— Он снял меня, как сейчас, с бутылкой в руке… Познакомьтесь, это Лебон. Тридцать лет проработал в дорожной службе. Потом попал в аварию и сейчас получает пенсию да еще немного за поврежденный глаз. Вчера вечером он был здесь.

— Вы вчетвером играли в карты, верно?

— Да, в манилью. Как каждый вечер, кроме воскресений. В воскресенье кафе закрыто.

— Вы женаты?

— Хозяйка наверху, больна.

— В котором часу пришел молодой человек?

— Часов в десять…

Мегрэ взглянул на стенные часы.

— Не обращайте внимания. Они на двадцать минут вперед… Он сначала приоткрыл немного дверь, словно хотел посмотреть, что это за заведение. Игра была шумной. Мясник выигрывал, а он, когда выигрывает, начинает всех задевать, твердит, что никто, кроме него, играть не умеет…

— Молодой человек вошел. А потом?

— Я со своего места спросил, что он будет пить; он, помедлив, осведомился: «У вас есть коньяк?» Я разыграл четыре карты, которые оставались у меня на руках, и прошел за стойку. Наливая коньяк, я заметил, что у него на животе висит черная треугольная коробочка, и подумал, что это, должно быть, фотоаппарат. Иногда сюда забредают туристы, правда, редко… Я вернулся за стол. Сдавал Бабеф. Молодой человек, казалось, не спешил. Игра его тоже не интересовала.

— Он был чем-то озабочен?

— Нет.

— Не посматривал на дверь, как если бы ждал кого-то?

— Не заметил.

— Или словно боялся, что кто-нибудь появится?

— Нет. Стоял, облокотясь о стойку, и время от времени пригубливал коньяк.

— Какое он произвел на вас впечатление?

— Он показался мне размазней. Знаете, нынче часто встречаются такие — длинноволосые, в куртках… Мы продолжали играть, не обращая на него внимания; Бабеф взвинчивался все больше и больше — ему пошла карта. «Пойди-ка лучше погляди, чем занимается твоя жена», — пошутил Лебон. «За своей присматривай: она у тебя молоденькая и…» — Мне на секунду показалось, что они сцепятся, но, как всегда, обошлось. Бабеф выиграл. «Что ты на это скажешь?» — обрадовался он. Тут Лебон, который сидел на скамейке рядом со мной, толкнул меня локтем и глазами указал на клиента, стоящего у стойки. Я посмотрел и ничего не понял. Казалось, он смеялся про себя. Правда, Франсуа? Мне было интересно, что ты хотел мне показать. Ты прошептал: «Он только что…»

Рассказ продолжил мужчина с неподвижным глазом.

— Я заметил, как он что-то передвинул на своем аппарате… У меня есть племянник, ему на Рождество подарили такую же штуковину, и он развлекается, записывая разговоры родителей… Этот парень смирно стоял со своей рюмкой, а сам слушал, что мы говорим, и записывал.

— Интересно, зачем ему это было надо, — проворчал Жюль.

— Просто так. Как мой племянник. Записывает, потому что нравится записывать, а после из головы вон. Однажды он дал послушать родителям их ссору, и брат едва не сломал ему магнитофон: «Погоди, сопляк, вот отниму…» У Бабефа тоже лицо перекосилось бы, если б ему дали послушать, как он вчера бахвалился.

— Сколько времени молодой человек пробыл у вас?

— Чуть меньше получаса.

— Выпил только рюмку?

— Даже чуток на дне оставил.

— Потом ушел, и вы больше ничего не слышали?

— Ничего. Только ветер выл да вода из водосточной трубы хлестала.

— А до него кто-нибудь заходил?

— Видите ли, вечером я не закрываю только из-за нескольких завсегдатаев, которые приходят поиграть. Вот утром народу много: забегают съесть рогалик, выпить чашку кофе или стакан белого виши. В половине одиннадцатого у рабочих на соседней стройке перерыв… Ну, а в полдень и вечером самая работа — аперитив.

— Благодарю вас.

Жанвье стенографировал и здесь, и хозяин бистро поминутно поглядывал на него.

— Ничего нового он не рассказал, — вздохнул Мегрэ, — только подтвердил то, что я уже знаю.

Они вернулись к машине. Несколько женщин наблюдали за ними: им было уже известно, кто эти двое.

— Куда, шеф?

— Сперва на службу.

