- Не лучше ли тебе отдохнуть?
Жиль покачал головой. Он должен кончить то, что начал. Завтра у него, пожалуй, уже не хватит решимости.
- Доброй ночи. Жиль! - покорно вздохнула Алиса.
- Доброй ночи!
Жиль навряд ли слышал, как вошла служанка, которая поставила на бюро чашку бульона и кусок холодной говядины, но посмотрел на нее так, что, выходя из комнаты, она спрашивала себя, узнал ли ее хозяин.
Теперь он перебелит составленные им документы...
Господин прокурор,
Имею честь довести до вашего сведения...
В три часа утра Жиль запечатал письмо в большой желтый конверт. Готовы были и другие письма: Плантелю, Раулю Бабену, Эрвино, бывшему министру, а ныне сенатору Пену-Рато и еще разным людям.
Он выпил остывший бульон. Съел без хлеба ломоть мяса, отдававший тем же привкусом крови, который был у него во рту вчера утром, когда Боб избил его.
Все кончено. Делать ему больше нечего.
Ему и в голову не пришло спуститься к жене и улечься рядом с ней в спальне, которую Алиса обставила по своему вкусу и в которой Жиль чувствовал себя тем более чужим, чем сильнее преображалась комната.
Он снова набрал имя \"Мари\", спрятал все бумаги в сейф, сбил шифр и прошел в комнату, где жил до женитьбы.
Жиль раздвинул занавески. А ведь он знал, что у тетки темно.
В лунном свете четко вырисовывались ребра крыш, поверхность их напоминала пустыню, и мостовая казалась иссера-белой.
Фотографии по-прежнему стояли на черном мраморном камине.
На одной из них отец Жиля во фраке, со скрипкой в руке, словно кланялся восхищенной публике. Он был очень красив: тонкие черты бледного лица, острые усы.
Таким он выступал в том венском кафе с тяжелой позолотой и пухленькими амурчиками.
А вернувшись домой, писал: \"Дорогой Октав...\" Бедный папа! - вздохнул Жиль.
И перевел взгляд на портрет матери. Это была одна из тех плохо отпечатанных открыток, которыми торгуют в антрактах циркачи и артисты мюзик-холла. На матери был памятный Жилю сценический костюм - розовое, облегающее бедра и голени трико оттенка тающей конфеты.
Вид матери в этом наряде неизменно шокировал Жиля. Сейчас он тоже отвел глаза.
- Прости, мама.
За что его прощать? Он сделал лишь то, что считает своим долгом. И все-таки Жиль чувствовал себя виноватым перед ними всеми - перед Мовуазенами, включая даже дядю, перед матерью, на сестру которой он начинает атаку.
По комнате незримо скользила легкая тень, как в ту ночь, когда Колетта бесшумно вошла к Жилю, чтобы унести ключ от сейфа.
Сегодня она ночует в тюрьме. Ради нее...
Потом она уедет. Уедет с другим, с Соваже, а Жиль...
Заснул он не раздеваясь и, как в детстве, до утра терзался кошмарами. Раз даже проснулся весь в поту, сел на кровати с ощущением, что кричал во сне, и напряг слух, словно пытаясь расслышать в тишине безлюдного дома эхо собственного голоса.
В девять утра Жиль, бодрый, хотя и бледный, позвал Ренке к себе в кабинет. Перед ним лежала пачка писем.
- Не будете ли добры разнести их, месье Ренке?
Затем Жиль пошел в гараж, где не спеша обменялся несколькими фразами с тестем.
Рабочие и служащие украдкой наблюдали за ним: в утренних газетах появилось сообщение об аресте Ко-летты Мовуазен. Содержались в них и намеки на сцену, разыгравшуюся накануне между Бобом и Жилем \"в \"Кафе де ла Пе\".
В одиннадцать Жиль вошел в \"Лотарингский бар\". По серьезности Бабена он понял, что тот уже получил его письма. Однако судовладелец не выказал ни малей-, шего недоброжелательства. Напротив, в глазах его читалось нечто вроде почтительности, и он первым встал с места, подошел к стоике, подал молодому человеку руку.
Им больше не было нужды в многословных объяснениях.
- Может быть, вы и правы, месье Жиль. Я только не уверен, хорошо ли вы представляете себе, какие силы привели в действие. Вы не знаете Жерардины. Она так просто не сдастся
Чуть позже за окном магазина Жиль увидел тетку, и она на секунду повернула, голову в его сторону.
Больше его не останавливали ни колебания, ни угрызения совести. Войдя во Дворец правосудия, он уже не заплутался, как накануне, в лабиринте лестниц и коридоров.
- Попрошу доложить обо мне прокурору. Полагаю, что он меня ждет.
В три часа пополудни вышел экстренный выпуск \"Монитора\", улицы и набережные огласились выкриками газетчиков, люди начали собираться группами, у дверей магазинов замахали руками спорщики.
