— Мне кажется, я начинаю его понимать…

— Ты понял, почему такой человек, как Келлер, стал бродягой?

— Более или менее. Он жил в Африке, единственный белый на врачебном пункте, удаленном от городов и больших дорог. Там его снова постигло разочарование.

— А почему?

Не легко было объяснить это госпоже Мегрэ, которая всегда вела размеренный образ жизни, обожала порядок и чистоту.

— И вот я все пытаюсь разгадать, — шутливо продолжал Мегрэ, — в чем доктор провинился?

Жена нахмурилась.

— Что ты хочешь этим сказать? Ведь его оглушили и бросили в Сену, так?

— Он — жертва, это верно.

— Тогда почему же ты говоришь…

— Криминалисты, в частности американские, выдвинули на этот счет теорию, и, по-видимому, она не столь парадоксальна, как представляется с первого взгляда.

— Какую теорию?

— Что из десяти преступлений по крайней мере восемь можно отнести к таким, когда жертва в значительной мере делит ответственность с убийцей.

— Не понимаю.

Мегрэ как завороженный смотрел на шарик.

— Представь себе жену и ревнивого мужа. Они поссорились… Мужчина упрекает женщину, а та держится вызывающе… — Случается… — Предположим, у него в руке нож и он ей говорит:

«Берегись, в следующий раз я убью тебя!»

— И так может быть…

— Предположим теперь, что женщина бросает ему в лицо: «Ты не посмеешь, ты на это не способен!»

— Теперь я поняла…

— Прекрасно. Так вот, во многих житейских драмах случается именно так. Вот ты сейчас рассказывала о Лемке. Он разбогател двояким путем: во-первых, давал деньги в рост, доводя клиентов до отчаяния, а во-вторых, торговал с немцами. Разве ты удивилась бы, узнав, что его убили?

— Но ведь доктор…

— …Как будто никому не причинил вреда. Он жил под мостами, пил прямо из бутылки красное вино и расхаживал по улице с рекламой на спине.

— Вот видишь!

— И тем не менее кто-то ночью спустился на берег и, воспользовавшись тем, что Тубиб спал, нанес ему удар по голове, который мог стать смертельным, а потом, дотащив тело до Сены, бросил в реку, откуда его чудом выловили речники. Вполне понятно, что этот «кто-то» действовал не без причины… Иначе говоря, сознательно или нет, но Тубиб дал кому-то повод расправиться с ним.

— Он все еще не пришел в себя?

— Пока нет.

— И ты надеешься что-нибудь вытянуть из него, когда он сможет говорить?

Мегрэ пожал плечами и стал молча набивать трубку. Немного позже они потушили свет и снова сели у раскрытого окна. Вечер был тихий и теплый. Разговор как-то не клеился… Когда на следующее утро Мегрэ пришел на службу, стояла такая же ясная и солнечная погода, как накануне. На деревьях зазеленели первые листочки, изящные и нежные.

Едва комиссар сел за письменный стол, как вошел Лапуэнт. Он был в превосходном настроении.

— Тут вас ждут двое молодчиков, шеф.

Он просто сгорал от нетерпения, и вид у него был такой же гордый, что и вчера у госпожи Мегрэ.

Хотя в доме жили отец и дочь, в нем однозначно чувствовалось присутствие женщины. Пахло ладаном и легким табаком. Роса включила лампу, и они плюхнулись в укрытые разноцветными мексиканскими одеялами кресла и сидели так некоторое время, не говоря ни слова. Потом Роса пошла заварить кофе, и, пока была на кухне, Фейт увидел, что в дверях стоит Оскар Амальфитано, необутый и нечесаный, в белой и очень мятой рубашке и джинсах, — наверное, спал одетый. Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга, словно бы уснули и их сны протекли и смешались на общей территории, на которой застоялось глухое молчание. Фейт поднялся и представился. Амальфитано спросил, говорит ли тот по-испански. Фейт извинился и улыбнулся, и Амальфитано повторил вопрос на английском.

— Где они?

— В приемной.

— Я друг вашей дочери, — отрекомендовался Фейт, — она пригласила меня зайти.

— Кто такие?

— Владелец красной «Пежо-403» с другом, который в понедельник вечером сопровождал его. Впрочем, моя заслуга в этом деле невелика. Как ни странно, но в Париже не так уж много красных «Пежо-403» и лишь на трех из них номерной знак с двумя девятками. Одна из машин уже неделю в ремонте, вторая сейчас вместе с владельцем находится в Канне.

— Ты допросил этих людей?

С кухни донесся голос Росы: та сказала отцу по-испански, чтобы тот не волновался, что это просто журналист из Нью-Йорка. Потом спросила, хочет ли Амальфитано кофе, и тот сказал, что да, все так же не отрывая взгляда от незнакомца. Когда Роса появилась в комнате с подносом, тремя чашками кофе, молочником и сахарницей, отец спросил, что происходит. В данный момент, ответила Роса, ничего, но ночью произошло нечто странное. Амальфитано поглядел на пол, потом внимательно осмотрел свои босые ноги, положил в кофе сахар, подлил молока и попросил дочь объясниться. Роса кинула взгляд на Фейта и перевела слова отца. Фейт улыбнулся и снова опустился в кресло. Взял с подноса чашку с кофе и принялся осторожно его прихлебывать, а Роса тем временем рассказывала отцу на испанском о событиях этой ночи, начиная с боксерского поединка и заканчивая их бегством из мотеля. Она закончила говорить ближе к рассвету, и Амальфитано, который до того практически не подавал голоса, предложил позвонить в мотель и выяснить у администратора, приезжала полиция или нет. Роса перевела Фейту предложение отца, и тот больше из вежливости набрал номер мотеля «Лас-Брисас». Трубку никто не взял. Оскар Амальфитано поднялся с кресла и выглянул в окно. На улице было тихо. Вам надо ехать, сказал он. Роса посмотрела на него, но не проронила ни слова.

— Задал им пока лишь пару вопросов. Мне хотелось, чтоб вы сами на них взглянули. Пригласить их к вам?

Лапуэнт вел себя как-то таинственно, словно он готовил Мегрэ сюрприз.

— Вы можете переправить ее в Штаты, довезти до аэропорта и посадить на рейс до Барселоны?

— Ладно.

Фейт сказал, что может. Оскар Амальфитано отошел от окна и скрылся в своей комнате. Вернувшись, он вручил Росе стопку денег. Этого тебе хватит на билет и на первое время в Барселоне. Я не хочу уезжать, папа, сказала Роса. Да, да, я понимаю, отозвался Амальфитано и заставил ее принять деньги. Где твой паспорт? Отыщи его. Собери чемодан. Но побыстрее, сказал он, и снова вернулся на свой пост у окна. За «Крайслер-Спиритом» соседа напротив он разглядел черный «перегрино», появления которого, собственно, и ждал. Амальфитано вздохнул. Фейт поставил чашку на стол и подошел к окну.

— Мне бы хотелось понять, что тут происходит, — сказал Фейт.

Мегрэ ждал, сидя за столом, и, будто талисман, держал в кармане разноцветный шарик.

Голос у него чуть охрип.

— Мосье Жан Гийо, — объявил инспектор, вводя первого из посетителей.

— Вывезите мою дочь из этого города, и можете забыть про это. Или даже вот как: ничего не забывайте, но, самое главное, увезите мою дочь как можно дальше от этого места.

Это был мужчина лет сорока, среднего роста, довольно изысканно одетый.

И тут Фейт припомнил встречу, которую ему назначила Гуадалупе Ронкаль.

— Мосье Ардуэн, чертежник, — снова возвестил Лапуэнт.

— Речь об убийствах? — спросил он. — Вы думаете, что этот Чучо Флорес в них как-то замешан?

Чертежник был высок ростом, худощав и на несколько лет моложе Гийо. Мегрэ сразу же заметил, что он заикается.

— В них все замешаны, — ответил Амальфитано.

— Садитесь, господа. Как мне сообщили, один из вас — владелец красной машины марки «Пежо»? Жан Гийо не без гордости поднял руку.

Из «перегрино» вылез молодой высокий человек в джинсах и джинсовой же рубашке. Он закурил, а Роса обернулась к отцу:

— Это моя машина, — сказал он. — Я купил ее в начале зимы.

— Кто это?

— Где вы живете, мосье Гийо?

— Ты его никогда прежде не видела?

— На улице Тюрен, недалеко от бульвара Тампль.

— Ваша профессия?

— Нет.

— Страховой агент.

— Он из судейских, — ответил Амальфитано.

Ему было явно не по себе. Еще бы! Ведь он оказался в Сыскной полиции и его допрашивает не кто иной, как сам комиссар. Но тем не менее он не казался испуганным и даже с любопытством оглядывал все вокруг, чтобы потом подробно рассказать о происшедшем приятелям.

— А вы, мосье Ардуэн?

Потом взял дочь за руку и силой увел в комнату. И закрыл дверь. Фейт решил, что они прощаются, и снова подошел к окну. Вылезший из «перегрино» чувак стоял и курил, опершись на капот. И время от времени поглядывал на небо, которое все больше светлело. Он казался совершенно спокойным — стоит себе человек, никуда не торопится и ни о чем не беспокоится, просто созерцает очередной рассвет в Санта-Тереса и оттого счастлив до невозможности. Из соседнего дома вышел мужчина и завел машину. Парень из «перегрино» бросил бычок на тротуар и влез в свое авто. В сторону их дома он ни разу не посмотрел. Из комнаты вышла Роса с маленьким чемоданом.