И все же два визита на улице Попенкур принесли пользу. Прежде всего, неаполитанец рассказал о нападении. Сначала преступник нанес несколько ударов. Потом побежал, но по какой-то таинственной причине вернулся, несмотря на то что невдалеке находилась чета Пальятти. Зачем? Чтобы добить жертву еще несколькими ударами? Он был одет в светлый непромокаемый плащ с поясом — вот все, что о нем известно. Едва войдя в свой теплый кабинет на набережной дез Орфевр, Мегрэ сразу набрал номер лавки Пальятти.

— Можно поговорить с вашим мужем? Это Мегрэ…

— Сейчас позову, господин комиссар.

— Алло! Слушаю! — послышался голос Джино.

— Знаете что… Я забыл задать вам один вопрос. На убийце был головной убор?

— Журналист только что спросил меня в точности о том же самом. Уже третий за утро. Я задал этот вопрос жене… Она так же, как я, ничего не утверждает, но почти уверена, что на нем была темная шляпа. Понимаете, все произошло так быстро…

Судя по светлому плащу с поясом, убийца был довольно молод, однако наличие шляпы делало его несколько старше: мало кто из молодежи носит теперь шляпы.

— Скажи, Жанвье, ты разбираешься в этих штуковинах?

Сам Мегрэ ничего не понимал в магнитофонах — так же как в фотографии и автомобилях, поэтому их машину водила жена. Переключать по вечерам телевизионные программы — вот максимум, на который он был способен.

— У сына такой же.

— Смотри, не сотри запись.

— Не бойтесь, шеф.

Жанвье, улыбаясь, манипулировал с кнопками. Послышался гул, звяканье вилок о тарелки, невнятные далекие голоса.

— Что прикажете, мадам?

— У вас есть отварная говядина?

— Конечно, мадам.

— Принесите, только положите побольше лука и корнишонов.

— Ты же знаешь, что сказал врач. Никакого уксуса.

— Бифштекс и отварная говядина, лука и корнишонов побольше. Салат подать сразу?

Запись была далека от совершенства; посторонние шумы мешали разбирать слова. Тишина. Потом очень отчетливый вздох.

— Потом те двое, о которых упоминалось, Люсьен и Гувьон. Через полчаса после этой записи на Антуана напали на улице Попенкур.

— Только вот магнитофон почему-то не отняли.

— Может, испугались Пальятти?

— Когда мы были на улице Попенкур, я забыл одну вещь. Вчера вечером у окна на втором этаже я заметил старушку — это почти напротив того места, где было совершено нападение.

— Ясно, шеф. Я еду?

Оставшись один, Мегрэ подошел к окну. Батийли, наверное, уже побывали в больнице Сент-Антуан, и судебный врач не замедлил забрать тело. Мегрэ еще не встретился с сестрой покойного, которую дома называли Мину и у которой, похоже, были странные знакомства. По серой Сене медленно двигался караван барж; проходя под мостом Сен-Мишель, буксиры опускали трубы.

В плохую погоду террасу огораживали застекленными переборками и отапливали двумя жаровнями. В довольно большом зале вокруг бара в форме подковы стояли крошечные столики и стулья — из тех, что вечером ставят один в другой.

Мегрэ устроился у колонны и заказал проходившему мимо официанту кружку пива. С отсутствующим видом он смотрел на окружавшие его лица. Публика была довольно разношерстная. У бара стояли даже мужчины в синих робах и живущие поблизости старики, пришедшие пропустить глоток красного. За столиками сидели самые разные люди: женщина в черном с двумя детьми и большим чемоданом у ног — как в зале ожидания на вокзале; парочка, которая держалась за руки и обменивалась самозабвенными взглядами; длинноволосые парни, ухмылявшиеся вслед официантке и заигрывавшие с ней всякий раз, когда она проходила мимо.

Клиентов обслуживали два официанта и эта официантка с удивительно некрасивым лицом. В черном платье и белом фартуке, тощая, сгорбленная от усталости, она с трудом изображала на лице слабую улыбку.

Некоторые мужчины и женщины одеты прилично, другие попроще. Одни едят бутерброды с кофе или пивом, другие пьют аперитив.