Неожиданный поворот дела об отравлении. Жиль Мовуазен, наследник своего дяди, выступает в роли обвинителя!
Освободят ли Колетту Мовуазен?
- Почему ты не сказал мне, Жиль?
А почему он должен был сказать об этом Алисе?
- Это правда, что тетушку Элуа посадят? Ты считаешь, что твоего дядю отравила она? Кстати, тебе много раз звонили.
- Знаю.
- И дважды заходил Плантель
- Знаю.
- А-а! - разочарованно протянула Алиса. Но тут же перескочила на другую тему:
- Я велела продолжать ремонт в гостиной и спальне.
- Тебе виднее.
- За что ты злишься на меня, Жиль? Можно подумать, что ты меня разлюбил.
- Полно! Уверяю тебя, ничто не изменилось... Кажется, подъехала машина. Звонят. Это, конечно, Плантель. Скажи, пожалуйста, Марте, чтобы его провели в кабинет.
Внешне судовладелец остался прежним: как всегда элегантно одетый, он старался держаться уверенно, непринужденно пошел навстречу Жилю, протянул руку.
- Добрый день, Жиль! Я заезжал уже два раза и... Жиль не подал руки и ограничился тем, что предложил:
- Садитесь, месье Плантель.
- Курить можно?
- Прошу вас.
Сквозь открытое окно от грузовиков, выстроившихся у решетки, тянуло отработанным бензином.
- Мне нет нужды говорить вам...- начал Плантель, несколько раз положив то правую ногу на левую, то левую на правую.
Жиль разглядывал его начищенные до зеркального блеска ботинки.
- Вам нет нужды говорить со мною вообще, месье Плантель. Письмо мое вы получили, следовательно, в курсе дела.
- Жерардина звонила мне и...
- Я тоже с нею виделся.
- Я тщетно пытался ее уговорить не...
- Не сомневаюсь, что вы дали ей разумный совет, месье Плантель. К сожалению, моя тетка не слушает никаких доводов. А так как совершенно необходимо, чтобы Колетта была освобождена и признана невиновной...
Плантель, выбитый из седла, остолбенело поглядывал на этого мальчика, который еще так недавно умел лишь робко лепетать, а теперь с грозной невозмутимостью вел речь о предании суду сестры своей матери.
- Вы напрасно трудились приезжать,- продолжал Жиль с почти нечеловеческим хладнокровием.- Я и без этого знаю, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы Колетта и доктор Соваже были признаны невиновными. Не так ли?
- Но... Поскольку они действительно невиновны, я, разумеется...
Серая коленкоровая папка лежала на столе. Судовладелец заметил ее и запнулся.
- Что касается...
- \"Акулы\" и смерти юного Жана Агадиля... - с безжалостным спокойствием продолжал Жиль.
- Клянусь вам, если бы мы могли предвидеть...
- Это не имеет значения, месье Плантель. Сделанного не воротишь, правда?.. Его матушка, кажется, торгует сардинами на углу улицы Дю Пале?
- Я готов...
- Не сомневаюсь. Позднее, когда все встанет на свое место, не исключено, что я раскрою в вашем присутствии эту папку и мы с вами сожжем некоторые документы.
Жиль поднялся.
- А сейчас, месье Плантель, я очень занят и...
- Извините, что побеспокоил. Я считал своим долгом лично уверить вас, что сделаю все... Кстати, вчера вечером у меня был Пену-Рато. Он готов лично нанести вам визит.
- Это лишнее.
- По всей видимости, он целиком согласен с вами. Человеку столь высокого положения очень нелегко...
- Быть обвиненным в присвоении наследства? - Жиль небрежно раскрыл папку и положил руку на дело, помеченное фамилией сенатора. - Тем не менее его племянница, которую он насильно продержал четыре года в лечебнице и которая в самом деле сошла там с ума...
Мальчишки, высыпав из школы, затеяли игру в шары и с оглушительными воплями гонялись по тротуару.
- До свиданья, месье Плантель!
- До свиданья, месье Жиль! Еще раз, поверьте...
- Верю, месье Плантель.
Жиль закрыл дверь за элегантным судовладельцем и отпер другую - в дядин кабинет.
- Входите, месье Ренке. У нас с вами есть над чем поработать.
VII
- Вы дадите мне еще две минутки, милый Жиль? Извините меня - я сама понимаю, что несносна.
Жиль не улыбался. Он сидел за рулем и наблюдал, как его теща, вся в светлом, устремляется в кондитерскую и, жестикулируя, мечется по магазину. Он представлял себе, как она с энергией, переполняющей ее всякий раз, когда она ездит с зятем, взывает: \"Поскорее, мадемуазель! Зять ждет меня в машине. А он так занят!..\"
Достойнейшая мадам Лепар! Именно ее больше всех преобразило замужество дочери. С тех пор как ей наняли служанку и у нее появилась возможность почти каждый день бывать на людях, она стала уделять много внимания туалетам, отчего ее маленькая фигурка казалась еще более пухленькой, мягкой и розовой.