— Я-я… жи-живу в-в т-том же доме.

— Как мы выйдем? — поинтересовался Фейт.

— Этажом выше, — помог ему Гийо.

— Через дверь, — отрезал Амальфитано.

— Вы женаты?

Потом Фейт смотрел, словно бы это был фильм, который он не понимал, но почему-то связывал со смертью своей матери, как Амальфитано целует и обнимает дочь, а потом выходит и решительно направляется на улицу. Сначала он видел, как тот пересекает передний двор, затем открывает деревянную калитку с облупившейся краской, потом переходит улицу, как был, босой и нечесаный, и идет к черному «перегрино». Когда Амальфитано подошел, парень опустил стекло, и они некоторое время проговорили — Амальфитано снаружи, а парень внутри машины. А ведь они друг друга знают и разговаривают не первый раз.

— Хо-хо-холост.

— Пора, пойдем, — сказала Роса.

— А я женат, у меня двое детей, мальчик и девочка, — не дожидаясь очереди, добавил Гийо.

Лапуэнт стоял у двери и загадочно улыбался. Казалось, эти двое — сидя на стульях, каждый со шляпой на коленях — исполняют какой-то странный дуэт.

Фейт пошел следом за ней. Они прошли через сад и пересекли улицу, отбрасывая излишне длинные тени, что вздрагивали каждые пять секунд, словно бы солнце крутилось в обратную сторону. Сев в машину, Фейт услышал за спиной чей-то смешок, но, обернувшись, увидел лишь Амальфитано и парня, которые все так же разговаривали, не меняя позы.

— Вы друзья?



Они ответили одновременно, насколько это позволяло заикание Ардуэна.

— Близкие друзья… — Вы знали некоего Франсуа Келлера? Они удивленно переглянулись, словно услышали это имя впервые. Потом чертежник спросил:

Гуадалупе Ронкаль и Роса Амальфитано мгновенно занялись своими проблемами. Журналистка вызывалась проводить их до Тусона. Роса сказала, что не надо преувеличивать, все будет в порядке. Они заспорили. Пока женщины говорили по-испански, Фейт посмотрел в окно, но в окрестностях «Соноры Резорт» все было штатно. Журналисты уже уехали, никто не разговаривал о боксе, официанты, казалось, лишь недавно пробудились от долгого летаргического сна и были не слишком любезны, словно бы пробуждение не доставило им никакого удовольствия. Роса позвонила отцу из гостиницы. Фейт смотрел, как она идет к стойке вместе с Гуадалупе Ронкаль, и, пока ждал их, выкурил сигарету и набросал кое-что для заметки, которую пока так и не отправил редактору. При свете дня события прошлой ночи казались нереальными и полными детской серьезности. Фейт позволил мыслям течь, как им вздумается, и увидел спарринг-партнеров Омара Абдула и Гарсию. И представил, как они едут в автобусе к побережью. Увидел, как они выходят из автобуса, делают несколько шагов к придорожным кустам. Сонный ветер гнал песчинки, те оседали на лице. Золотой дождь. Как тут мирно и спокойно, подумал Фейт. Как все на самом деле просто. Потом увидел автобус и представил его в черном цвете, словно огромный катафалк. Увидел высокомерную улыбку Абдула, непроницаемое лицо Гарсии, его странные татуировки, а потом вдруг услышал звон бьющихся тарелок, несколько штук их упало, а может, это грохот ящиков, которые бабахнулись об пол, и тут же понял, что засыпает, и поискал взглядом официанта, чтобы попросить еще кофе, но никого не увидел. Гуадалупе Ронкаль и Роса Амальфитано продолжали говорить по телефону.

— К-к-кто это?

— Он долгое время был врачом в Мюлузе.



— Да я сроду там не бывал! — воскликнул Гийо. — А он утверждает, будто со мной знаком?

— Что вы делали в понедельник вечером?

— Люди они хорошие, обходительные, гостеприимные, мексиканцы вообще очень работящий народ, до всего любопытный, неравнодушный, они храбрые и щедрые, а грусть их не убивает, а дает жизнь, — сказала Роса Амальфитано, когда они пересекли границу с Соединенными Штатами.

— Как я уже говорил вашему инспектору, я не знал, что это запрещено.

— Расскажите подробно, что вы делали в понедельник.

— Будешь по ним скучать? — спросил Фейт.

— Около восьми вечера, когда я возвратился домой после объезда клиентов — мой участок в западном предместье Парижа, — жена отозвала меня в уголок, чтоб не слышали дети, и сообщила, что Нестор… — Кто такой Нестор?

— Наша собака, огромный датский дог. Ему как раз исполнилось двенадцать лет. Он очень любил детей, ведь они, можно сказать, родились на его глазах. Когда дети были маленькими, Нестор ложился у их кроваток и даже меня едва подпускал к ним.

— Буду скучать по отцу и по людям, — сказала Роса.

— Итак, ваша жена сообщила вам… Господин Гийо невозмутимо продолжал:

— Не знаю, держали ли вы когда-нибудь догов, но обычно они почему-то живут меньше, чем собаки других, пород. В последнее время стали поговаривать, будто доги подвержены всем человеческим болезням. Несколько недель назад Нестора разбил паралич, и я предложил отвезти его к ветеринару и усыпить, но жена не захотела. Когда я в понедельник возвратился домой, то мне сказали, что у собаки началась агония, и, чтобы дети не видели этой тяжкой картины, жена побежала за нашим другом Ардуэном, и он помог перенести Нестора к себе… Мегрэ посмотрел на Лапуэнта, тот подмигнул ему.



— Я сейчас же поднялся к Ардуэну, чтобы толком разузнать, что с собакой, — продолжал господин Гийо. — Бедняжка Нестор был безнадежен. Я позвонил нашему ветеринару. Мне ответили, что он в театре и вернется не раньше полуночи. Мы провели более двух часов возле околевающей собаки. Я сел на пол и положил ее голову к себе на колени.

Пока они ехали в тюрьму Санта-Тереса, Роса сказал, что отец не берет трубку. Она звонила несколько раз, потом набрала номер Росы Мендес, и там тоже никто не ответил. Думаю, Роса мертва, сказала она. Фейт покачал головой — нет, это вряд ли.

Слушая рассказ господина Гийо, Ардуэн то и дело кивал головой, а потом даже попытался вставить слово:

— Мы же живы, — сказал он.

— Мы живы потому, что ничего не видели и ничего не знаем.

— Он… он… — Нестор испустил дух в половине одиннадцатого, — прервал его страховой агент. — Я зашел домой предупредить жену. Пока она ходила в последний раз взглянуть на Нестора, я оставался в квартире вместе со спящими детьми. Помню, я что-то наспех съел, так как в тот день не успел пообедать. Признаюсь, чтоб немного приободриться, я выпил две рюмки коньяку, а когда жена вернулась, отнес бутылку к Ардуэну — он был взволнован не меньше моего.

Журналистка ехала первой на желтом «Литтл-Немо». Гуадалупе Ронкаль вела машину осторожно, но время от времени останавливалась, словно бы припоминая дорогу. Фейт уже начал задумываться над тем, чтобы перестать ехать следом и сразу направиться к границе. Когда он предложил этот вариант, Роса встретила его в штыки. Он спросил, есть ли у нее друзья в городе. Роса ответила, что нет, на самом деле у нее нет здесь друзей. Все эти Чучо Флоресы, и Росы Мендес, и Чарли Крусы, их же нельзя считать друзьями, правда?

В общем, маленькая драма переплелась с большой.

— Да уж, эти точно не друзья, — покивал Фейт.

— Вот тогда-то мы и задумались, как быть с трупом собаки. Я где-то слышал, что существует специальное кладбище для собак, но место там, наверно, стоит дорого, и, кроме того, я не мог потратить на эту церемонию целый рабочий день. Жена тоже была занята.



— Короче говоря… — прервал его Мегрэ.

С другой стороны решетки развевался на фоне пустыни мексиканский флаг. Таможенник с американской стороны внимательно оглядел Фейта и Росу. И подумал: что такая красивая белая девушка делает в компании негра? Фейт выдержал его взгляд. «Вы журналист?» — спросил полицейский. Фейт кивнул. Видать, шишка какая-то, подумал полицейский. И каждую ночь небось вставляет ей по самое не могу. «Вы испанка?» Роса улыбнулась полицейскому. У того по лицу пробежала тень сожаления. Машина тронулась, и флаг исчез, виднелись только стены вокруг больших навесов, где чем-то торговали.

— Короче говоря… — Гийо запнулся, потеряв нить повествования.

— Злая удача — вот в чем наша проблема, — проговорила Роса.

— М-мы… мы… мы… — снова вмешался Ардуэн.

— Нам не хотелось бросить Нестора где-нибудь на пустыре… Вы представляете себе дога? Когда собака лежала на полу в столовой Ардуэна, она казалась еще больше и внушительнее. Короче говоря…

Фейт ее не расслышал.

Господин Гийо словно обрадовался, найдя оборванную было нить рассказа.