За кассой — хозяин: черный костюм, белая сорочка с черным галстуком, лысина, которую он тщетно пытается скрыть под редкими каштановыми волосами. Чувствуется, что он — на посту и ничего не ускользает от его взгляда. Он зорко следит за работой официантов и официантки, одновременно наблюдая, как бармен ставит бутылки и стаканы на поднос. Получая жетон, он нажимает на клавишу, и в окошечке кассы выскакивает цифра. Он явно содержит кафе уже давно, начал, вероятнее всего, с официанта. Позже, спустившись в туалет, Мегрэ обнаружит, что внизу есть еще один небольшой зал с низким потолком; там тоже сидело несколько посетителей.

Здесь не играли ни в карты, ни в домино. Сюда забегали ненадолго, и завсегдатаев было немного. Те, кто устроились за столиками поосновательней, видимо, просто назначили свидание поблизости и коротали тут время.

Наконец Мегрэ поднялся и направился к кассе, не питая никаких иллюзий относительно приема, который его ждет.

— Прошу извинить, — произнес он и незаметно показал лежащий в ладони жетон. — Комиссар Мегрэ, уголовная полиция.

Глаза хозяина хранили все то же подозрительное выражение, с которым он наблюдал за официантами и снующими туда и сюда посетителями.

— Что дальше?

— Вы вчера были здесь около половины десятого вечера?

— Я спал. По вечерам за кассой сидит жена.

— Официанты были те же? Хозяин не отрывал от них взгляда.

— Да.

— Я хотел бы задать им несколько вопросов насчет клиентов, которых они могли запомнить.

Черные глазки уставились на Мегрэ без особого сочувствия.

— У нас бывают только приличные люди, а официанты сейчас очень заняты.

— Я отниму у каждого не больше минуты. Официантка вчера тоже работала?

— Нет, Вечером народу меньше. Жером! Один из официантов резко остановился у кассы, держа поднос в руке. Хозяин повернулся к Мегрэ.

— Давайте, спрашивайте!

— Не заметили вы вчера, около половины десятого вечера, довольно молодого, лет двадцати, клиента в коричневой куртке и с магнитофоном на животе?

Официант посмотрел на хозяина, потом на Мегрэ и покачал головой.

— Не знаете ли вы завсегдатая, которого друзья зовут Mимиль?

— Нет.

Когда пришла очередь другою официанта, результат тоже оказался далеко не блестящим. Оба запинались, словно боялись хозяина, и было трудно понять, не врут ли они. Разочарованный Мегрэ вернулся за свой столик и заказал еще пива. Вот тут-то он и спустился в туалет, а затем обнаружил в нижнем зале третьего официанта, помоложе. Комиссар решил сесть и заказать пива.

— Скажите, вам приходится работать наверху?

— Через три дня на четвертый. Внизу мы работаем по очереди.

— А вчера вечером где вы были?

— Наверху.

— Вечером, около половины десятого, — тоже?

— До одиннадцати, пока не закрыли. У нас закрывают довольно рано: в такую погоду народу немного.

— Вы не заметили молодого человека с довольно длинными волосами? Замшевая куртка, на шее магнитофон?

— Так это был магнитофон?

— Значит, заметили?

— Да. Сейчас еще не туристский сезон. Я думал, это фотоаппарат, с какими ходят американцы. Потом еще один посетитель спрашивал…

— Какой посетитель?

— Их было трое — за соседним столиком. Когда молодой человек ушел, один из них посмотрел ему вслед с недовольством, беспокойно. Потом окликнул меня: «Послушай, Тото!» Меня, понятно, зовут не Тото — просто тут некоторые так выламываются. «Что этот тип пил?» — «Коньяк». — «Не видел, он пользовался своей машинкой?» — «Я не видел, чтобы он фотографировал». — «Фотографировал, как же. Это ж магнитофон, олух! Ты раньше этого типа видал?» — «Нет, сегодня впервые». — «А меня?» — «Кажется, я вас несколько раз обслуживал». — «Ладно. Подай еще раз то же самое».

Официант отошел: какой-то посетитель постучал монетой по столу. Официант взял у него деньги, отсчитал сдачу и помог надеть пальто. Потом вернулся к Мегрэ…

— Говорите, их было трое?

— Да. Тот, что меня обругал, — на вид самый внушительный из них. Мужчина лет тридцати пяти, сложен, как спортивный тренер, черноволос, черноглаз, густобров.

— Он действительно был здесь всего несколько раз?

— Да.

— А другие?