Она уже спешила назад в сопровождении молоденькой продавщицы, нагруженной коробками пирожных.
- Положите вот сюда, мадемуазель. Благодарю... Боже мой, Жиль, Алиса до сих пор не вышла? Вечно она копается! Неужели ей не понятно, что вы ждете на самом солнцепеке.
Эспри Лепар тоже не преминул воспользоваться опозданием дочери: он зашел в табачную лавочку и сейчас выбирал себе трубку, следя за машиной через стекло витрины.
Был троицын день, и находились они на главной улице Руайана.
Когда-то, во время скитальческой жизни с родителями, Жиль знал о церковных праздниках лишь понаслышке да еще потому, что в такие дни давалось два представления. Однако, после того как накануне дня поминовения он высадился в Ла-Рошели, эти праздники приобрели для него особый смысл: они как бы стали вехами, обозначавшими различные этапы его жизни.
Прежде всего Рождество, бесснежное, приглушенное туманами Рождество под приморской сосной, которую Алиса прозвала \"нашим зонтиком\". В шесть вечера он сидел под нею с Алисой, которая всем телом прижималась к нему и чуть не отморозила себе нос. В восемь завернул к Элуа и прошел через благоухающий магазин: тетка пригласила его встретить праздник в семейном кругу. Луиза играла на рояле. В полночь все расцеловались, и у Жиля до утра отдавало во рту гусиной печенкой и шампанским.
Чтобы не так остро ощущать свое одиночество, Ко-летта провела ночь у матери, и, возвращаясь домой по предрассветному городу, где, распевая, бродили запоздалые гуляки, Жиль сделал крюк, чтобы хоть на мгновение оказаться поближе к тетке и увидеть темные окна домика на улице Эвеко.
Новый год... Скованный строгим костюмом и стесняясь своей длинной нескладной фигуры, Жиль заехал с визитом к Плантелям и снова пил портвейн в курительной, где пахло кожей.
Алиса вручила ему платок, который сама вышила, а он даже не догадался ее отдарить. Он просто не знал, что так полагается. Его родители не делали друг другу подарков.
С тех пор жизнь в особняке на набережной Урсулинок очень изменилась. Алиса обставила спальню и гостиную на свой вкус.
- Не провести ли нам Пасху в Париже? - предложила она. - Ты ведь никогда там не бывал. Это тебя развлечет.
Они поехали на машине. На этот раз - вдвоем. Остановились в большом отеле на улице Риволи.
В первый же вечер Жиль отправился взглянуть на маленькую гостиницу за цирком Медрано, в которой он родился. Парижане волнами затопляли вокзалы, растекаясь по окрестностям и провинции. Улицы пустели. Магазины были закрыты, и от Пасхи у Жиля осталось лишь воспоминание о нескончаемом хождении по солнечным тротуарам. Еще два дня, проведенные ими в столице, целиком ушли на беготню по магазинам, где Алиса каждую минуту устремляла на него умоляющий взгляд:
- Можно?..
Она обезумела от радости. Покупала, не спрашивая о цене. Возвращаясь в отель, они всякий раз находили у себя в номере новые картонки, присланные в их отсутствие.
Теперь наступила Троица.
- У меня к тебе просьба, Жиль. Впрочем, если имеешь хоть что-нибудь против, скажи откровенно. Я знаю, что мама была бы счастлива провести с нами два дня в Руайане.
Мадам Лепар заказала себе шикарный английский костюм и светлую шляпу, облазила все магазины в поисках подходящей обуви и больше не спускала с Жиля благодарных глаз.
Что бы ни предлагала дочь - заглянуть в казино или прокатиться по окрестностям, она укоризненно восклицала:
- Довольно, Алиса! Пусть решает Жиль. Мадам Лепар испытывала потребность ежеминутно называть зятя по имени.
- Здешний пляж - самый красивый во Франции, правда, Жиль?.. Жиль, что вы думаете о...
Эспри Лепар, напротив, держался еще более скромно, чем раньше: он не забыл, что состоит у Мовуазена на службе, и не признавал никаких костюмов, кроме черного с черным же галстуком и туго накрахмаленной манишкой.
Наконец Алиса вышла и уселась рядом с мужем.
- Я очень долго?
- Нет.
Тесть с тещей расположились на заднем сиденье. Алиса заметила подле матери белые пакеты.
- Так и знала! Куда мама ни приедет, обязательно накупит пирожных для всех соседок!