— Короче говоря, мы решили бросить пса в Сену. Я взял мешок из-под картошки, но он оказался мал — не умещались лапы… Мы с трудом снесли труп по лестнице и засунули его в багажник машины.



— В котором часу?

— Было десять минут двенадцатого.

Пока они ждали в зале без окон, Фейт почувствовал, что у него все больше твердеет пенис. Сначала подумал, что у него не было эрекции со дня смерти матери, но потом прогнал прочь эту мысль: ну невозможно же, что так долго, думал он; а потом решил: а почему бы и нет, это как раз возможно, ведь непоправимое — возможно, то, что нельзя отмотать назад, — возможно, так почему же невозможно, чтобы кровь не приливала к его члену такой короткий, если вдуматься, период времени? Роса Амальфитано поглядела на него. Гуадалупе сидела на прикрученном к полу стуле, перебирая заметки и прослушивая записи на магнитофоне. Время от времени до них долетали обычные для тюрьмы звуки: выкрикиваемые имена, приглушенная музыка, удаляющиеся шаги. Фейт присел на деревянную скамью и зевнул. Так и уснуть недолго. Он вдруг представил Росу — как она закидывает ноги ему на плечи. И мысленно вернулся в свой номер в мотеле «Лас-Брисас»: они занимались любовью или нет? Нет, конечно. Затем услышал какие-то крики — словно бы в одном из помещений тюрьмы кто-то справлял мальчишник. Тут он припомнил убийства. Где-то далеко смеялись. Ревели. Гуадалупе Ронкаль что-то говорила Росе, и та ей отвечала. И тут Фейта сморило, и он увидел, как безмятежно спит на диване в доме своей матери в Гарлеме. Лежал на диване перед включенным телевизором. Посплю полчасика, сказал он себе, а потом за работу. Мне же нужно написать про боксерский поединок. И целую ночь провести за рулем. К утру все уже закончится.

— Откуда вам известно, что было именно десять минут двенадцатого?



— Консьержка еще не спала. Она увидела нас, когда мы спускались по лестнице, и спросила, что случилось. Я ей все объяснил. Дверь в швейцарскую была открыта, и я машинально взглянул на часы: они показывали десять минут двенадцатого.

Граница осталась позади, и те немногие туристы, что бродили по улицам Эль-Адобе, казалось, спали на ходу. Женщина лет семидесяти в цветастом платье и кроссовках «Найк» стояла на коленях, рассматривая ковры с индейским орнаментом. Она, наверно, в сороковые годы профессионально занималась спортом. Выглядела похоже. Трое детей, взявшись за руки, рассматривали что-то в витрине. Это что-то неприметно двигалось, но Фейт так и не понял, животные это или какие-то хитрые механизмы. Рядом с баром несколько чуваков в ковбойских шляпах, с виду мексиканцы из местных, жестикулировали и тыкали пальцем в противоположных направлениях. В конце улицы виднелись деревянные навесы и металлические баки на тротуаре, а дальше тянулась пустыня. Это какой-то сон внутри другого сна, подумалось Фейту. Рядом с ним изящно опиралась о сиденье головка Росы — она неотрывно смотрела на какую-то точку на горизонте. Фейт посмотрел на ее колени — те были совершенны, а потом оглядел ее бедра, и плечи, и лопатки, которые, похоже, жили собственной, темной, приостановившейся жизнью, и та обнаруживала себя лишь время от времени. Потом Фейт сосредоточился на дороге. Шоссе, шедшее от Эль-Адобе, затягивало в себя нечто, похожее на водоворот охряного цвета.

— Вы сказали консьержке, что собираетесь бросить собаку в Сену? Вы сразу же поехали к мосту на набережной Селестэн?

— А что случилось с Гуадалупе Ронкаль? — спросила Роса сонным голосом.

— Да, так было ближе всего…

— Сейчас она уже, наверное, в самолете, домой летит, — ответил Фейт.

— Чтобы добраться туда, вам потребовалось лишь несколько минут, не больше… Полагаю, вы не останавливались в пути?

— Странно… — пробормотала Роса.



— Когда ехали к Сене? Нет… Мы выбрали кратчайший путь и затратили на него минут пять… Вначале я не решался спуститься по откосу на машине, но так как на берегу не было ни одной живой души — все-таки рискнул.

Голос Росы и разбудил его.

— В половине двенадцатого?

— Прислушайся, — сказала она.

— Ни в коем случае! Сейчас вы поймете почему. Мы с Ардуэном подняли мешок и, раскачав, бросили в воду.

— И по-прежнему никого не видели?

Фейт открыл глаза, но ничего не услышал. Гуадалупе Ронкаль поднялась и сейчас стояла рядом с ними с широко открытыми, словно бы созерцающими давний кошмар, глазами. Фейт подошел к двери и открыл ее. Он отсидел ногу и никак не мог окончательно проснуться. За дверью обнаружился коридор, а в конце коридора — цементная неотделанная, словно бы брошенная строителями на середине, лестница. Лампочки на потолке едва горели.

— Нет… — Но ведь поблизости стояла баржа?

— Совершенно верно. Мы даже заметили внутри свет.

— Не ходи туда, — услышал он слова Росы.

— А человека на палубе?

— Нет… — Значит, до моста Мари вы не доехали?

— Это ловушка, валим отсюда, — вскинулась Гуадалупе Ронкаль.

— Нам незачем было ехать дальше. Мы бросили Нестора в воду близ того места, где стояла машина… Ардуэн все время согласно кивал головой. Иногда он открывал рот, тщетно пытаясь что-то добавить, но тут же вынужден был смириться и промолчать.

— Ну, а потом?

Тут в глубине коридора материализовался сотрудник тюрьмы и направился прямо к ним. Фейт показал ему свое журналистское удостоверение. Сотрудник кивнул, даже не заглянув в документ, и улыбнулся Гуадалупе Ронкаль, которая так и стояла, заглядывая в коридор. Потом сотрудник закрыл дверь, сказал что-то такое про бурю. Роса наклонилась к его уху и перевела. Речь шла то ли о песчаной буре, то ли о ливне, то ли об электромагнитной буре. Облака спускаются с вершин сьерры, над Санта-Тереса они не прольются, но погода испорчена. Говенное, короче, утро. А при такой погоде заключенные нервничают, сказал сотрудник. Он был молоденький, с редкими усами и немного полноватый для своего возраста, а еще бросалось в глаза, что работа ему не нравилась. Сейчас приведут убийцу.

— А потом мы уехали. Очутившись…



— Вы хотите сказать, на набережной Селестэн?

— Да. Мне стало как-то не по себе, и я вспомнил, что в бутылке не осталось ни капли коньяку… Н-да, вечер выдался на редкость тяжелый… ведь Нестор был все равно что член нашей семьи… На улице Тюрен я предложил Люсьену выпить по стаканчику вина, и мы остановились перед кафе на углу улицы Фран-Буржуа, совсем рядом с площадью Вогезов.

— Опять пили коньяк?

Надо прислушиваться к женщинам. Если они боятся — это не без причины. Что-то такое, вспомнил Фейт, говорила его мать или покойная мисс Холли, соседка — тогда обе были молоды, а он еще не вышел из детского возраста. На мгновение ему представились весы, похожие на те, что держит в руках статуя слепого Правосудия, только вместо чашечек там стояли две бутылки или что-то на них похожее. Бутылка — назовем ее так — слева была прозрачной, ее доверху заполнял песок. Из нескольких отверстий он струился на пол. А в бутылке справа была кислота. В ней отверстий не наблюдалось, но кислота разъедала сосуд изнутри. По дороге в Тусон Фейт не узнал ни одного пейзажа, что проплывали мимо него несколько дней назад, когда он ехал в противоположном направлении. То, что раньше было справа, теперь слева, но ни намека на знакомый ландшафт. В памяти все стерлось. Ближе к полудню они остановились у кафе рядом с шоссе. Несколько мексиканцев, по виду явно болтающиеся без дела гастарбайтеры, наблюдали за ними от стойки. Они пили воду и какие-то местные лимонады неизвестных Фейту марок, да что там, даже бутылки этих напитков выглядели страннее некуда. Видимо, новые какие-то производства открылись, но как открылись, так и закроются. Кормили, кстати, здесь плохо. У Росы слипались глаза, и в машине она тут же уснула. Фейт припомнил слова Гуадалупе Ронкаль. Никто не обращает внимания на эти убийства, но в них-то и сокрыт главный секрет мира. Это сказала Гуадалупе? Или Роса? Временами дорога казалась ему рекой. Это сказал подозреваемый в убийствах, припомнил Фейт. Сраный гигант-альбинос, с которым пришла черная туча.

— Да… В кафе на стене висели часы, и я невзначай взглянул на них. Хозяин предупредил меня, что они минут на пять спешат. Было без двадцати двенадцать.

И Гийо снова с сокрушенным видом повторил:



— Клянусь, я не знал, что это запрещено. Войдите в мое положение. Я ведь поступил так только из-за детей: хотел избавить их от грустного зрелища… Дети еще не знают, что Нестор умер, мы им сказали, что он убежал, что, может быть, его еще найдут…

Мегрэ, сам не зная почему, вынул из кармана стеклянный шарик и принялся вертеть его между пальцами.

