! Я знаю, ты вышивала свой подарок с любовью, а это – главное. А сейчас передай мне свадебный венец и помоги закрепить его на голове.

Анна достала из коробки тяжеленный свадебный венец, покрытый позолотой. Он обычно хранится в церкви, и вот уже на протяжении восьмидесяти лет все невесты из их деревни выходили замуж с этим венцом на голове. Анна надела венец на светлые волосы Сигрид.

– Вот теперь ты настоящая невеста! – воскликнула Анна, пока Сигрид разглядывала себя в зеркало.

Берит просунула голову в дверь.

– Время, девочки! О, да ты у нас настоящая красавица, Сигрид.

Сигрид положила ладонь на руку Анны.

– Спасибо тебе за помощь, Анна. Теперь моя очередь. Я тоже помогу тебе, когда ты будешь выходить замуж за Ларса.

Провожая невесту к поджидавшей повозке, украшенной полевыми цветами, Анна невольно содрогнулась при мысли о том, что ждет ее впереди.

В церкви она наблюдала за тем, как ее брат стоит перед алтарем рядом с Сигрид и пастором Эрслев. Так непривычно было думать, что отныне Кнут – это не просто Кнут, а уже глава семейства и скоро у него самого появятся рыжеголовые ребятишки. Украдкой Анна глянула и в сторону Ларса. Кажется, он впервые смотрел не на нее, а напряженно вслушивался в то, что сейчас говорит пастор.

После церемонии бракосочетания более сотни гостей проследовали за повозкой с молодоженами к дому Ландвиков. На протяжении многих недель Берит молила Бога, чтобы в день свадьбы была хорошая и теплая погода. Потому что разместить такое количество гостей в их доме было просто невозможно. И, кажется, ее молитвы были услышаны. Деревянные столы, установленные на лужайке рядом с домом прямо под открытым небом, вскоре заполнились самыми разнообразными угощениями, включая и те, что принесли сами гости. Отварная и копченая свинина, солонина, нежнейший окорок, зажаренный на вертеле, и, конечно, селедка. От такого обилия слюнки потекли сами собой. Гости с радостью набросились на угощение, запивая еду домашним пивом и тминной водкой. Выпивка, как всегда в таких случаях, лилась рекой.

Уже ближе к вечеру, когда на дворе стали сгущаться сумерки, зажгли фонари, которые установили на высоких деревянных столбах вокруг импровизированной танцевальной площадки. Начались танцы. Но вот музыканты заиграли халлинг, такой быстрый танец с особыми прыжками и поворотами. Народ подтянулся к площадке поглазеть на происходящее. Танцоры выстроились в круг, по центру которого встала молодая девушка. Она держала в своих руках шест со шляпой наверху. Вот она высоко вскинула шест и стала поддразнивать мужчин-танцоров, предлагая им выйти в круг, чтобы по- пытаться сбить эту шляпу на землю. Первыми откликнулись оба брата Анны. Они завертелись вокруг девушки, пританцовывая и подпрыгивая, норовя добраться до шляпы. Остальные гости подбадривали их веселыми криками и свистом. Смотреть на это зрелище без смеха было просто невозможно.

Насмеявшись до слез, Анна оглянулась и увидела, что Ларс печально сидит за столом в полном одиночестве.

– Анна, ты не забыла? – обратилась к ней Сигрид, возникшая рядом. – Ты же обещала нам спеть.

– Да! – подтвердил запыхавшийся Кнут, тоже подошедший к ним. – Ты должна нам спеть.

– Спой нам «Песню Сольвейг»! – крикнул кто-то из толпы.

Послышались одобрительные возгласы остальных гостей. Анна вышла в центр площадки, собралась с духом и запела. И сразу же мыслями улетела назад, в Христианию. Увидела перед собой того молодого музыканта, который был настолько очарован ее голосом, что стал преследовать ее своими ухаживаниями…

«И мы обязательно встретимся, любовь моя, и больше никогда не расстанемся. И больше никогда не расстанемся…»

При последних словах у нее на глазах выступили слезы. Какое-то время гости завороженно молчали, а потом кто-то первым захлопал в ладоши. И его тут же поддержали все остальные. Над лужайкой понеслись восторженные крики слушателей.

– Спой что-нибудь еще, Анна! – стали упрашивать ее собравшиеся.

– Да! Спой что-нибудь наше, народное…

В последующие полчаса у Анны не было времени размышлять о собственных чувствах. В сопровождении отца, подыгрывавшего ей на скрипке, она исполнила практически весь репертуар народных песен, которые большинство гостей знали наизусть. Но вот наступило время провожать молодых в опочивальню. Сопровождаемые добродушными шутками-прибаутками, веселым свистом и смехом, Кнут и Сигрид исчезли в доме. Гости тоже начали понемногу расходиться.

Помогая матери убирать со столов, Анна чувствовала себя безмерно усталой, да и на душе у нее было неспокойно. Двигаясь как автомат, она собирала со стола тарелки и блюда и складывала их в бочку, которую уже заранее наполнили водой из колодца.

– Выглядишь уставшей, Анна, – услышала она у себя за спиной, и кто-то легко тронул ее за плечо.

Она повернулась и увидела перед собой Ларса.

– Нет, все отлично! – Она слабо улыбнулась.

– Как тебе свадьба?

– Красивая получилась свадьба. Думаю, Сигрид и Кнут будут счастливы вместе.

Она отвернулась от него, чтобы начать мыть посуду, и вдруг почувствовала, как Ларс снял руку с ее плеча. Краешком глаза Анна увидела, как он, понурив голову, сунул руки в карманы.

– Анна, я так тосковал по тебе в разлуке, – промолвил он едва слышно. – А ты… Ты хоть немного скучала обо мне?

Анна застыла на месте. Намыленная тарелка выскользнула из ее рук.

– Конечно, скучала. Я скучала по всем вам. Но в Христиании у меня было столько дел. Я была занята днями напролет.

– Наверное, у тебя там появились новые друзья, да? – предположил Ларс.

– Да, я подружилась с фрекен Олсдаттер… А еще с детьми из театра, – ответила она поспешно, снова сосредоточившись на мытье посуды. Хоть бы он скорее ушел, что ли, мысленно взмолилась она.

Какое-то время Ларс неопределенно мялся на месте, не сводя с нее глаз.

– Сегодня для всех нас был трудный день. И такой долгий… – промолвил он наконец. – Мне пора домой… Но прежде позволь мне, Анна, задать тебе один вопрос. Я знаю, что завтра ты снова возвращаешься в Христианию. Только ответь мне со всей честностью. Так будет лучше для нас обоих.

Голос Ларса прозвучал необыкновенно серьезно, и что-то в его интонациях заставило Анну поежиться.

– Хорошо, Ларс. Я буду отвечать тебе честно.