Жорж Сименон
Бывают люди, которым нельзя даже съездить по физиономии, — боишься, что увязнет кулак! Через три-четыре часа после того, как ему поручили дело с улицы Сен-Дени, Мегрэ совершенно выдохся. Таким комиссар бывал в самые свои дурные дни: исполненный отвращения, таящий про себя свои тяжелые мысли — ни один человек на набережной Орфевр не решался в такие минуты заговаривать с ним.
— Вызови мне такси! — буркнул он мальчишке-рассыльному.
И когда он следовал за «клиентом» по коридорам, по лестнице, по двору, по тротуару, и в самом деле казалось, будто комиссар держит ведомого пинцетом.
— Улица Сен-Дени, 27-бис.
Он подобрал полы пальто, чтобы случайно не коснуться своего спутника.
А тот, надо сказать, даже не имел прежде ни одной судимости. Его досье оставалось девственно чистым. Он занимался коммерцией. Это был мужчина лет сорока пяти, одетый прилично, хотя и без особого шика. Костюм, не слишком новый, был довольно хорошо пошит; серое ратиновое пальто носилось никак не более года.
Людей подобной внешности часто встречаешь в деловых кварталах, продают ли они электрические пылесосы или заключают договоры об оптовых поставках.
Его звали Эжен Лабри. Француз по крови, он родился в Каире или Порт-Саиде. Он был толстый. Темные глаза его блестели. Он явно заискивал перед комиссаром.
— Прошу вас, господин комиссар, проходите первым.
А Мегрэ бормотал сквозь зубы:
— Грязный тип!
Он предпочел бы возиться с одним из тех мальчишек, испорченных блатным романтизмом, которые в один прекрасный вечер «опускают» консьержку или грабят уличную торговку. Он с удовольствием обсудил бы детали последнего дела с настоящим взломщиком, досконально знающим свое ремесло и не чуждым профессиональной гордости…
Но перед ним был осведомитель, шпик, маленькая трусливая гадина — и человечек этот, лебезящий перед ним, почти ничем не отличался от обычного буржуа.
Перед ним был владелец особой книжной лавки на улице Сен-Дени — и это само по себе говорило о многом.
Книжная лавка, находившаяся между колбасным магазинчиком и парикмахерской, была закрыта, и Лабри открыл железную штору своим ключом. Помещение было узким и уходило вглубь, словно коридор. Витрина, шириной не более метра, использовалась на все сто: там располагалась полная коллекция книг с многообещающими заголовками, в кричащих обложках — такие книги заворачивают в целлофан, чтобы еще более подогреть любопытство.
Было пять часов вечера — в это же время накануне и разыгралась трагедия. Толпа запрудила тротуары, люди сновали взад и вперед, неся пакеты с продуктами, мчались мимо такси — и никто ни о чем не догадывался…
А Мегрэ закрыл дверь на цепочку, которая там оказалась, — подобные типы никогда не забывают об осторожности! — и пропустил вперед хозяина заведения.
— Покажи мне твой кабинет…
Он даже предпочел бы обращаться к этому типу на «вы»! А тот вел себя до такой степени угодливо, словно принимал одного из своих клиентов.
— Осторожно: лестница крутая…
В глубине, за прилавком, виднелась узкая лестница: такие бывают в маленьких бистро, где примитивные туалеты устроены прямо в подвалах.
— Простите, что приходится мне идти первому, — миндальничал Лабри.
Внизу висела красная портьера, а за этой портьерой находилась странного вида комнатушка: библиотека, если судить по полкам с книгами; будуар, если обратить внимание на диван, тоже красный, и огромное зеркало в глубине.
Рядом с портьерой, в густой тени, располагалась дверца, о существовании которой клиенты не подозревали, — Лабри привычным жестом толкнул ее и зажег свет.
— Видите: все очень просто, — сказал он извиняющимся тоном и улыбнулся гаденькой улыбочкой, расквасить которую у Мегрэ так и чесались руки.