Алиса была, однако, чем-то озабочена. То и дело поглядывала украдкой на мужа, который осторожно вел машину по шоссе, забитому в этот день нескончаемым потоком автомобилей.
- Не надо ему надоедать, - уже не раз втолковывала ей мадам Лепар. У него хватает забот. Пока эта история не кончилась...
Тремя неделями раньше состоялось постановление о прекращении дела доктора Соваже за полным отсутствием улик. Он тут же уехал из Ла-Рошели и обосновался в Фонтене-ле-Конт, где один врач уступил ему свою практику, а еще через два дня туда перебралась Колетта.
Они с Жилем даже не попрощались. Колетта по-прежнему пребывала в лихорадочном состоянии, словно ничто еще окончательно не решилось и все, как в воздухе, витает в некой неопределенности.
- Поймите, Жиль, я не могу оставить его одного после таких переживаний. Ему будет нелегко прийти в себя - он ведь тяжелый неврастеник.
- Конечно, тетя.
- На вашей машине вы к нам за час доберетесь.
- Конечно.
С тех пор комната в конце левого флигеля пустовала. Домик на улице Эвеко тоже опустел: Колетта взяла мать с собой, и мадам Ренке последовала за ними...
- Не забудь, Алиса: он - мужчина, на нем заботы и ответственность, которых ты не знаешь. На твоем месте я боялась бы куда больше, если бы у моего мужа не было работы.
Мадам Лепар говорила так потому, что ровно в восемь утра Жиль поднимался к себе в кабинет, куда, как большой верный пес по пятам хозяина, немедленно отправлялся и Ренке.
Жизнь в доме пошла на семейный лад. Вместо мадам Ренке Алиса наняла другую кухарку. В легком утреннем туалете, как всегда чуточку слишком ярком, она ходила с нею на рынок, заглядывала в магазины.
Потом занималась домом. Она уже подумывала о переделке первого этажа. Заговаривала об этом с Жилем, но тот неизменно отвечал:
- Хорошо, дорогая. Делай как знаешь.
Лишь бы она не трогала его личных владений - третьего этажа!..
Странные это были недели. Весна, какой Жиль никогда прежде не видел. Камни, теплеющие под ногами по мере того, как поднимается солнце; истома, которая вдруг овладевает всем вашим существом, пробуждая желание ни о чем не думать и медленно раствориться в природе...
Завтра в уголовном суде начинается процесс. Сегодня утром здесь, в Руайане, Жиль прочел развернутый отчет о деле Мовуазена: признание прокуратурой полной невиновности Колетты, арест Жерардины Элуа и, наконец, история с пресловутым бидоном крысиного яда.
Неужели все это время люди жили обычной жизнью? Прилив сменялся отливом, суда вереницей тянулись по фарватеру в открытое море, куттеры и шхуны под синими парусами выходили на лов сардин, и на улицах, где, повинуясь бегу часов, непрерывно менялись границы света и тени, шла торговля сверкающей на солнце рыбой...
Все эти дни за стеклянной дверью своего кабинета следователь с волосами ежиком не отрывался от листов дела. Комиссар, три инспектора и адвокаты не занимались ничем, кроме пресловутого бидона.
Реальность торжествующей весны столкнулась с иной, грубой и мерзкой реальностью, от которой, быть может, зависела жизнь женщины.
Жерардина Элуа ни на секунду не дрогнула. Она вошла в кабинет следователя, с презрительной улыбкой подняв голову, и, так же высоко держа ее, подчинилась формальностям, сопровождающим взятие под стражу.
Невзирая на страсти, обуревавшие публику, невзирая на всяческие трудности, она отказалась закрыть магазин, и обе ее дочери проводили там целые дни, помогая приказчикам.
Имел ли место донос? Жерардина полагала, что да.
- Когда комиссар с двумя инспекторами явился ко мне, я сразу поняла они знают, что ищут.
- На чем вы основываетесь, заявляя это?
- На том, что в противном случае они не сориентировались бы так легко в моем магазине, который завален разнообразными товарами. Если бы обыск делался, как они утверждают, лишь потому, что так положено, они потратили бы минимум час - да и то при самом поверхностном осмотре! прежде чем добрались бы до винтовой лестницы...
Это был самый темный закоулок во всем магазине, и хранили там поэтому что попало, в особенности не слишком аппетитные на вид товары - бутылки с машинным маслом, мешки с химикатами.
На одном из стеллажей, в частности, стояло десятка два красных бидонов с изображением черепа и костей и надписью: \"Крысомор Корню\". Бидоны были пятилитровые.
- И много вы продавали этого яда?
- Вам это известно не хуже, чем мне: вы же просмотрели мои счетные книги.
Нет, Жерардина продавала его не много. Это средство шло на дератизацию судов среднего тоннажа, где было бы слишком накладно применять современные методы.
- Приходилось вам торговать этим препаратом в розницу?