— Красномордый со шрамом довольно часто болтается в этом квартале и заходит сюда выпить рому у стойки.

— А третий?

— Я слышал, что приятели называли его Мимиль. Этого я знаю в лицо, адрес тоже знаю. Он рамочный мастер, у него лавка на улице Фобур-Сент-Антуан, почти на углу улицы Труссо, где я живу.

— Он часто бывает здесь?

— Не то чтобы часто, но захаживает.

— Вместе с остальными?

— Нет, с маленькой блондинкой — она, похоже, тоже откуда-то отсюда: продавщица или что-то в этом роде.

— Благодарю. Больше ничего не хотите мне сказать?

— Нет. Если что-то вспомню или увижу их…

— В таком случае, позвоните мне в уголовную полицию. Мне или, если меня не будет, кому-нибудь из сотрудников. Как вас зовут?

— Жюльен. Жюльен Блонд. Приятели зовут меня Блондинчик, потому что я среди них самый молодой. В их возрасте, надеюсь, буду заниматься чем-нибудь получше.

Мегрэ находился рядом с домом и не пошел завтракать в «Пивную Дофина», о чем немного сожалел. Ему было бы приятно взять туда с собой Жанвье и рассказать ему все, что он только что узнал.

— Что-нибудь обнаружил? — поинтересовалась жена.

— Еще не знаю, интересно ли это. Нужно искать во всех направлениях.

В два часа он собрал у себя в кабинете трех своих любимчиков инспекторов: Жанвье, Люкаса и молодого Лапуэнта, которого будут так называть и в пятьдесят лет.

— Жанвье, поставьте, пожалуйста, кассету. А вы оба хорошенько слушайте.

Когда началась запись, сделанная в кафе «Друзья», Люкас и Лапуэнт навострили уши.

— Я только что там был. Узнал профессию и адрес одного из троих, сидевших за столиком и шептавшихся. Прозвище его — Мимиль. Он рамочный мастер, лавочка его находится на улице Фобур-Сент-Антуан, не доходя несколько домов до улицы Труссо. — Мегрэ особенно не обольщался. На его взгляд, дело шло слишком быстро. — Вы двое установите наблюдение за его лавкой. Договоритесь, чтобы вечером вас сменили. Если Мимиль выйдет, следуйте за ним, лучше вдвоем. Если он с кем-то встретится, один из вас пойдет за вторым. Так же нужно действовать, если в лавку зайдет человек, не похожий на клиента. Иными словами, мне нужно знать, с кем он будет общаться.

— Ясно, шеф.

— Ты, Жанвье, подберешь фотографии мужчин лет тридцати пяти, черноволосых красавчиков, черноглазых, с густыми темными бровями. Снимков должно быть несколько, но речь может идти и о людях, которые не скрываются, не имеют судимости и не отбывали срок.

Оставшись один, Мегрэ позвонил в Институт судебно-медицинской экспертизы. К телефону подошел доктор Десаль.

— Говорит Мегрэ. Закончили вскрытие, доктор?

— Полчаса назад. Знаете, сколько раз парня пырнули ножом? Семь. И все в спину. Все ранения на уровне сердца, и все же оно не задето.

— Нож?

— Минутку. Лезвие не широкое, но длинное и остроконечное. По-моему, шведский, пружинный. Смертельное ранение только одно: пробито правое легкое, парень истек кровью.

— Что-нибудь еще можете добавить?

— Он был здоров, но атлетом его не назовешь. Из интеллектуалов, не слишком спортивных. Все органы в прекрасном состоянии. Небольшое содержание алкоголя в крови, но пьян не был. Выпил несколько рюмок, по-моему, коньяка.

— Благодарю, доктор.

Оставалась обычная рутина. Прокурор поручил дело следователю по имени Пуаре, с которым Мегрэ не приходилось работать. Еще один юнец. Мегрэ казалось, что штаты юстиции в течение нескольких лет обновились с поразительной быстротой. А может, в этом впечатлении виноват возраст комиссара? Он позвонил следователю; тот попросил его подняться к нему прямо сейчас, если он свободен. Мегрэ захватил отпечатанные Жанвье тексты разговоров, записанных на магнитофон.

Пуаре, по молодости лет, располагался пока что в одном из старых кабинетов. Мегрэ уселся на сломанный стул.

— Рад познакомиться, — любезно произнес следователь, высокий мужчина с ежиком светлых волос на голове.