И в самом деле все было очень просто. Типовой конторский стол из светлого дерева. Металлическая стойка для бумаг, выкрашенная зеленой краской. Справа — маленькая газовая плитка, чайник и чашки… Вешалка, лоханка для мытья рук…
Мегрэ был слишком высок и широк в плечах для этой тесной подвальной клетушки, служащей пороку, для этой ловушки, куда попадают захмелевшие искатели острых ощущений: шляпа его касалась потолка, дыхание спирало…
— Откуда ты подсматривал за тем, что происходит в соседней комнате?
Как продавец, что с готовностью показывает пользующиеся спросом книги, Лабри отодвинул висящий на стене календарь, за которым обнаружилось отверстие, выходящее в будуар, расположенный по соседству.
— Отсюда… Я выключал свет… Это отверстие выходит прямо на зеркало…
И Мегрэ вновь захотелось повторить то, что он твердил уже целый день: «Грязный тип»!
Мерзавец, что правда, то правда! Но мерзавец осторожный, вооруженный Уголовным кодексом и вступивший в некоторого рода союз с полицией. Особый подбор книг, соответствующим образом разрекламированных, привлекал в лавчонку на улице Сен-Дени любителей эротической литературы.
«Мадемуазель Эмильена сама покажет ценителям лучшие экземпляры» — обещали проспекты.
И в самом деле, мадемуазель Эмильена, продавщица, иногда спускалась в будуар с каким-нибудь солидным клиентом, чтобы показать ему редкое издание ценой в четыреста или пятьсот франков.
…А тем временем Лабри за своим глазком…
Трагедия тоже произошла очень просто. Два дня тому назад Лабри продал свое дело, обязавшись руководить им еще восемь дней до передачи новому владельцу.
«…Продавщица тоже, разумеется, поступает в распоряжение последнего…» — гласил контракт.
А накануне, в одиннадцать вечера, полицейские с удивлением заметили, что в лавке все еще горит свет.
Бригадир вошел, не встретил никого на первом этаже, спустился по лестнице, как это только что проделал Мегрэ, — и обнаружил в будуаре мертвую девушку.
Это была мадемуазель Эмильена, продавщица, которую должны были передать новому владельцу вместе со всем имуществом.
Лабри, жившего в маленькой квартирке на улице Мец, еще утром допросил окружной комиссар, и лавочник начал с того, что солгал.
— Около пяти часов, — заявил он, — я, как обычно, вскипятил чай на плитке. Мадемуазель Эмильена тоже зашла выпить чашечку. Поскольку у меня были дела в городе, я тотчас же ушел, поручив продавщице опустить штору… Я вполне доверял мадемуазель Эмильене, ведь она работала у меня уже четыре года…
А было очевидно, что в чашку чая, которую выпила мадемуазель Эмильена, был всыпан яд.
Окружной комиссар, работавший с Лабри до того, как появился Мегрэ, не удержался в рамках протокола, как то показывал кровоподтек на правом виске допрашиваемого. Через час он получил следующее признание:
— Это правда: около шести, закончив работать у себя в кабинете, я нашел продавщицу в будуаре — она лежала неподвижно… Я подумал, что девушка спит… И ушел, предполагая вернуться позже…
Это звучало почти правдоподобно, потому что судебно-медицинский эксперт приписывал смерть сильной дозе наркотиков.
— Значит, когда вы уходили, мадемуазель Эмильена была еще жива?
— Если б она умерла, я бы это заметил… Она была еще теплая…
— Вам не пришло в голову позвать врача?
— В нашей профессии лучше избегать огласки… Вы это знаете не хуже меня…
Последние слова он произнес особенным тоном, давая понять, что и он иногда бывает полезен, поставляя полиции определенного рода сведения.
Короче говоря, он оставил мадемуазель Эмильену, когда та была еще жива. Он заявил, что дела помешали ему вернуться на улицу Сен-Дени, а потом он забыл об инциденте и улегся спать.
Таковы были факты, которые Мегрэ, злобно скривив губы и покачивая массивной головой, беспрестанно пережевывал про себя, а тем временем жизнь на многолюдной улице Сен-Дени шла своим чередом, и в отвратительно пахнувшем, затхлом подвале Лабри строил из себя порядочного коммерсанта, который находится в ладу с законами своей страны и с собственной совестью.