Когда Фейт услышал приближающиеся шаги, стало ясно — это шаги гиганта. Что-то такое подумала и Гуадалупе Ронкаль, которая, судя по выражению лица, готовилась упасть в обморок, но не упала, а вцепилась в руку, а потом и в лацкан пиджака сотрудника тюрьмы. Тот не отошел, а положил ей руку на плечо. Фейт чувствовал рядом с собой тело Росы. Слышались голоса. Словно бы заключенные бурно приветствовали кого-то. Фейт слышал хохот и команды всем успокоиться, и тут черные тучи с востока доплыли до тюрьмы и самый воздух, казалось, почернел. Шаги приближались. Слышались смех и просьбы. А потом кто-то запел. Звук пения мог соперничать с пилой дровосека. Причем пели не на английском. Поначалу Фейт не мог понять, что это за язык, пока стоявшая рядом Роса не сказала, что это немецкий. Песня зазвучала громче. Неужели ему, Фейту, это все снится? Деревья, подпиленные дровосеком, падали одно за другим. Я — гигант, и я заблудился в выгоревшем лесу. Но кто-то обязательно меня выведет. Роса перевела ему ругательства, которыми сыпал основной подозреваемый. Дровосек-полиглот — и по-английски шпарит, и по-испански, да еще и поет на немецком. Я гигант, заблудившийся среди мертвых деревьев. Но только я знаю, куда иду. И тогда снова зазвучали шаги и смех, и подбадривающие выкрики заключенных и тюремщиков, которые вели гиганта. А потом они увидели огромного и очень светловолосого мужика, который вошел в зал свиданий, пригнув голову, словно боялся удариться о потолок; мужик улыбался, словно бы только созорничал, спел вот на немецком песенку о заблудившемся дровосеке; а потом обвел всех насмешливым и умным взглядом. Тюремщик, который его привел, спросил Гуадалупе Ронкаль, пристегнуть ли обвиняемого к стулу или нет, и та покачала головой, и тюремщик похлопал гиганта по плечу и ушел, а тюремщик, стоявший рядом с Фейтом и женщинами, тоже ушел, правда, перед этим что-то нашептал на ухо Гуадалупе Ронкаль. И они остались одни.

— Полагаю, вы сказали мне правду?

— Здравствуйте, — сказал гигант по-испански.

— А зачем мне лгать? Если нужно уплатить штраф, я…

Он сел и вытянул под столом ноги, такие длинные, что они показались с другой стороны.

— В котором часу вы возвратились домой?

На нем были черные спортивные ботинки и белые носки. Гуадалупе Ронкаль отступила на шаг.

Мужчины смущенно переглянулись. Ардуэн раскрыл было рот, но господин Гийо перебил его:

— Спрашивайте, что хотите, — сказал гигант.

— Поздно, около часа.

— Разве кафе на улице Тюрен было открыто до часа ночи?

Гуадалупе Ронкаль поднесла ладонь ко рту, словно бы вдохнув ядовитого газа, и… растерялась.

Мегрэ хорошо знал этот квартал. Там все закрывалось в полночь, если не раньше.

— Нет, кафе закрылось… и мы пропустили по последней рюмке на площади Республики.

— Вы были пьяны?

— Вы же знаете, как это бывает? Выпьешь стаканчик, чтобы успокоиться… Потом второй… — Вы снова проехали по набережной? Гийо недоуменно посмотрел на товарища, как бы прося подтвердить его показания.

— Конечно, нет, нам нечего было там делать. Мегрэ обратился к Лапуэнту:

— Проводи господ в соседнюю комнату и запиши показания. Благодарю вас, мосье. Нет надобности разъяснять вам, что все вами сказанное будет проверено.

— Клянусь, я говорил только правду.

— Я-я-я-я… т-тоже.

Это походило на фарс. Мегрэ остался в кабинете один. Стоя у открытого окна, он машинально вертел стеклянный шарик и задумчиво смотрел на Сену, бегущую за деревьями, на проходившие мимо суда, на светлые пятна женских платьев на мосту Сен-Мишель. Потом сел за письменный стол и позвонил в больницу.

— Соедините меня со старшей сестрой хирургического отделения.

Теперь, когда старшая сестра воочию убедилась, что Мегрэ беседовал с самим профессором, и даже получила от того соответствующие указания, она стала воплощением любезности.

— Я как раз собиралась вам звонить, господин комиссар. Профессор Маньен только что осмотрел больного. Он находит, что больному гораздо лучше, и надеется, что удастся избежать осложнений. Это поистине чудо… — Больной пришел в сознание?

— Не совсем, но иногда он смотрит на окружающее вполне осмысленно. Пока трудно сказать, отдает ли он себе отчет в случившемся… — Лицо у него все еще забинтовано?

— Уже нет.

— Вы думаете, сегодня он окончательно придет в себя?

— Это может произойти с минуты на минуту. Вы хотите, чтобы я известила вас, как только он заговорит?

— Не стоит… Я сам зайду в больницу…

— Сейчас?

— Да, сейчас.

Мегрэ не терпелось познакомиться с человеком, которого он видел только с забинтованной головой. Комиссар прошел через комнату инспекторов, где Лапуэнт в это время печатал на машинке показания страхового агента и его приятеля-заики.

— Я ухожу в больницу. Когда вернусь, не знаю… Сунув в рот трубку и заложив руки за спину, Мегрэ неторопливо, словно направляясь в гости, пошел в больницу, которая находилась почти рядом, в двух шагах от Дворца Правосудия. В голове мелькали какие-то бессвязные мысли.

Войдя в приемную, он увидел толстуху Леа. На ней была та же розовая кофта. С раздосадованным лицом она отошла от регистраторши и, заметив комиссара, бросилась к нему.

— Вы только представьте, господин комиссар, мне не позволяют повидать его и даже не говорят, как он себя чувствует! Чуть не позвали ажана, чтобы он выставил меня за дверь. Ну, а вы что-нибудь о нем знаете?

Часть об убийствах

— Мне только что сообщили, что ему гораздо лучше.

— Есть надежда, что он поправится?

Мертвую женщину обнаружили на маленьком пустыре в квартале Лас-Флорес. На ней были белая футболка с длинным рукавом и желтая юбка по колено, то и другое большого размера. На пустыре играли дети, они-то ее и нашли, а затем сообщили родителям. Мать одного из них позвонила в полицию, та заявилась на пустырь через полчаса. Пустырь одной стороной примыкал к улице Пелаэс, а другой — к улице Эрманос Чакон, а затем сливался в оросительную канаву, за которой торчали стены давно покинутого и разрушенного молочного магазина. На улице никого не было, поэтому полицейские сперва подумали, что их разыграли. Тем не менее они припарковали патрульную машину на улице Пелаэс, и один из них решился углубиться в пустошь. Очень скоро он обнаружил двух женщин с покрытой головой — те стояли на коленях среди сорняков и молились. Издалека их можно было принять за старух, но оказалось, что это не так. Перед ними лежало тело. Не прерывая молитву, полицейский вернулся по своим следам и жестом подозвал напарника, который сидел и курил в машине. Потом оба вернулись (причем тот, что не вышел из машины в первый раз, вытащил из кобуры пистолет) к женщинам и встали рядом с ними, разглядывая труп. Полицейский с пистолетом в руке спросил, знают ли они покойную. Нет, сеньор, ответила одна из женщин. Мы ее никогда не видели. Эта девочка не отсюда.

— Весьма вероятно.



— Он очень страдает?

— Вряд ли. Ему, наверно, делают уколы.

Все это случилось в 1993 году. В январе 1993 года. С этой покойницы начался отсчет убийств. Но вполне возможно, что раньше убили еще нескольких. Убитую на пустыре звали Эсперанса Гомес Салданья, и ей исполнилось тринадцать лет. Но, возможно, она не была первой. Наверное, из соображений удобства — в 1993-м ее первую нашли убитой — она и возглавила список. Хотя совершенно точно, что в 1992 году умерли и другие женщины. Одни не вошли в список, а может, их просто никто не нашел — погибших захоронили в общих могилах в пустыне или развеяли прах среди ночи, такой темной, что сам разбрасывавший пепел не знал, где находится.

— Вчера какие-то в штатском приходили за его вещами. Это ваши люди?



Мегрэ кивнул и, улыбнувшись, добавил:

Эсперансу Гомес Салданью опознали относительно легко. Поначалу тело отвезли в один из трех полицейских участков Санта-Тереса, где ее увидел судья, а другие полицейские осмотрели и сделали снимки. Через некоторое время, пока в комиссариате ожидали скорую, приехало начальство — Педро Негрете с помощниками, и он тоже осмотрел тело. Закончив, вызвал на совещание судью и трех полицейских, что ожидали его в офисе, и спросил, к какому выводу те пришли. Ее задушили, сказал судья, как пить дать. Полицейские ограничились кивками — да, мол. Известно, кто это? — спросил шеф полиции. Все сказали, что нет. Ладно, личность мы установим, сказал Педро Негрете и уехал вместе с судьей. Его помощник остался в полицейском участке и попросил, чтобы привели полицейских, которые нашли тело. Те уехали дальше патрулировать, сообщили ему. Вот и верните их обратно, уроды сраные, сказал помощник. Затем тело отвезли в морг при городской больнице, и там патологоанатом провел вскрытие. Согласно его заключению, Эсперансу Гомес Салданью задушили. На подбородке и под правым глазом были найдены гематомы. Врач также нашел обширные гематомы на ногах и на ребрах. Девушку изнасиловали вагинально и анально, возможно, не по разу, ибо там и там обнаружились разрывы и ссадины, которые обильно кровоточили. К двум часам дня патологоанатом завершил свое дело и уехал. Черный медбрат, очень давно переехавший на север из Веракруса, взял труп и засунул его в холодильник.