— Я тоже, господин следователь. Само собой разумеется, я пришел поговорить о молодом Батийле.

Пуаре развернул газету: на первой полосе красовался заголовок на три колонки. Мегрэ заметил снимок молодого человека с еще короткой прической; он производил впечатление мальчика из хорошей семьи.

— Вы, кажется, виделись с родителями?

— Да, это я сообщил им о случившемся. Они вернулись из театра, оба были в вечерних туалетах. Входя в квартиру, чуть не напевали. Мне редко приходилось видеть, чтобы люди так быстро расклеивались.

— Единственный ребенок?

— Нет, есть еще восемнадцатилетняя сестра, которую им, похоже, нелегко держать в руках.

— Вы ее видели?

— Пока нет.

— Что у них за квартира?

— Очень просторная, богатая и в то же время веселая. Есть, кажется, старинная мебель, но ее немного. Обстановка современная, но не вызывающая.

— Они, должно быть, чрезвычайно богаты, — вздохнул следователь.

— Думаю, да.

— Газетная статья, на мой взгляд, слишком романтична.

— О магнитофоне упомянуто?

— Нет, а что магнитофон играет важную роль?

— Возможно… Впрочем, я пока не уверен. Антуан Батийль очень любил записывать разговоры на улицах, в ресторанах, кафе. Для него это были человеческие документы. Жил он довольно одиноко и по вечерам частенько выходил на охоту за ними, главным образом в густонаселенные кварталы. Вчера он начал с ресторана на бульваре Бомарше, где записал обрывки семейной сцены. Потом отправился в кафе на площади Бастилии; вот, что он там записал.

Мегрэ протянул листок следователю; тот нахмурился.

— Довольно подозрительно, не так ли?

— Очевидно, речь идет о встрече в четверг вечером у какого-то дома в окрестностях Парижа. Хозяин постоянно там не живет: видимо, приезжает в пятницу и уезжает в понедельник.

— Верно. Это следует из текста.

— Чтобы убедиться, что вилла будет пустой, шайка послала туда для наблюдения двух человек — тех, что сменяли друг друга. С другой стороны, я знаю, кто такой Мимиль, и у меня есть его адрес.

— В таком случае…

Казалось, следователь хотел сказать, что дело в шляпе, однако Мегрэ был настроен менее оптимистично.

— Если это та шайка, о которой я подумал… — начал он. — Вот уже два года происходят ограбления богатых вилл в то время, когда их хозяева оказываются в Париже. Почти всегда воры забирают картины и ценные безделушки. В Тессанкуре они не взяли два полотна, которые были копиями, что наводит на мысль о…

— Знатоках.

— Одном, во всяком случае.

— Что же вас беспокоит?

— Эти люди до сих пор не убивали. Это не в их стиле.

— Однако то, что случилось вчера вечером…

— Предположим, они заподозрили, что магнитофон был включен. Им не составляло труда выйти вслед за Антуаном Батийлем, к примеру, вдвоем. Когда они оказались в пустынном месте, вроде улицы Попенкур, им оставалось лишь наброситься на него и отнять магнитофон.

— Это верно, — невесело вздохнул следователь.

— Такие грабители убивают редко, только когда их положение становится отчаянным. Эти работают уже два года, и мы не можем их поймать. Мы понятия не имеем, как они сбывают картины и предметы искусства. Тут нужна хорошая голова, человек, который разбирается в живописи, имеет связи, дает наводку, распределяет обязанности и, быть может, даже сам принимает участие в ограблении. Такой человек, увы, существует, и он не дал бы сообщникам пойти на убийство.

— Тогда что же вы думаете обо всем этом?

— Пока ничего не думаю. Действую наощупь. И, разумеется, иду по следу. Двое моих инспекторов наблюдают за лавкой рамочного мастера по прозвищу Мимиль. Третий роется в делах в поисках человека тридцати пяти лет с густыми темными бровями.

— Держите меня в курсе, ладно?

— Как только что-то прояснится…

Можно ли полагаться на свидетельство Джино Пальятти? Неаполитанец утверждает, что убийца ударил несколько раз, прошел немного вперед, потом вернулся и нанес еще удара три. Это не вяжется с версией о полупрофессионале, тем более что он в конечном итоге не забрал магнитофон.

Жанвье оставил донесение о визите к женщине, которая стояла у окна на втором этаже.