— Клянусь вам: мне не в чем себя упрекнуть… Можете просмотреть все книги, какие я здесь держу… Обложки заманчивые, но в содержании нет ничего предосудительного… Именно поэтому, чтобы продавать их, мне нужна была проворная молодая девица… Понимаете?.. Когда клиенты спускались с ней сюда, они пытались распускать руки… Девушка их живо ставила на место и заставляла покупать дорогие издания…
Он еще и улыбался! Судя по его виду, негодяй находил девушку достаточно проворной!
— Если бы я дурно с ней обращался, она бы не проработала у меня целых четыре года… А чай я заваривал сам… Вечера такие долгие…
Особенно в этом затхлом кабинете, в этом подвале, где человек чувствовал себя напрочь оторванным от жизни!
— Догадываюсь, о чем вы думаете… Меня обвиняют в том, что я хотел убить Эмильену… Но прежде всего, мне в этом не было никакой выгоды: в контракте обозначено, что она вместе со всем имуществом переходит к новому владельцу… Мне пришлось бы уплатить изрядную неустойку, ибо покупатель заставил меня подписать множество бумаг… Судите сами!
Он излагал все это с добродушным видом, заговорщически подмигивая Мегрэ.
— К тому же как бы удалось мне ее отравить?.. Утром мне сказали, что, по мнению врача, она проглотила восемь таблеток снотворного… Вы когда-нибудь пили такие таблетки?.. Нет?.. А мне как-то раз пришлось… Они такие горькие, что их невозможно выпить незаметно…
— Как бы не так!..
Мегрэ не зря сказал «как бы не так»: у него на этот счет уже сложилось собственное мнение. Мадемуазель Эмильена, тело которой он видел в Институте судебной медицины, была болезненной молодой особой: именно ее бледность и привлекала клиентов. И Лабри, разыгрывая доброго папашу, мог под видом лекарства всучить ей смертельный яд.
— Уверяю вас: вы на ложном пути, господин комиссар! Если бы я дал ей снотворное, то устроил бы так, чтобы она заснула не у меня в магазине — чтобы никому и в голову не пришло беспокоить меня…
Он все продумал, проклятый пройдоха! Он заранее отводил всякое обвинение. Казалось даже, что он в некотором роде ведет собственное расследование…
— Какая мне от этого польза?
Да, какая польза? Мегрэ тоже задавал себе этот вопрос: он уже достаточно изучил этого мерзавца и понимал, что тот не станет трудиться просто так.
Мегрэ закурил трубку и принялся рыться в ящиках стола. Затем на стойке для документов обнаружил письма, подколотые в папочку, как и все прочие деловые бумаги. Но письма были любовные.
«Гранвиль, 6 августа.
Дорогой, Вот уже три дня я живу без тебя, возлюбленный мой, и не могу больше выдержать без твоего присутствия, без…»
Письмо занимало две страницы. В конце стояла подпись: «Твоя навсегда Эмильена».
Мегрэ смотрел на жирного коммерсанта, курил и старался держать себя в руках.
— Любовная драма? — спросил он наконец с жестокой иронией.
Лабри кокетливо усмехнулся:
— А почему бы и нет?
Как далеки они были от реального мира, от людей, здоровых телом и духом, что шагали по тротуару и дышали зимней прохладой там, наверху, над отдушиной, которая здесь служила окном!
Мегрэ посмотрел на отверстие, через которое можно было подглядывать за всем, что происходит в будуаре, потом на мерзкого типа — и у него снова зачесались кулаки.
— Не станешь ли ты меня уверять, будто она покончила с собой?
— Мне не было никакой пользы убивать ее и создавать себе неприятности, особенно сейчас, когда я собрался отойти от дел и жить в окрестностях Ниццы, где уже купил виллу…
Лабри не поддавался, не отступал ни на шаг, вернее, выскальзывал из рук, как какая-нибудь липкая гадина, и Мегрэ злился все больше и больше. При необходимости он мог поставить себя на место мальчишки, совершившего отчаянный, безрассудный поступок, мог осознать его побуждения, восстановить психологию. Он знал все секреты торговцев телом с Монмартра и торговцев мечтами с Монпарнаса.
В своем Париже он знал каждый закоулок, но никогда не спускался в такие вот подвалы, никогда не прижимался лицом к глазку, пробитому типом вроде Лабри. Теперь комиссар сожалел об этом.