- Повторяю, вся моя отчетность у вас в руках.
- За последние месяцы вы продали восемь бидонов, из коих один капитану Юару?
- Возможно.
- Помните ли вы о посещении вашего магазина капитаном Юаром?
- Меня каждый день посещают с полдюжины владельцев рыболовных судов.
- Вы еще предложили ему гавану...
- В нашем ремесле это традиция.
- Гавану, которая, как и другие найденные у вас сигары, попала во Францию, минуя таможню.
- Я могла бы ответить, что это тоже традиция.
- Хорошенькая традиция!.. Капитан Юар, кажется, имел привычку, сделав заказ, походить по магазину и посмотреть товары, дабы удостовериться, что ничего не забыл?
- Большинство моих клиентов делают то же самое.
- Это было в июле?
- Не помню.
- То есть месяца через два после смерти Октава Мовуазена. Капитан Юар заглянул под лестницу и наткнулся на бидоны с крысомором. Он взял один из них, так как собирался очистить свое судно от заполонивших его крыс. Вынес бидон на середину помещения и попросил приписать его к заказу. Верно?
- Во всяком случае, возможно. Ну а если я спрошу вас, чем, например, вы занимались в четыре часа дня двадцать второго июля?..
- Прошу вас, не будем меняться ролями... В какой-то момент, когда товар взвешивали, капитан наклонился и приподнял бидон. \"Его открывали колпачка нет, - объявил он. - Я возьму другой\". Так он и сделал. Понимаете теперь, почему посещение капитаном Юаром вашего магазина в июле, - только не двадцать второго, а девятнадцатого, как это следует из ваших счетных книг и накладных, - приобретает такую важность? \"Крысомор Корню\", как именуется этот препарат, изготовляют на основе мышьяка. Мы установили дату поступления к вам двух последних ящиков. Это произошло в январе, в самом начале года. В розницу вы этим товаром не торговали; поэтому странно, что бидон оказался открыт, а жидкости в нем - меньше нормы.
- И где же этот бидон?
- Я понимаю, вы постарались, чтобы он исчез. Тем не менее показания капитана Юара достаточно убедительны...
Так этот красный бидон с черепом и костями стал ключевым эпизодом дела.
Вторник, 29 апреля.
- Раз его нет, значит, он продан.
Время: 18.02
- Как же в таком случае вы объясните полное отсутствие указаний на его продажу? Ведь отчетность-то у вас, мадам Элуа, в идеальном порядке, если не считать гаванских сигар и нескольких ящиков шестидесятивосьмиградусного перно, которое доставляют вам суда, заходящие на Канарские острова.
Рыжеволосый стоял на молу и чувствовал, как лучи заходящего солнца мягко согревают его. Тем временем тени от столбов уже вытянулись до самой воды. Вот и Черное море… Глупое название. Оно было прозрачным и синим, похожим на океан. На берегу, возле самой воды, сгрудились двухэтажные домики из глины и кирпича; их черепичные крыши были сейчас цвета расплавленной меди — почти как предзакатное солнце.
- Возможно, кто-нибудь из приказчиков... Я не всегда нахожусь в магазине.
Лодку он нашел без труда. Рыбный промысел был основным занятием местных жителей, но рыбаки оставались поразительно бедными, какой бы крупный улов ни приносили их сети. Всю свою жизнь они боролись за самое элементарное.
- Ваши приказчики допрошены.
И на этот раз ему попался не быстроходный океанский катер контрабандиста, а неуклюжая посудина для ловли сардин, сплошь покрытая коркой соли. Конечно, это не совсем то, что ему хотелось бы, но лучшего судна здесь было не найти.
Ох, уж этот бидон! Сколько часов ухлопано на повторный обыск в магазине и в доме, включая чердак! Сколько коварных вопросов задано персоналу, постоянным клиентам, даже соседям!
Например, парикмахеру, чье заведение с выкрашенным лиловым фасадом примыкает к дому Элуа.
На катере контрабандиста он дошел до Силиври, что в тридцати пяти милях западнее Константинополя… Или нет — теперь его, кажется, называют Стамбул. Рыжеволосый очень кстати вспомнил, что лет десять назад правительство поменяло название. Последнее время ему все чаще приходилось привыкать к новым картам, хотя старые имена так крепко сидели в памяти… Он причалил к пустынному берегу, спрыгнул со своим длинным футляром на сушу, а потом столкнул катер обратно в Мраморное море. Там он проплавает, пока его не заметят рыбаки или какое-нибудь проходящее судно, и тогда правительство затребует его вместе с телом мертвого Карлоса.
- Вы открываете свой салон очень рано. Работаете до ночи. Не случалось ли вам видеть утром, как ваша соседка или кто-нибудь из ее домочадцев направляются к берегу и что-то бросают в воду?