— Не беспокойтесь, ему все вернут.



— Вы еще не знаете, кто мог это сделать?

Пять дней спустя — январь не успел закончиться — задушили Луису Селину Васкес. Шестнадцать лет, крепкое телосложение, белая кожа, беременная на пятом месяце. Мужчина, с которым она жила, и его друг промышляли мелким воровством в розничных и оптовых магазинах электротоваров. Полиция приехала на вызов соседей по адресу проспект Рубена Дарио в квартале Мансера. Выломав дверь, они нашли Луису Селину задушенной телевизионным проводом. Тем же вечером последовал арест ее любовника, Маркоса Сепульведы, и его подельника, Эсекиэля Ромеро. Обоих посадили за решетку во втором участке и подвергли допросу, который длился всю ночь; проводил допрос помощник шефа полиции Санта-Тереса, офицер Эпифанио Галиндо, и добился он неплохих результатов: ближе к рассвету задержанный Ромеро признался в том, что поддерживал интимные отношения с покойной за спиной своего друга и партнера. Узнав, что она беременна, Луиса Селина решила разорвать связь с Ромеро, но тот отказался, ибо полагал, что ребенок, который скоро родится, от него, а не от его партнера. По прошествии нескольких месяцев, уверившись в непоколебимости Луисы Селины, он в приступе безумия решил убить ее, что в дальнейшем и сделал, воспользовавшись отсутствием Сепульведы. Два дня спустя того отпустили, а Ромеро не отправили в тюрьму, а оставили в камере при полицейском участке номер 2, только теперь допрашивали не по поводу убийства Луисы Селины и деталей этого преступления, а пытались вменить ему также убийство Эсперансы Гомес Салданьи, чей труп уже опознали. Полицию ввела в заблуждение легкость, с которой они добились первого признания, но Ромеро оказался мужиком покрепче, чем все думали, и наотрез отказался брать на себя второе преступление.

— А вы?



— Я?.. Вот уже пятнадцать лет, как я живу на набережной, и за все это время первый раз вижу, чтоб напали на бродягу… Ведь мы безобидные люди. Вы-то это знаете лучше, чем кто другой.

В середине февраля в одном из переулков в центре Санта-Тереса мусорщики наткнулись на еще один женский труп. Покойнице было около тридцати, одета она была в черную юбку и белую блузку с большим вырезом. Ее убили ножом, но на лице и на животе остались следы множественных ударов. В сумке лежал билет на автобус до Тусона, автобус отъезжал в десять, так что женщина на него уже не попадала… Также нашли помаду, пудру, тушь, несколько бумажных платков, наполовину выкуренную пачку сигарет и упаковку презервативов. При умершей не было ни паспорта, ни органайзера — ничего, что помогло бы ее идентифицировать. Зажигалки тоже не было.

Слово, как видно, понравилось ей, и она повторила:



— Безобидные… У нас никогда не бывает даже драк. Каждый волен поступать, как ему хочется. А если не дорожить свободой, для чего же тогда спать под мостами?..

В марте дикторша радио «Вестник севера» — предприятия, близкородственного газете «Вестник севера», — в десять вечера вышла из студии в компании другого диктора и звукорежиссера. Они направились в ресторан «Пьяцца Навона», специализировавшийся на итальянской кухне, где заказали на троих три кусочка пиццы и три бутылки калифорнийского вина. Диктор попрощался первым. Дикторша Исабель Урреа и звукорежиссер, Франсиско Сантамария, решили посидеть еще и поболтать о том о сем. Они говорили о работе, расписаниях, программах, а потом начали обсуждать одну коллегу, которая уже не работала на радио, мол, она вышла замуж и уехала вместе с мужем в деревню под Эрмосильо; названия деревеньки они не помнили, зато знали, что оттуда рукой подать до моря и в течение шести месяцев в году там, как говорила их коллега, погода стоит райская. Из ресторана они вышли вместе. У звукорежиссера не было машины, поэтому Исабель Урреа предложила подвезти его до дома. Спасибо, не стоит, сказал звукорежиссер, мне тут недалеко, да и прогуляться хочется. Режиссер уходил все дальше и дальше, а Исабель пошла к своей машине. Пока она вытаскивала ключи, тротуар пересекла тень и выстрелила в нее три раза. Ключи упали. Какой-то пешеход в пяти метрах от них тут же упал наземь. Исабель попыталась подняться, но получилось только прислониться щекой к переднему колесу. Боли она не чувствовала. Тень приблизилась и выстрелила ей в лоб.

Присмотревшись, Мегрэ заметил, что глаза у нее покраснели, а лицо приобрело багровый оттенок, которого не было накануне.



— Вы сегодня пили?

Среди причин для убийства Исабель Урреа, о котором первые три дня много говорили на ее радиостанции и писали в ее газете, числили попытку ограбления, нападение сумасшедшего — или наркомана, который позарился на машину. Также ходил слух, что преступник был из Центральной Америки, какой-нибудь гватемалец или сальвадорец, ветеран гражданских войн в этих странах, — такие не чуждаются любых способов добыть денег на переезд в Соединенные Штаты. Вскрытие не проводили из почтения к семье покойной, а данные баллистической экспертизы так и не обнародовали, и в результате какого-то бюрократического недоразумения между Санта-Тереса и Эрмосильо они исчезли навсегда.

— Чтоб заморить червяка.



— А что говорят ваши товарищи?

— Ничего не говорят… Когда насмотришься всякого, неохота судачить.

Месяц спустя точильщик ножей, который шел по улице Эль-Арройо на границе между кварталом Сьюдад-Нуэва и кварталом Морело, увидел женщину — та стояла, вцепившись в столб, и шаталась как пьяная. Мимо проехал черный «перегрино» с тонированными стеклами. С другого конца улицы, отмахиваясь от мух, шел ему навстречу продавец эскимо. Они поравнялись как раз у деревянного столба, но женщина поскользнулась, а сил подняться у нее не осталось. Лицо она прикрыла рукой, но было видно: это сплошное месиво обнажившегося красного и фиолетового мяса. Точильщик сказал: надо звать скорую. Мороженщик поглядел на женщину и сказал: она что, пятнадцать раундов с Торито Рамиресом отстояла? Точильщик понял — мороженщик с места не сдвинется, и сказал: ты, мол, присматривай за моей тележкой, я мигом. Переходя немощеную улицу, он обернулся — как там мороженщик, не хочет ли драпануть с его имуществом, и увидел: все мухи, которые зудели над эскимо, уже вились над разбитым лицом пострадавшей. Из окон домов на другой стороне улицы на них смотрели женщины. Надо вызвать скорую, сказал точильщик. Женщина умирает. Через некоторое время прибыла скорая из больницы, и санитары спросили, кто берет на себя ответственность за перевозку пострадавшей. Точильщик объяснил, что они с мороженщиком нашли эту женщину, и та уже лежала на земле. Это понятно, кивнул санитар, вот только сейчас меня больше всего интересует, кто с ней поедет? Это что же, я должен за нее отвечать? Да я даже имени ее не знаю! — сказал точильщик. Ну так кто-то же должен взять на себя ответственность, сообщил санитар. Ты что, оглох, чертов рогоносец? — поинтересовался точильщик, вытаскивая из тележки огромный разделочный нож. Ладно, ладно, ладно, — сдал назад санитар. Слышь, ты? Давай, пихай ее в скорую, — сказал точильщик. Другой санитар склонился над упавшей женщиной, отгоняя от нее мух решительными взмахами руки. И сказал: хватит сраться, она уже умерла. Глаза точильщика сузились, да так, что походили на две проведенные углем черточки. Козел ублюдочный, это все из-за тебя! — заорал он и погнался за санитаром. Другой санитар попытался вмешаться, но нож в руке точильщика быстро разубедил его: он заперся в машине скорой, из которой потом дал показания полиции. Точильщик гнался за санитаром не так-то уж долго: то ли ярость, бешенство и гнев улеглись, то ли просто устал. Когда это случилось, он взялся за свою тележку и ушел вдоль по улице Эль-Арройо, и собравшиеся вокруг скорой зеваки вскоре потеряли его из виду.

Видя, что Мегрэ направляется к лестнице, Леа спросила:



— Можно мне подождать вас, чтоб узнать новости?

— Я, возможно, задержусь.

Женщину звали Исабель Кансино, также ее знали как Элизабет. Она была проституткой. Ей отбили селезенку. Полиция посчитала, что преступление совершил недовольный клиент или несколько недовольных клиентов. Жила она в квартале Сан-Дамиан — это гораздо дальше к югу от того места, где нашли труп; вроде как у нее не было постоянного партнера, но соседка рассказала про какого-то Ивана, который тут постоянно вертелся, но этого человека так и не удалось отыскать. Еще попытались найти, где живет точильщик по имени Никанор: жильцы кварталов Сьюдад-Нуэва и Морелос свидетельствовали, что он ходит по улицам каждую неделю или две, но опять ничего не вышло. Или он сменил профессию, или перебрался с запада Санта-Тереса в южные или восточные кварталы, а может, и вовсе уехал из города. Но его точно больше никогда тут не видели.