— Подумайте хорошенько, и вы убедитесь, что я невиновен, что эта история мне только вредит…
Какие слова! Он говорил о преступлении, как о торговой сделке! Еще немного — и начал бы делать подсчеты!
— Чем больше я думаю, — не удержавшись, бросил ему Мегрэ, — тем больше мне хочется набить тебе морду!
Он больше не мог спокойно смотреть на это лицо, одновременно красивое и безобразное, ибо взгляд у Лабри был томный, и это скрашивало вялость рта, безвольные очертания подбородка…
Подлец в полном смысле этого слова, но подлец, обладающий определенным шармом.
Глядя на него, Мегрэ испытывал такую ярость, словно погибшая девушка была его собственной дочерью и он обязан был расквитаться за ее смерть.
Он внезапно бросился к Лабри и поднес сжатый кулак прямо к его лицу.
— Сознавайся! — прорычал он.
Откровенный страх негодяя, выдававший его природную трусость, лишь распалил комиссара.
— Сознавайся, мерзавец!.. Вижу, черт подери, что ты все предусмотрел…
Лабри отступил к стене, вжался в нее всем телом.
— Эмильена была твоей любовницей… Она знала всю подоплеку твоих грязных делишек… Вот почему тебе было необходимо от нее избавиться, прежде чем уехать на виллу в Ницце и жить там на ренту…
— Господин комиссар…
— Сознавайся, говорю тебе!.. Сознавайся, что под видом лекарства ты дал ей яду… Но она умирала слишком долго, и ты ушел, ты бросил ее, грязный подонок…
— Господин комиссар…
Мегрэ давно забыл, что наверху задувает восточный ветер, заставляя прохожих поднимать воротники и разгоняя зловонные миазмы столицы. Он снова видел перед собою мертвую девушку с продолговатым лицом и тонкими губами, девушку, которая никогда не отличалась здоровьем и которую этот самый тип запер в подвале и заставил продавать старикам поддельное сладострастие.
— Признавайся, мерзавец…
— Клянусь вам, господин коми…
— Не клянись! Признавайся!
— Вы пожалеете о том, что делаете сейчас…
Этот довод окончательно вывел Мегрэ из себя.
— Что ты такое плетешь?
— Говорю, что вы пожалеете… Вы заблуждаетесь… Вы злоупотребляете вашей силой…
— Что ты такое плетешь?!
— Вы злоупотребляете…
— И ты смеешь говорить мне это после того, как я прочел письма девчонки?.. Ты смеешь утверждать, будто ты не был ее…
Он уже готов был ударить, уже занес кулак, но его остановил звонок телефона.
— Алло! Это вы, комиссар?.. Мы сию минуту получили от судебно-медицинского эксперта результаты вскрытия… Алло!..
Лабри, прижавшийся к стене, все еще не двигался.
Раздраженный Мегрэ рявкнул в трубку:
— Слушаю!
И он не нанес удара…
— Что?.. Что такое?..
На другом конце провода прозвучал голос бригадира Люка:
— Именно… То самое, что я вам сказал… Она… В общем, похоже, она и вправду девица.
Мегрэ машинально повесил трубку. Он вдруг все понял. Он чуть было не ошибся, но мгновенно сообразил, что к чему.
— Рад, что вы немного успокоились… — проговорил злополучный Лабри.
— Что ты сказал?
— Ничего… я…
И Мегрэ изо всей силы сжал кулаки, ибо теперь он знал, что дело обстояло еще хуже, чем он предположил вначале. Он глядел почти хладнокровно на негодяя, с которым уже ничего не мог поделать. И вздыхал:
— Это правда… Ты не убивал ее…
Диана Эванс
Да, по человеческим законам Лабри не нес ответственности за ее смерть!
— Ты ее не убивал…
Обычные люди
Нет, он не убивал девушку своими руками! Он не давал ей яду! Ее убил затхлый воздух подвала, угнездившегося, словно постыдная болезнь, на улице, где кипела жизнь.