«Вдова Эспарбес, семьдесят два года. Живет одна в трехкомнатной квартире с кухней уже десять лет. Муж был служащим. Получает пенсию, живет комфортабельно, но без роскоши.

Очень нервна и утверждает, что спит чрезвычайно мало; всякий раз, когда просыпается, подходит к окну и прислоняется лбом к стеклу.

— Старушечья причуда, господин инспектор.

— Что вы видели вчера вечером? Прошу вас побольше подробностей, даже если они кажутся вам несущественными.

— Я еще не приготовилась ко сну. В десять, как обычно, послушала по радио новости. Потом выключила приемник и встала у окна. Давно уже я не видела такого дождя; он мне напомнил прошлое… Впрочем, неважно… Чуть раньше половины одиннадцатого из маленького кафе напротив вышел молодой человек; на животе у него висело что-то вроде большого фотоаппарата. Я даже немного удивилась. Почти сразу же я увидела другого молодого человека…

— Вы говорите, молодого?

— Да, он тоже мне показался молодым. Пониже первого, чуть плотнее, но не намного. Я не заметила, откуда он появился. Несколько быстрых и, видимо, бесшумных шагов, и он, оказавшись позади первого, стал наносить ему удары. Я даже хотела открыть окно и крикнуть, чтобы он перестал, хотя это ни к чему бы не привело. Жертва была уже на земле. Тогда убийца наклонился, поднял за волосы голову лежащего и осмотрел ее.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно. Уличный фонарь недалеко, и я даже смутно различила черты лица…

— Продолжайте.

— Он пошел прочь. Потом вернулся, словно что-то забыл. Метрах в пятидесяти шли под зонтом Пальятти. Человек ударил лежавшего на земле еще раза три и убежал.

— Он завернул за угол, на улицу Шмен-Вер?

— Да. Потом подошли Пальятти. Остальное вы знаете. Я узнала доктора Пардона; кто был с ним, не знаю.

— Сможете узнать нападавшего?

— Не уверена… Лицо — нет. Только по фигуре…

— И вы уверяете, что он был молод?

— На мой взгляд, ему не больше тридцати.

— Волосы длинные?

— Нет.

— Усы, бакенбарды?

— Нет, я заметила бы.

— Он сильно промок? Как будто шел под дождем или только что вышел из дома?

— Они оба промокли. В такой ливень достаточно нескольких минут, чтобы промокнуть насквозь.

— Шляпа?

— Была… Темная, возможно коричневая.

— Большое спасибо.

— Я рассказала вам все, что знаю, но прошу вас, сделайте так, чтобы мое имя не упоминали в газете. У меня есть племянники; они выбились в люди, и им будет неприятно узнать, что я живу здесь».

Зазвонил телефон. Мегрэ узнал голос Пардона.

— Это вы, Мегрэ?.. Не помешал?.. Не ожидал застать вас в кабинете. Я позволил себе позвонить вам, чтобы узнать, нет ли новостей.

— Идем по следу, только неизвестно, по верному ли. Вскрытие подтвердило ваш диагноз. Смертельным был один удар, пробивший правое легкое.

— Считаете, что это убийство с целью ограбления?

— Не знаю. Нынче на улицах бродяг и пьяниц немного. Драки не было. В двух местах, где пострадавший побывал до Жюля, он ни с кем не ссорился.

— Благодарю. Я, понимаете ли, считаю себя немного причастным к этому делу. А теперь за работу! У меня в приемной одиннадцать пациентов.

— Удачи!

Мегрэ уселся в кресло, выбрал на письменном столе трубку и набил ее; взгляд у него был туманный, как пейзаж за окном.

Глава 3

Около половины шестого позвонил Люкас.

— Я подумал, что вы не прочь были бы получить от меня первое донесение, шеф. Я в маленьком баре прямо напротив магазина рамочника. Его зовут Эмиль Браншю. На улице Фобур-Сент-Антуан обосновался года два назад. Приехал вроде бы из Марселя, но это не проверено. Говорят, был там женат, потом не то просто разошелся, не то развелся. Живет один. Квартиру убирает старуха соседка, питается он большей частью в ресторанчике для завсегдатаев. У него есть машина, зеленый «рено», — он держит ее в ближайшем дворе. По вечерам уходит, возвращается довольно скоро, часто с девушками, каждый раз с новой. Девушки не из тех, каких можно встретить в этом квартале или в кабачках на улице Лапп. Похожи на манекенщиц, в вечерних туалетах и меховых манто. Это вас интересует?