Хотя на двадцать миль вокруг здесь лежали сплошные болота, все же это была уже европейская часть Турции, и найти лошадь на ее южном берегу оказалось не намного сложнее, чем нанять лодку на северном. Правительства сменялись одно за другим, и никто не мог знать, чего завтра будут стоить сегодняшние деньги. Поэтому золото открывало любые двери, как магический ключ.
- Не припомню.
И вот он стоит уже на берегу Черного моря, постукивая пальцами по плоскому футляру в ожидании, когда его разбитая посудина наконец окончит заправку. Рыжеволосый с радостью поторопил бы владельца лодки, ведь времени оставалось уже до крайности мало, но это вряд ли помогло бы ему. Он знал, что таких людей нельзя торопить: они живут в своем естественном ритме, который гораздо медленнее его собственного.
- Удивило бы вас это?
Отсюда до дельты Дуная было двести пятьдесят миль на север, а там — еще столько же на запад до перевала Дину. Если бы не эта дурацкая война, он нанял бы самолет и давно был бы уже на месте.
- Нет. Так делают все, кто живет на набережной. Если у вас накопился мусор, а бачки уже увезли, то рядом гавань, и отлив избавляет вас от...
- Это было в июле... Постарайтесь припомнить.
Но что могло там случиться?.. Неужели на перевале идут бои? По радио ничего не говорили о войне в Румынии. Впрочем, это неважно. Что бы ни произошло, ему надо спешить. А он ведь чуть было не поверил, что все устроено уже навеки!..
- В июле мой салон закрыт: на летний сезон я открываю другой - в Фура.
Губы его скривились в грустной усмешке. Навеки… Уж он-то лучше всех знал, как мало в этом мире вещей, которые удалось бы сберечь от хода времени.
Самые убийственные для Жерардины показания, не понимая их важности, дал старый полуглухой кладовщик, служивший в торговом доме Элуа с четырнадцати лет.
- Бидон без колпачка? Да, я его приметил. Решил, что колпачок свалился во время перевозки. Я даже встряхнул бидон.
И все же оставалась еще надежда, что дело зашло не слишком далеко и можно успеть вернуть все на свои места.
- Жидкости не хватало?
- Да, хотя немного... Я понюхал. И еще подумал, что она почти не пахнет. Наверно, быстро испаряется.
- Значит, вы это заметили. Когда же?
- Летом, потому что в тот день Жозеф был еще в отпуске. А отпуск он всегда берет в июле.
Глава тринадцатая
- Дату не можете уточнить?
Застава.
- Нет... Потом в магазин вошел клиент, и я поставил бидон на место. Через несколько дней, взявшись за генеральную уборку, я вспомнил о бидоне...
Вторник, 29 апреля.
- А число не припоминаете?
Время: 17.52
- Погодите-ка... В гавани было полно яхт. Значит, это происходило во время регаты.
— Вы разве не видите, как он устал? — закричала Магда.
- Регата состоялась двадцать шестого июля. Продолжайте.
Страх ее куда-то исчез, и его место заняли гнев и возмущение.
- Я испугался, что бидон протекает, и решил показать его хозяйке. Пошел за ним, но на полке его не оказалось. Я подумал, что он продан...
— Мне плевать, даже если это его последний вздох, — бросил эсэсовский офицер, назвавшийся майором Кэмпфером. — Я хочу, чтобы он сейчас же рассказал мне все, что ему известно о замке.
Нравственной драмой, разыгравшейся между Жерардиной Элуа и старым Мовуазеном, никто не заинтересовался. Боба оставили на свободе, поскольку заявлений о подделке векселей не поступило.
Поездка от Кымпины до перевала была страшнее ночного кошмара. Их бесцеремонно затолкали в кузов грузовика и повезли под охраной двух грубых солдат. Двое других сели в кабину, Профессор узнал в них эсэсовцев и быстро объяснил Магде, чем они знамениты. Но даже без его объяснений она сразу почувствовала, насколько ей отвратительны эти люди: они обращались с ними, как с мусором. Солдаты не говорили по-румынски и вместо этого применяли язык пинков и подталкиваний с помощью стволов и прикладов своих автоматов. Но вскоре Магда заметила в них и еще что-то, кроме привычной жестокости тюремщиков, — какую-то озабоченность. Казалось, они очень рады оказаться подальше от перевала и им совсем неохота возвращаться назад.