Какой она была, эта юная, наивная девушка, однажды явившаяся по объявлению, в котором приглашалась на работу продавщица приятной наружности? Она приехала из провинции и не видала в Париже ничего, кроме этой ловушки для старичков, которых она должна была возбуждать…
Единственный мужчина, с которым она общалась, был Лабри…
Лабри, с жирной харей, но с бархатными глазами, Лабри, осторожный коммерсант, который заставил ее поверить, что можно быть любовниками без…
Diana Evans
Он говорил правду! Он даже не дотронулся до нее! Для этого он был слишком хитер. Он не хотел ради мимолетного наслаждения лишиться курочки, несущей золотые яйца. И она писала ему из Гранвиля, где проводила отпуск, и называла его «возлюбленный мой», понятия не имея, что значит быть возлюбленными…
ORDINARY PEOPLE
Да, да: все разъяснилось! Мегрэ ошибался! Эмильена ни о чем не догадывалась! Эмильена, которая продавала книги в то время, как Лабри смотрел в глазок, должна была обладать невинностью для того, чтобы… чтобы разыгрывать невинность! Чтобы торговля шла бойко! Чтобы комар носа не подточил! Чтобы все считали ее наивной дурехой и завсегдатаи показывали бы на нее пальцами, перешептываясь:
Copyright © Diana Evans, 2018
— Она и в самом деле невинная душа!
Published in the Russian language by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC
К телу Эмильены они применяли другой эпитет…
Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022
Но вот в один прекрасный день она узнала, что составляет неотъемлемую часть магазина и переходит вместе с прочим имуществом во владение покупателя, а Лабри уезжает без нее — тот самый Лабри, которого она считала своим возлюбленным…
Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»
И Эмильена, от горя потеряв рассудок, предпочла покончить с собой! Лабри, охваченный страхом, оставил ее в подвале — пусть лучше другие обнаружат труп!
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2022
— Ну, что я вам говорил? — пролепетал Лабри со странной улыбкой, не сводя глаз с растерянного Мегрэ.
1
Тогда комиссар бросил вокруг себя взгляд и убедился, что они одни в подвале, вдалеке от жизни и ее законов.
M&M’S
— Я совершил ошибку, — проворчал он. — Со всяким может случиться.
В честь избрания Барака Обамы президентом США братья Уайли устроили вечеринку у себя дома в районе Кристал-Пэлас. Они жили возле самого парка, где ретрансляционная вышка вздымалась в небеса, точно уменьшенная копия Эйфелевой башни, металлически поблескивая днем, светясь красными огнями ночью, она озирала окрестные кварталы и прилегающие графства, а на зеленых лугах у ее подножия ютились останки давно погибшего стеклянного королевства: озеро, лабиринт из живой изгороди, сломанные статуи в греческом духе, выкрошившиеся каменные львы и динозавры, сделанные по канонам былой науки.
А потом, словно выполняя долг, наконец размахнулся и ударил. После с облегчением вздохнул и произнес, видя, как Лабри ощупывает шатающийся зуб:
— Ты всегда можешь сказать, что упал с лестницы!
Раньше братья Уайли жили на северном берегу Темзы, но впоследствии перебрались на южный, привлеченные его творческой энергией и очарованием бедности (они сознавали свое привилегированное положение и хотели показать, что превозмогли ее духовно). Старший, Брюс, был известным фотографом, и его студия в задней части дома представляла собой лабиринт световых пятен и теней. Габриэль был экономистом. Они во всем являли полную противоположность друг другу: Брюс был крупный, Габриэль – тощий; Брюс выпивал, Габриэль – нет; Брюс костюмов не носил, Габриэль носил только костюмы. Но вечеринками они занимались с равным энтузиазмом и рвением. Вначале они составляли список приглашенных, который включал всех важных, успешных и красивых знакомых: адвокатов, журналистов, актеров, политиков. В зависимости от масштабов мероприятия выбирались и менее именитые гости – по особой скользящей шкале с учетом статуса, связей, внешности и характера. Все это братья обсуждали в своем зимнем саду, где проходило большинство их вечерних дискуссий. На сей раз они позвали больше народу, чем обычно: им хотелось устроить грандиозное мероприятие. Когда список был готов, Габриэль разослал всем приглашенным сообщения.
Ступеньки такие крутые!..