— Конечно. Продолжай.

Люкас работал с Мегрэ дольше других сотрудников, и комиссар иногда обращался к нему на «ты». Он тыкал и Лапуэнту, который пришел в полицию совсем молодым и напоминал тогда серьезного мальчика.

— В лавке побывало трое посетителей — двое мужчин и женщина. Женщина купила двухстороннее зеркало, с одной стороны увеличительное: Браншю торгует и зеркалами. Один из мужчин принес оправить крупный фотоснимок и долго обсуждал заказ. Третий вышел с холстом в раме. Я смог разглядеть картину, потому что мужчина подошел с ней к застекленной двери. Это пейзаж с рекой, работа любительская.

— Он звонил по телефону?

— С моего места хорошо виден аппарат на прилавке: он им не пользовался. Зато когда мимо проходил мальчишка-газетчик, вышел и купил две газеты.

— Лапуэнт там?

— Сейчас нет. Задняя дверь выходит во двор и переулок, каких много в квартале. Учитывая, что у рамочника есть машина, Лапуэнт посчитал, что будет неплохо, если Лурти и Неве, которые нас сменят, тоже приедут на машине.

— Понятно. Благодарю, старина.

Жанвье принес десятка полтора фотографий мужчин лет тридцати пяти с темными волосами и густыми бровями.

— Это все, что я нашел, шеф. Я вам больше не нужен? Сегодня день рождения у одного из моих ребятишек и…

— Поздравь его от меня.

Мегрэ зашел в инспекторскую, увидел Лурти и посоветовал отправляться на улицу Фобур-Сент-Антуан на машине.

— А где Неве?

— Где-то здесь. Сейчас придет.

Больше на Набережной Мегрэ делать было нечего. С фотоснимками в кармане он спустился во двор, прошел через подворотню, приветственно махнул рукой дежурному и направился к бульвару Пале, где поймал такси. Он не был в плохом настроении, но и не радовался. Расследование он вел, можно сказать, неуверенно, словно с самого начала совершил ошибку, и беспрестанно возвращался к сцене, разыгравшейся под проливным дождем на темной улице Попенкур.

Молодой Батийль выходит из полутемного бистро, где четверо играют в карты. Вдалеке — чета Пальятти под зонтиком. Г-жа Эспарбес у окна. Внезапно появляется человек лет тридцати с лишним. Никто не знает, ждал он Батийля у какой-нибудь двери или шел за ним по улице. Человек броском преодолевает несколько метров и наносит удар — раз, другой, третий. Слышит шаги бакалейщика и его жены, которые находятся метрах в пятидесяти. Доходит до угла улицы Шмен-Вер и вдруг возвращается. Почему он наклонился над раненым? Только для того, чтобы приподнять ему голову? Почему не попробовал нащупать пульс, проверить, жив ли Антуан? Нет, мужчина смотрит ему в лицо. Чтобы убедиться, что это именно тот, на кого он хотел напасть? Дальше что-то не так. Зачем он еще трижды бьет ножом простертого на земле человека?

Этот фильм Мегрэ снова и снова прокручивал в голове, словно в надежде на внезапное прозрение.

— Площадь Бастилии, — бросил он шоферу.

Владелец кафе «Друзья» с зачесанными на лысину волосами все еще сидел за кассой. Взгляды их встретились; хозяин кафе смотрел равнодушно. Мегрэ сел не в большом зале, а спустился вниз, где и занял место за столиком. Народу было больше, чем утром. Наступило время аперитива. Подошедший официант был уже менее любезен.

— Кружку пива, — заказал Мегрэ и протянул пачку снимков. — Взгляните, не узнаете ли вы здесь кого-нибудь.

— Но я занят…

— Много времени это у вас не отнимет.

Скорее всего, днем хозяин поговорил с ним, когда увидел, как Мегрэ после долгого отсутствия поднялся снизу.

Официант, поколебавшись, взял фотографии.

— Лучше посмотрю их где-нибудь в уголке. — Вернулся он почти сразу и протянул пачку Мегрэ.

— Не узнал никого.