- Теперь вам понятно, мадам, что означает пропажа бидона? Девятнадцатого июля он был еще на месте, под винтовой лестницей. Это подтверждают по меньшей мере два человека, чьи показания не внушают нам никаких сомнений. Эти люди - ваш кладовщик и капитан Юар - уверяют, что колпачок был сорван и жидкости не хватало. Не предполагая, что вас могут заподозрить в умерщвлении Октава Мовуазена, вы не сочли нужным избавиться от бидона, и он стоял на прежнем месте в магазине, который, как вы сами выразились, завален разнообразными товарами. А может быть, вы просто забыли о нем. Но капитан Юар поставил его перед вами, прибавив, что бидон открывали и он возьмет другой, и вы осознали опасность. Вот почему, как показывает один из ваших служащих, бидон через несколько дней исчез. Для этого вам потребовалось лишь пересечь набережную и бросить его в воду. Другие свидетели заверяют нас, что это обычное дело и что ваши действия не могли привлечь к себе внимания...
Переезд оказался особенно тяжелым для отца — ему было почти не по силам усидеть на узкой дощатой лавке посреди кузова грузовика, который нещадно трясся, кренился и подпрыгивал, с трудом одолевая дорогу, не предназначенную для такого транспорта. Каждый толчок вызывал нестерпимую боль во всем теле, и Магда беспомощно наблюдала, как он стискивает зубы и вытирает выступающий пот. Наконец, когда машина остановилась на мосту, ожидая, пока козья повозка уступит ей дорогу, Магда помогла отцу приподняться и пересесть в свое кресло. Она не видела, что происходит на дороге, но была уверена, что пока шофер без перерыва сигналит, машина не тронется и можно попытаться хоть немного облегчить его страдания. Потом ее задачей было удержать кресло-каталку на месте и при этом не упасть самой и не стукнуться о скамейку или низкий борт кузова. Конвоиры лишь усмехались, наблюдая за ее действиями, и не сделали ни малейшей попытки помочь. И когда они подъехали к замку, Магда была измучена не меньше, чем ее побледневший, задыхающийся от боли отец.
В течение многих недель Жиль из своего кабинета на набережной Урсулинок помогал тетке всеми средствами, бывшими в его распоряжении. Ему содействовал Ренке, который благодаря своим связям в полиции ухитрялся ежедневно осведомлять хозяина о ходе следствия.
Почти ежедневно, в одиннадцать утра, Мовуазен заглядывал в \"Лотарингский бар\". Но человек, который подходил к Бабену и молча пожимал ему руку, был уже не Жилем Мовуазеном, хотя и не стал Октавом.
Замок… Он изменился. Нет, выглядел он как и прежде, когда они здесь бывали, но едва машина миновала ворота, как в сумерках Магда сразу почувствовала какую-то ауру тревоги и страха. Перемена была даже в воздухе, который неприятным холодком ложился ей на шею и плечи.
И профессор это тоже заметил. Он приподнял голову и осмотрелся, как бы оценивая обстановку.
От дяди в нем появились известная тяжеловесность, немногословие и флер одиночества, окутывавший когда-то владельца особняка на набережной Урсулинок.
Солдаты во дворе сновали в какой-то спешке и суете, и их здесь оказалось два сорта — в серых мундирах и в черной форме СС. Двое в сером открыли кузов и жестом приказали спускаться, сразу же начав поторапливать.
Магда обратилась к ним по-немецки. Она понимала этот язык и довольно сносно на нем объяснялась:
- Виделись с ним?
Вместо ответа Бабен опускал веки.
— Он не может ходить, — кивнула она в сторону отца.
- Он все понял? Не пережмет?
И сейчас это было правдой — папа находился на грани обморока.
Иногда Жиль звонил Плантелю и даже сенатору Пену-Рато. Бывший министр - Жерардина не знала, что это делается по настоянию племянника,-лично взял на себя защиту вдовы Элуа.
Двое в сером без промедления забрались в грузовик, вынесли отца, кресло и все остальное, но по двору она повезла его уже сама. Следуя за солдатами, Магда чувствовала, как вокруг нее сгущаются тени.
Целыми часами Жиль приводил в порядок дела, подписывал чеки, уничтожал кое-какие документы, а порой приглашал к себе в кабинет на третьем этаже какого-нибудь торговца или промышленника, и тот уходил от него сияющим.
Почему же было не свезти в Руайан Алису и ее родителей? Их общество не мешало Жилю оставаться в одиночестве. Они ничего ему не сделали, а на мадам Лепар, когда она перед чаем входила в зал казино, было даже приятно смотреть-она вся светилась от горделивой радости.
— Здесь что-то случилось! — прошептала она отцу в самое ухо. — Ты это ЧУВСТВУЕШЬ?
- Ей-богу, Алиса, с таким мужем...
Он молча кивнул, и это было его ответом.
- Да, мама. Я понимаю. Он делает все, что я ни попрошу...
Магда вкатила кресло в двери первого этажа башни. Два немецких офицера уже ждали их там — один в сером, другой в черном. Оба стояли возле шаткого стола, стараясь держаться в свете единственной тусклой лампочки под потолком..
Знали бы они, как мало ему это стоит! Все это был чуждый, нисколько его не интересовавший мир.