— Не страшно. Не все ли равно, где болтаться?



К толстухе возвратилось хорошее настроение. На лице промелькнула по-детски наивная улыбка.

— А сигареты у вас не найдется?

В следующем месяце, мае, на свалке между кварталом Лас-Флорес и индустриальным полигоном Хенераль Сепульведа нашли мертвую женщину. На полигоне стояли четыре фабрики, на которых собирали электроприборы. Вышки высокого напряжения, подававшие электричество на фабрики, были новыми, их серебристый цвет еще даже не поблек. Рядом с ними, из-за вершин низеньких холмов, торчали крыши хибар, которых тут настроили незадолго до появления фабрик; район этих убогих домишек тянулся вдаль и даже переваливал за железную дорогу, где граничил с кварталом Ла-Пресьяда. На площади росло шесть деревьев, по одному в каждом углу и два в центре. Их листва казалась желтой — такой слой пыли ее покрывал. Также там находилась автобусная остановка, куда прибывали трудящиеся из разных районов Санта-Тереса. Потом нужно было идти довольно долго по немощеным улицам к воротам фабрик, где охранники проверяли удостоверения, после чего люди шли к месту работы. Буфет для рабочих был только у одной фабрики. На других все ели прямо у станков или собравшись в кружок в каком-нибудь углу. Там они болтали и смеялись, пока не звучала сирена к окончанию обеда. По большей части на фабрике работали женщины. На свалку, где обнаружили тело, сбрасывали не только бренные останки обитателей халуп, но и отходы всех фабрик. О том, что найден труп, известил бригадир одного из предприятий, «Мультизоун-Вест», которое работало на транснациональную корпорацию, производящую телевизоры. Когда приехала полиция, рядом со свалкой ее ожидали трое менеджеров: двое мексиканцев и один американец. Один из мексиканцев сказал, что они хотели бы убрать мертвую как можно скорее. Полицейские спросили, где она, а в это время коллега менеджера звонил в скорую. Все трое проводили полицейского в самую середину свалки. Все четверо зажимали носы, но, когда американец убрал руку от лица, мексиканцы последовали его примеру. Покойная была темнокожей, длинные гладкие черные волосы спускались ниже плеч; одета она была в черную толстовку и шорты. Четверо мужчин стояли и смотрели на нее. Американец наклонился и шариковой ручкой отвел волосы от шеи. Полицейский сказал: «Скажите этому гринго, пусть ничего не трогает». — «А я и не трогаю, — ответил американец по-испански, — я просто хочу посмотреть на ее шею». Двое менеджеров-мексиканцев нагнулись и пристально уставились на ссадины на шее покойницы. Потом поднялись и посмотрели на часы. Что-то скорая опаздывает, сказал один. Еще чуть-чуть, и приедет, заметил полицейский. Ладно, спросил один из менеджеров, вы же сделаете все, что нужно, правда? Полицейский ответил, что да, как не сделать, и положил в карман форменных брюк пару купюр, которые ему протянул мексиканец. Эту ночь покойница провела в холодильнике морга больницы Санта-Тереса, а на следующий день один из помощников патологоанатома провел вскрытие. Ее задушили. Изнасиловали. В оба отверстия, записал помощник патологоанатому, а еще она была на пятом месяце беременности.



Мегрэ показал на трубку.

— Тогда щепотку табаку… Если нечего курить, я жую табак.

Первую майскую жертву так и не идентифицировали, поэтому предположили, что она эмигрировала из какой-нибудь страны Центральной или Южной Америки и остановилась в Санта-Тереса перед тем, как отправиться дальше в Соединенные Штаты. Никто вместе с ней не ехал, никто ее не хватился. Ей было лет тридцать пять, и она была беременна. Наверное, отправилась в Штаты, чтобы встретиться с мужем или любовником, отцом ребенка, которого носила, — каким-нибудь беднягой, который находился там нелегально и так и не узнал, что обрюхатил женщину, отправившуюся на его поиски. Но первая покойница оказалась не единственной. Три дня спустя погибла Гуадалупе Рохас (которую опознали чуть ли не сразу), возраст — двадцать шесть лет, адрес — улица Хасмин, одна из тех, что идут параллельно проспекту Карранса в квартале Карранса; женщина работала на фабрике «Файл-Сис», не так давно открывшейся на шоссе в Ногалес, где-то в десяти километрах от Санта-Тереса. С другой стороны, Гуадалупе Рохас погибла не по дороге на работу — что было бы понятно: местность там безлюдная и опасная, можно передвигаться только на машине, но не на автобусе и не пешком, к тому же от последней остановки автобуса нужно отшагать как раз полтора километра до фабрики, — нет, Рохас убили прямо в дверях ее дома на улице Хасмин. Причиной смерти стали три огнестрельных ранения, два из них смертельные. Убийцей оказался ее жених — тот попытался сбежать тем же вечером и был схвачен рядом с железной дорогой неподалеку от ночного бара «Лос-Санкудос», в котором напился перед бегством. В полицию сообщил о нем хозяин бара, сам из бывших полицейских. К концу допроса выяснилось, что мотивом для убийства стала ревность, непонятно, обоснованная или нет; нападавший быстро предстал перед судьей, и после исчерпывающего признания его сразу отправили в городскую тюрьму Санта-Тереса ждать суда или перевода в другое исправительное учреждение. Последнюю жертву мая нашли у подножия холма Эстрелья, давшего имя району, который прерывистым кругом разросся на его гребнях. Только восточная сторона холма оставалась незастроенной. Там-то женщину и нашли. По словам судмедэксперта, она погибла в результате множественных ножевых ранений. Ее изнасиловали — все недвусмысленно на это указывало. Возраст: двадцать пять — двадцать шесть лет. Белокожая, со светлыми волосами. Одета в джинсы, голубую рубашку и кроссовки «Найк». Документов при ней не обнаружили. Убийца нашел время и желание одеть ее — ни джинсы, ни рубашка не были порваны. Следов проникновения в анус не нашли. На лице — небольшая гематома в верхней части челюсти, рядом с правым ухом. После ее обнаружения несколько дней «Вестник севера», «Трибуна Санта-Тереса» и «Голос Соноры» — все три местные газеты — публиковали фотографии неопознанной женщины с холма Эстрелья, однако никто так и не заявил, что знает ее. На четвертый день со дня смерти шеф полиции Санта-Тереса, Педро Негрете, лично посетил холм Эстрелья, причем поехал один, даже Эпифанио Галиндо с собой не взял; осмотрел место, где нашли погибшую. Потом прекратил исследовать подножие холма и начал подъем на его вершину. Среди вулканических пород валялись пластиковые мешки с мусором. Тут он вспомнил, что его сын, учившийся в Финиксе, однажды рассказал, что пластиковые мешки разлагаются в течение сотен, а то и тысяч лет. Но не эти, подумал он, заметив признаки быстрого разложения. С вершины сбежали дети и помчались вниз по склону к жилым домам. Начинало темнеть. С западной стороны открывался вид на картонные и цинковые крыши халуп. Улицы завивались улитками безо всякого предварительного архитектурного плана. С восточной стороны виднелись шоссе, идущее в горы и в пустыню, огоньки фар грузовиков, первые звезды — настоящие звезды, что приходят вместе с ночью из-за гор. С северной стороны Негрете не увидел ничего, только однообразную равнину — словно бы жизнь заканчивалась за городской чертой Санта-Тереса вопреки его убеждениям и желаниям. Потом услышал собачий лай. А потом увидел самих собак. Наверное, они были голодные и злые, прямо как детишки, которых он успел мельком увидеть. Вытащил пистолет из кобуры под мышкой. Пять псин, сосчитал он. Снял оружие с предохранителя и выстрелил. Пес не подпрыгнул вверх, а упал и, повинуясь начальному ускорению от бега, проехал в пыли, свернувшись в клубок. Остальные четверо бросились бежать прочь. Педро Негрете стоял и смотрел им вслед. Два бежали, пригнувшись и с хвостом между задними лапами. Третий бежал с энергично поднятым хвостом, а четвертый, как ни странно, размахивал хвостом так радостно, словно бы его представили к награде. Педро Негрете подошел к мертвому псу и пнул его. Пуля попала в голову. Не оборачиваясь, пошел вниз с холма — снова к тому месту, где нашли труп неопознанной женщины. Там остановился и закурил. Сигарета была легкой, но без фильтра. Затем пошел к месту, где оставил машину. Оттуда, подумалось ему, все видится иначе.

Мегрэ поднялся в лифте вместе с больным, лежащим на носилках, и двумя сестрами. На четвертом этаже он столкнулся со старшей сестрой, как раз выходившей из палаты.



— Вы же знаете, где лежит Келлер… Я скоро приду: вызывают в операционную… Как и накануне, больные уставились на Мегрэ. Очевидно, его узнали. Держа шляпу в руке, комиссар направился к койке доктора Келлера и увидел наконец его лицо, кое-где заклеенное пластырем.