Это прозвучало искренне. Официант ушел за пивом. Комиссару оставалось лишь пойти домой обедать. Он не спеша выпил пиво, поднялся по лестнице и увидел прямо перед собой сидящего за столиком Лапуэнта. Лапуэнт тоже его заметил, но виду не подал. Похоже, где-то в кафе сидел Эмиль Браншю, и комиссар не стал разглядывать посетителей. Он прошел метров двести и очутился дома, где разносился запах тушеной макрели. Г-жа Мегрэ готовила ее на медленном огне, с белым вином и горчицей. Она сразу же поняла, что муж недоволен ходом расследования, и ни о чем спрашивать не стала. Только сидя за столом, поинтересовалась:

— Ты не смотрел телевизор?

Это стало уже привычкой, манией.

— В семичасовых известиях много говорили про Антуана Батийля. Взяли в Сорбонне интервью у его приятелей.

— И что же они сказали о нем?

— Что он был хороший парень, не выпячивался, даже немного стеснялся, что он из такой известной семьи. Обожал магнитофоны и все ждал, когда ему пришлют из Японии миниатюрный аппарат, умещающийся на ладони.

— И все?

— Попытались расспросить его сестру. Та отвечала кратко: «Мне нечего сказать». — «Где вы были той ночью?» — «В Сен-Жермен-де-Пре». — «Вы были дружны с братом?» — «Он не лез в мои дела, а я в его».

Журналисты вынюхивали повсюду: на улице Попенкур, набережной Анжу, в Сорбонне. Делу они дали название «Одержимый с улицы Попенкур». Подчеркивали количество нанесенных ударов. Семь за два приема! Убийца вернулся назад, чтобы ударить снова, словно ему показалось, что жертва еще жива.

«Не наводит ли это на мысль о мести? — вопрошал один из репортеров. — Если бы семь ударов ножом были нанесены подряд, можно было бы говорить о более или менее бессознательной вспышке ярости. Большое число ударов — это всегда производит сильное впечатление на присяжных — чаще всего свидетельствует о том, что преступник себя не контролировал. Убийца же Батийля прекратил наносить удары, стал удаляться прочь, а потом спокойно вернулся, чтобы ударить еще трижды».

В одной из газет статья заканчивалась так: «Играет ли в этом деле какую-то роль магнитофон? Нам известно, что полиция придает ему определенное значение, однако на набережной Орфевр эту тему замалчивают».

В половине девятого зазвонил телефон.

— Это Неве, шеф. Люкас наказал держать вас в курсе…

— Где вы?

— В маленьком баре напротив лавки рамочника. Перед тем как мы с Лурти приехали, Эмиль Браншю запер лавку и отправился на площадь Бастилии выпить аперитив. Проходя мимо кассы, поздоровался с хозяином; тот ответил ему как завсегдатаю. Он ни с кем не разговаривал, читал принесенные с собой газеты. Лапуэнт был…

— Я его видел.

— Ясно. А вы знаете, что обедал он в скромном ресторане, где у него в ячейке своя салфетка и где его зовут господин Эмиль?

— Этого я не знал.

— Лапуэнт говорит, что он там тоже хорошо поел, кажется, сосисок…

— Дальше.

— Браншю вернулся к себе, закрыл ставни, завесил стеклянную дверь деревянным щитом. Через щели в ставнях виден слабый свет, Лурти наблюдает за двором.

— Вы с машиной?

— Стоит в нескольких метрах отсюда.

По первой программе неистовствовали певцы и певицы. Мегрэ этого терпеть не мог. По второй шел старый американский фильм с Гарри Купером; комиссар с женой стали его смотреть. Фильм кончился без четверти одиннадцать; Мегрэ чистил зубы, когда снова зазвонил телефон. На этот раз звонил Лурти.

— Где вы? — осведомился комиссар.

— На улице Фонтен. Около половины одиннадцатого Браншю вышел и направился во двор к машине. Мы с Неве сели в свою…

— Он не заметил, что вы за ним следите?

— Не думаю. Приехал прямо сюда, словно бывает здесь уже давно, поставил машину и вошел в «Розовый кролик».

— Это что еще такое?

— Кабачок со стриптизом. Швейцар поздоровался с ним, как со старым знакомым. Мы с Неве тоже вошли — здесь ни на кого не обращают внимания. Неве даже сделал вид, что он малость навеселе.

В этом был весь Неве, в каждое задание он привносил что-то свое. Любил изменять внешность, не упуская при этом ни малейшей детали.