- Почему ты не навестишь Колетту?
Наступающий вечер был на редкость холодным и тихим.
Рано. Он съездит к ней, но когда - там будет видно.
Они проехали Рошфор. Машина катилась прямо по шоссе, обгоняя вереницы вымотавшихся за Троицу велосипедистов. Мадам Лепар, с блаженной улыбкой восседавшая сзади, раскланивалась с теми, кто казался ей знакомым. Лепар посасывал свою новую трубку.
— Во-первых, — начал профессор на безупречном немецком в ответ на требование майора Кэмпфера немедленно дать ему всю информацию, — это строение не является замком. Собственно, замок, или главная сторожевая башня, как ее принято называть, была последним внутренним укреплением в более крупной крепости и часто — тем местом, где жил сам владелец с семьей. А это здание, — он обвел руками вокруг себя, — просто уникально. Я даже не знаю, как было бы правильнее его назвать. Оно построено с большим старанием и искусством, но предназначено лишь для того, чтобы быть обычным сторожевым постом, и при этом довольно незначительно по размерам. Ни один уважающий себя дворянин не стал бы строить для себя такой дом. Но тем не менее его всегда называли «замок» — наверное, просто из-за того, что нет другого, более подходящего слова. И я думаю, что это название ему все же подходит.
Почему рука Алисы украдкой легла на мужнее колено и так настойчиво сжала его? Жиль сделал вид, что ничего не замечает. Однако километров через десять - пятнадцать Алиса нагнулась к нему и шепнула:
- Жиль...
— Мне плевать на то, что вы думаете! — рявкнул майор. — Я хочу услышать то, что вы знаете! Историю этого места, легенды, связанные с ним, — все!
Он не повернул головы - ему надо следить за дорогой.
— А нельзя ли отложить до утра? — вмешалась вдруг Магда. — Мой отец смертельно устал, и ему трудно сейчас даже сосредоточиться. Может быть, когда он немного передохнет…
- Я должна поговорить с тобой, Жиль.
— Нет! Мы должны узнать все немедленно!
- Завтра,- как можно естественней отозвался он.
Магда перевела взгляд с белокурого офицера на более темного — полного капитана по фамилии Ворманн, который до сих пор еще ничего не сказал. Она взглянула в его глаза и увидела в них то же самое, что и в глазах остальных немцев, с которыми ей довелось столкнуться с тех пор, как они вышли из поезда. Теперь то, в чем раньше она еще сомневалась, стало совершенно ясным: эти люди чего-то очень боялись. Офицеры и рядовые — все они одинаково сильно испытывали страх.
Еще издалека они заметили, что террасы кафе черны от людей. Жиль взял в объезд и обогнул город. Машина остановилась у домика Лепаров на улице Журдана.
— Что вас конкретно интересует? — спросил отец. Наконец заговорил капитан Ворманн:
- Не зайдете на минутку? Нет? Ой, какая я глупая! Жиль, должно быть, так устал!
— Профессор Куза, мы пробыли здесь всего неделю и за это время потеряли уже восемь человек. — Майор неодобрительно посмотрел на него, но тот продолжал говорить, либо не замечая недовольства эсэсовца, либо просто игнорируя его. — Каждую ночь здесь совершалось по одному убийству, а вчера было перерезано сразу два горла.
Хотя и был праздник, Мовуазен поднялся к себе в кабинет.
Профессор собрался что-то ответить, и Магда стала молить Бога, чтобы он не сказал ничего такого, что могло бы рассердить этих немцев. Но, кажется, он тоже понимал это.
- Я мешаю, Жиль?
— Я не интересуюсь политикой и не знаю, какая группировка может тут действовать. Так что я вряд ли смогу вам помочь.
Алиса обвела глазами кабинет, где всегда чувствовала себя посторонней. Невозмутимо кивнув, Жиль взялся за телефон, она попятилась и вышла.
— Но мы больше не считаем, что здесь замешаны политические мотивы, — сказал капитан.
Еще несколько часов - и все кончится.
— Тогда что же? Кто?..
Телефон если и смолкал, то не больше чем на полчаса; порою Жиль подолгу ждал, не снимая руки с трубки.
Ответ был для Ворманна почти физической мукой:
- Ренке?
— Мы теперь даже не уверены, что об этом можно говорить «кто».
- Пока что все хорошо, хозяин. Сначала зал довольно сильно шумел. Тогда председательствующий пригрозил удалить публику, и все поуспокоились.
Наступила долгая пауза, и отец слегка приоткрыл рот. Магда знала, что это можно считать усмешкой, хотя лицо его сейчас больше походило на маску смерти.
Несколькими днями раньше Жиль сходил посмотреть зал, где слушаются уголовные дела. Сейчас там, наверно, все окна настежь - народу полно, жара невыносимая.