Вчера Келлера побрили, и теперь он мало походил на свою фотографию. Лицо — землистое, с заострившимися чертами. Губы — тонкие, бледные. Мегрэ невольно вздрогнул, внезапно встретившись со взглядом больного.

Вне всякого сомнения, Тубиб смотрел именно на него, и это был взгляд человека, находящегося в полном сознании.

В мае больше не было жертв — за исключением тех женщин, что умерли в силу естественных причин: от болезни, старости или родов. Но в конце месяца возникло дело осквернителя церквей. Когда служили первую мессу, какой-то неопознанный тип вошел в церковь Сан-Рафаэль, что на улице Патриотас Мехиканос, прямо в центре Санта-Тереса. Церковь была практически пуста, только группка святош сгрудилась на передних скамьях, а священник еще сидел в исповедальне. Пахло ладаном и дешевым средством для мытья полов. Незнакомец присел на одну из последних скамей и тут же опустился на колени, закрыв лицо ладонями то ли от горя, то ли потому, что болел. Богомольные старушки оборачивались и смотрели на него, а потом активно зашептались. Из исповедальни вышла бабулька и застыла, не сводя глаз с незнакомца, а в это время молодая женщина с индейскими чертами лица входила в исповедальню. Когда священник отпустит грехи индианки, начнется месса. Но бабулька, только что вышедшая из исповедальни, все смотрела и смотрела на незнакомца, неподвижно стояла, лишь время от времени перенося вес с одной ноги на другую, словно танцуя. Она мгновенно поняла, что с этим мужчиной что-то не так, и хотела подойти к другим старушкам и предупредить их. Идя по центральному проходу, она увидела, что на полу рядом со скамьей, где сидел незнакомец, растекается лужа, а потом почувствовала запах мочи. Тогда она не пошла к сгрудившимся впереди богомолкам, а развернулась и снова направилась в исповедальню. Несколько раз постучала в окошко священника. Я занят, дочь моя, ответил тот. Святой отец, сказала старушка, тут один человек, он пачкает дом Божий. Да, дочь моя, сейчас я тебя приглашу, сказал священник. Святой отец, мне совсем не нравится то, что происходит, сделайте же что-нибудь, ради Бога. Произнося все это, старушка тряслась, словно подтанцовывая. Так, дочь моя, терпение, терпение, я занят, сказал священник. Святой отец, тут один человек справляет свои естественные нужды в церкви, поведала старушка. Священник высунул голову из-за потрепанных занавесок и поискал взглядом скрытого желтоватыми сумерками незнакомца, а потом и вовсе вышел из исповедальни, и женщина с туземными чертами лица тоже вышла из исповедальни, и все трое замерли, созерцая незнакомца, который слабо постанывал и все мочился и мочился, увлажняя свои брюки и запуская по полу целую реку мочи, которая быстро бежала к алтарю, доказывая, как и боялся священник, что пол в проходе сильно наклонен в одну сторону. Потом святой отец позвал ризничего, а тот сидел себе с усталым видом за столом и пил кофе, и оба они подошли к незнакомцу, чтобы отчитать его за поведение и вывести из церкви. Незнакомец увидел их тени, поднял мокрые от слез глаза и попросил оставить его в покое. Едва он произнес эти слова, как в руке у него оказался нож и он пырнул ризничего под жалобные крики богомолок в первых рядах.

Мегрэ чувствовал: необходимо что-то сказать, а что сказать — он не знал. Возле кровати стоял стул, и он опустился на него.

— Вам лучше? — наконец спросил он, понизив голос. Мегрэ был уверен, что слова эти вовсе не потонули в тумане, что они были восприняты и поняты. Но глаза, по-прежнему устремленные на Мегрэ, выражали полное безразличие.



— Вы меня слышите, доктор Келлер?

Так начался длительный и малоуспешный поединок.

Дело доверили вести судейскому Хуану де Дьос Мартинесу — тот пользовался славой работника скромного и эффективного, что некоторые полицейские списывали на религиозность. Хуан де Дьос Мартинес поговорил со священником: тот описал незнакомца как человека лет тридцати, среднего роста, смуглого и крепко сложенного — мексиканец как мексиканец. Потом Хуан поговорил с богомольными дамами. Для тех незнакомец вовсе не походил на обычного мексиканца, а представлялся дьяволом во плоти. «И что дьяволу делать в церкви на ранней мессе?» — поинтересовался судейский. «А как же, а убить нас всех?» — ответствовали дамы. В два часа дня он в сопровождении полицейского рисовальщика отправился в больницу снять показания ризничего. Тот рассказал более или менее то же самое, что и священник. А еще от незнакомца пахло алкоголем. Несло так сильно, словно бы он с утра выстирал рубашку в тазике со спиртом. Еще он не брился несколько дней, хотя это было нелегко заметить — такие редкие у незнакомца были волосы. А как вы поняли, что он редковолосый, поинтересовался Хуан де Дьос Мартинес. Да потому, как у него волосья из рыла росли, мало их было и в разные стороны они торчали, словно бы налипли на говно по милости его суки-мамаши и труса-папаши, сосать ему не пересосать хуев в три жопы, — ответствовал ризничий. И еще: руки у него были большие и сильные. Словно великоватые для остального тела. А еще он плакал, это точно, но одновременно вроде бы и смеялся, то есть плакал и смеялся одновременно. Вы меня понимаете, спросил ризничий. Словно бы он под кайфом был, спросил судейский. Точно. Прям в яблочко. Потом Хуан де Дьос Мартинес позвонил в сумасшедший дом Санта-Тереса и спросил, есть у них (и был ли когда-нибудь) среди пациентов такой, что отвечал описанным физическим характеристикам. Ему ответили, что да, есть у них пара таких пациентов, но они не буйные. Тогда он спросил, выпускают ли их за пределы территории. Одного да, другого нет, ответили ему. Мне нужно с ними побеседовать, сказал судейский. В пять часов вечера после обеда в кафетерии, куда никогда не заглядывали полицейские, Хуан де Дьос Мартинес запарковал свой «Форд-Кугар», цвета серый металлик, на стоянке сумасшедшего дома. С ним говорила директор — женщина под пятьдесят с крашеными светлыми волосами — и она велела принести им кофе. Кабинет был красивый и со вкусом обставленный. На стене висели репродукции Пикассо и Диего Риверы. Хуан де Дьос Мартинес долго, почти все время, пока ждал директрису, смотрел на картину Диего Риверы. На столе стояли две фотографии: на одной была запечатлена директриса, моложе себя нынешней, и она обнимала девочку, которая смотрела прямо в объектив. Девочка казалась очень милой и чуть отстраненной. На второй фотографии директриса выглядела еще моложе, и сидела рядом с дамой постарше, сидела и с улыбкой смотрела в камеру. А вот дама постарше, напротив, была сама серьезность и смотрела в объектив с таким выражением лица, словно бы са´мая необходимость сфотографироваться казалась ей непростительной вольностью. Когда директриса наконец-то вернулась в кабинет, судейский сразу понял: много-много лет прошло с тех пор, как ее сфотографировали. А также понял: директриса все такая же красивая. Некоторое время они говорили о сумасшедших. Опасных мы не выпускаем, поставила его в известность директриса. Но опасных не так-то уж и много. Судейский показал ей фоторобот, составленный рисовальщиком, и она внимательно изучала его в течение нескольких секунд. Хуан де Дьос Мартинес тем временем успел рассмотреть ее руки. Ногти накрашены, пальцы длинные и, наверное, очень мягкие при прикосновении. На тыльной стороне ладони он заметил несколько веснушек. Директриса сказала, что рисунок не слишком хорош — любой может подойти. Потом они отправились поглядеть на сумасшедших. Те гуляли по двору — огромному, без деревьев, сплошная голая земля, похожая на футбольное поле в бедном квартале. Санитар в футболке и белых брюках подвел к нему первого. Хуан де Дьос Мартинес услышал, как директор справляется о его здоровье. Потом они заговорили о еде. Псих сказал, что практически не может есть мясо, но говорил так путано, что было непонятно, жалуется он на состав меню или сообщает о недавно возникшем отвращении к мясным блюдам. Директриса заговорила с ним о протеинах. Ветер, залетавший во двор, трепал волосы пациентов. Надо бы стену тут построить, услышал Хуан голос директрисы. Когда ветер дует, они нервничают, сказал санитар в белом. Потом подвели другого психа. Хуану де Дьос Мартинесу поначГлава 5

алу показалось, что это брат первого сумасшедшего — впрочем, когда они встали друг возле друга, сходство оказалось лишь внешним. Издалека, подумал он, все психи похожи друг на друга. Вернувшись в кабинет, спросил, сколько лет она уже заведует лечебницей. Да целую кучу, ответила директриса, посмеиваясь. Уже даже и не помню. Они пили вторую чашку кофе (женщина кофе очень жаловала), и он спросил, не из Санта-Тереса ли она. Нет. Я родилась в Гвадалахаре и училась сначала в столице, потом в Сан-Франциско, в Беркли. Хуану де Дьос Мартинесу очень хотелось продолжить беседу про хороший кофе и даже спросить, замужем она или разведена, но у него не было времени. Я могу их забрать, спросил он. Директриса непонимающе взглянула. Сумасшедших можно мне забрать, спросил он. Тут она рассмеялась ему в лицо и спросила, все ли с ним в порядке. Куда вы хотите их увезти? На что-то вроде очной ставки, сказал судейский. У меня пострадавшая лежит в больнице, нетранспортабельная. Вы мне выдаете пациентов на пару часов, я их быстренько отвожу в больницу и возвращаю обратно до наступления ночи. Вы об этом меня просите? — спросила директриса. Ну вы же начальство, ответил судейский. Вот привезете мне судебный ордер, тогда и поговорим. Привезти-то я привезу, но это чисто бюрократическая формальность. Кроме того, если я привезу ордер, ваших пациентов заберут в полицейский участок и задержат на ночь, а то и две, и им придется тяжело. И напротив, если я их заберу сейчас, ну, ничего плохого не случится. Я их посажу в машину, с ними будет только один полицейский, в смысле, только я, и если жертва кого-то опознает, я все равно верну ваших психов — обоих. Вам не кажется, что так проще? Нет, не кажется, отрезала директриса. Ордер судьи — и тогда вернемся к этой теме. Я не хотел обижать вас, сказал судейский. Я просто в ярости, сердилась директриса. Хуан де Дьос Мартинес рассмеялся и сказал: ну и ладно, тогда я их не заберу, делов-то. Только, пожалуйста, проследите, чтобы никто из них не покинул лечебницу, обещаете? Директриса поднялась, и на мгновение ему показалось, что она его сейчас выгонит. Но она позвонила секретарше и попросила принести еще один кофе. Вам тоже? Хуан де Дьос Мартинес согласно кивнул. Этой ночью мне будет не заснуть, подумал он.

Мегрэ редко говорил с женой о делах, которые вел. Впрочем, он почти никогда не обсуждал их даже со своими ближайшими помощниками и ограничивался только тем, что давал им указания. Таков уж был метод его работы: самому добраться до сути, постепенно вникая в жизнь людей, о существовании которых он еще накануне не подозревал.



«Что вы думаете об этом, Мегрэ?» — зачастую спрашивал его судебный следователь после выезда на место происшествия или же по ходу выяснения фактов.

Ответ был всегда один:

Этой ночью незнакомец из церкви Сан-Рафаэль вошел в церковь Сан-Тадео в районе Кино, который раскинулся между зарослями кустов и пологими холмами на юго-западной стороне Санта-Тереса. Хуану де Дьос Мартинесу, судейскому, позвонили в полночь. Он смотрел телевизор, а после звонка собрал со стола грязную посуду и поставил все в раковину. Из ящика прикроватной тумбочки вытащил пистолет и сложенный вчетверо фоторобот подозреваемого и сбежал вниз по лестнице в гараж, где стоял его красный «Шеви-Астра». Приехав к церкви Сан-Тадео, он увидел нескольких женщин, сидевших на кирпичной лестнице. Их было немного. Внутри церкви разглядел судейского чина, Хосе Маркеса: тот выслушивал показания священника. Хуан спросил какого-то полицейского, приехала ли скорая. Тот с улыбкой ответил, что на этот раз раненых нет. И вообще, какого хрена тут творится? Два криминалиста пытались снять отпечатки пальцев со статуи Христа, лежавшей на полу рядом с алтарем. На этот раз псих никого не порезал, сказал Хосе Маркес, закончив разговаривать со священником. Хуан спросил, что тут произошло. Этот сраный наркоман заявился сюда ближе к десяти вечера, сказал Маркес. При нем была финка или нож. Сел на заднюю скамью. Вон туда. Там темнее всего. Старушка услышала, как он плачет. Непонятно, чувак плакал от печали или от удовольствия. И ссал. Тогда старушка пошла за священником, а чувак подскочил и принялся разбивать статуи. Расколотил Иисуса, Матерь Божию Гуадалупскую и пару святых до кучи. А потом ушел. И всё? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Всё, ответил Маркес. Некоторое время они вдвоем опрашивали свидетелей. По описаниям, это был тот же преступник, что заходил в церковь Сан-Рафаэль. Хуан показал священнику фоторобот. Падре был совсем молоденький и, похоже, очень усталый, но не из-за того, что случилось вечером, а из-за какого-то груза, который он волок на себе год за годом. Похоже, да, подтвердил священник без особого энтузиазма. В церкви пахло ладаном и мочой. Разбросанные по полу осколки гипса напомнили Хуану какой-то фильм, но вспомнить, какой, не получилось. Хуан пошевелил кончиком ноги один из осколков — похоже, обломок руки. Тот буквально вымок в моче. Ты заметил? — поинтересовался Маркес. Что именно? У этого говнюка мочевой пузырь чудовищного размера. Или он терпит до упора и бежит в церковь, чтобы проссаться. Выйдя, Хуан увидел журналистов «Вестника Севера» и «Трибуны Санта-Тереса», которые расспрашивали зевак. Резко свернул на прилегающие к церкви улочки — хотелось побродить одному. Здесь не пахло ладаном, но воздух иногда приносил «ароматы» чьего-то сортира. Фонари едва освещали улицы. Мне не приходилось тут бывать раньше, сказал себе Хуан де Дьос Мартинес. В конце улицы разглядел тень огромного дерева. Дерево высилось посреди жалкого симулякра площади: голое каменное полукружие и дерево — вот и весь сквер. Вокруг жители наскоро и неумело сколотили скамейки, чтобы сидеть в теньке и наслаждаться прохладой. Когда-то тут было индейское поселение, припомнил судейский. Это ему рассказал полицейский, который раньше жил в этом районе. Хуан рухнул на скамейку и вперил взгляд в огромную тень дерева, что угрожающе вырисовывалась на фоне звездного неба. И где теперь те индейцы? Он вспомнил директрису психлечебницы. Вот бы поговорить с ней прямо сейчас, но нет — он не осмелится позвонить ей.

«Ничего не думаю, господин следователь».



А однажды кто-то заметил:

«Не думает, а вникает».

Акты вандализма в церквях Сан-Рафаэль и Сан-Тадео привлекли больше журналистского внимания, чем убийства женщин в предыдущие месяцы. На следующий день Хуан де Дьос Мартинес вместе с полицейскими обошел квартал Кино и квартал Ла-Пресьяда, показывая жителям фоторобот преступника. Никто его не опознал. Пришло время обеда, и полицейские уехали в центр города, а Хуан де Дьос Мартинес позвонил директрисе психлечебницы. Та не читала газет — и ничего не знала о том, что произошло вчера вечером. Хуан де Дьос пригласил ее пообедать. Против его ожиданий, она согласилась — они договорились пойти в вегетарианский ресторан на улице Рио-Усумасинта в районе Подеста. Хуан не бывал там раньше и когда пришел, попросил столик на двоих и виски, чтобы скрасить ожидание, однако в ресторане не подавали алкогольные напитки. Официант, обслуживавший его, щеголял в рубахе в шахматную клетку и сандалиях и смотрел так, словно посетитель болен или ошибся заведением. Однако само место Хуану понравилось. Люди за другими столиками негромко разговаривали, звучала музыка, напоминающая шум воды, словно бы где-то ручеек разбивался о камни. Директриса увидела его, сразу как вошла, но не поздоровалась и принялась разговаривать с официантом, который готовил свежевыжатые соки за стойкой. Обменявшись с ним парой реплик, она подошла к столику. На ней были серые брюки и свитер жемчужного цвета с глубоким вырезом. Хуан де Дьос Мартинес поднялся, когда гостья подошла, и поблагодарил за то, что она приняла приглашение. Директриса улыбнулась: зубы у нее были маленькие и ровные, очень белые и острые, и оттого улыбка казалась хищной и плотоядной — и совсем не подходящей вегетарианскому ресторану. Официант спросил, что им принести. Хуан заглянул в меню и попросил, чтобы его спутница что-нибудь ему порекомендовала. Пока они ждали еду, он рассказал, что стряслось в церкви Сан-Тадео. Директриса внимательно его выслушала и спросила, не утаил ли он чего-нибудь. Нет, это все, что мы знаем, ответил судейский. Оба моих пациента провели ночь в своей палате, сказала она. А я знаю, заметил он. Как? Я зашел в церковь, а потом заехал в лечебницу. И попросил охранника и дежурную медсестру отвести меня в палату этих пациентов. Оба спали. Измаранной в моче одежды тоже не нашлось. И их не выпускали наружу. Все, что вы сделали, это противозаконно, мрачно проговорила директриса. Да, но теперь они уже не подозреваемые, ответил судейский. К тому же я их не будил. Они ничего не заметили. Некоторое время она молча ела. Хуану де Дьос Мартинесу вдруг понравилась музыка с шумом воды. Он сказал это спутнице. Я бы даже диск купил, добавил он. Причем искренне. Директриса, похоже, его не слушала. На десерт подали инжир. Хуан де Дьос Мартинес сказал, что уже много лет как не ел инжира. Потом директриса заказала кофе и хотела оплатить счет, но он не позволил. Это было, надо сказать, непросто. Ему пришлось настоять на своем, а она упиралась до последнего. Выйдя из ресторана, они пожали друг другу руки с видом людей, которые более не желают встречаться.

В известной степени это было действительно так, ибо комиссар придавал слишком большое значение каждому высказанному слову и поэтому предпочитал помалкивать.