Затем они взялись за три важнейших ингредиента: напитки, еду и музыку. Вечеринку назначили на первую субботу после выборов, так что у них оставалось не так уж много времени. Они купили шампанское, орехи макадамия, куриные крылышки и оливки с красным перцем, попутно обсуждая основные моменты бессонной ночи со вторника на среду: как синие штаты съедали красные, как Джесси Джексон плакал в Грант-парке[1], как семейство Обама победоносно шествовало на сцену, окруженную прозрачными пуленепробиваемыми стенками; и следующий день – с необычно ясным и синим для ноября небом; и как люди, незнакомые люди говорили друг другу с открытыми улыбками «доброе утро», – и это в Лондоне! Составляя плейлист, который затем предстояло отдать диджею, братья представляли себе, как из окон Белого дома струится музыка Джилл Скотт, Эла Грина, Джея-Зи. Для звукоизоляции и защиты они закрыли фанерными листами металлический стеллаж в гостиной, а поверх ореховых полов постелили старенькие коврики. Они оставили картину Криса Офили на центральной стене и диван с декоративными подушками, но почти всю остальную мебель убрали. На зеркале в ванной Габриэль приклеил записку, которая должна была напоминать гостям: это все же дом, а не ночной клуб.
А потом появились гости. Они приехали отовсюду – из северных районов Лондона, из кварталов близ трассы А205, из дальних пригородов, с соседних улиц. В шубах из искусственного меха и джинсах в обтяжку, блестящих босоножках, кричаще-ярких рубашках. Они тоже не спали в ночь на среду, наблюдая, как синие пожирают красных, как дочери Обамы выходят на сцену в своих маленьких, превосходно сшитых платьях; при виде их взволнованно переступающих туфелек многие подумали о четырех девочках, которых сорок пять лет назад куклуксклановцы взорвали в алабамской церкви. Может быть, именно поэтому и плакал Джесси Джексон: девочек озаряло собственное пламя, и невозможно было, глядя на этот новый виток истории, не вспоминать давнее, куда более страшное событие; так что торжество оказалось в то же время и траурной церемонией. В тот вечер праздновали по всему городу – в Далстоне, Килберне, Брикстоне, Боу. Через Темзу туда-сюда сновали машины, и с высоты река была сама чернота, рассекаемая стремительными полосами света. Публика лакировала афропрически, подстригала эспаньолки. Облачка дезодоранта и лака для волос постепенно рассеивались под потолками пустых ванных комнат, в то время как гости подходили, парковали машины в тени вышки, прокатывали транспортные карты через турникеты станции «Кристал-Пэлас», пробирались к дому с бутылками мальбека, мерло, виски и рома, которые Габриэль принимал обеими тонкими руками посреди залитой светом сутолоки кухни. Обязанности привратника исполнял Брюс – пока не отдался питейным удовольствиям. Приходили все новые и новые гости: мужчины в хорошем настроении и соответствующих кроссовках, женщины, чьи в разной степени нарощенные волосы – кудри, косы, длинные прямые гривы – колыхались за спиной, покуда каждая гостья вплывала в музыку, словно очередная Бейонсе.
Среди гостей была пара, прибывшая в красной «тойоте»-седане: Мелисса и Майкл, знакомые братьев из медийного мира. Брюс знал Майкла еще со студенческих времен, по Школе востоковедения и африканистики. Майкл – высокий, плечистый, с узким щетинистым подбородком и красивыми глазами – брил волосы почти под ноль, так что с трудом угадывалась их густота и глянцевитость – наследие каких-то далеких индийских предков. Он был в свободных черных джинсах, глянцевой серой сорочке, стильных кроссовках – их белые подошвы мелькали, пока он, чуть пританцовывая, двигался вперед, и кожаной куртке цвета каштана. Мелисса пришла в пастельно-розовом шелковом платье с ярким подолом в стиле бохо, зеленовато-желтых босоножках с ремешками крест-накрест и черном вельветовом пальто со свободным воротом; надо лбом ее буйные кудри были стянуты в диагональные афрокосички, а в остальном лишь приглажены гелем. Такая прическа придавала лицу Мелиссы что-то детское: высокий лоб, лукаво-беззащитные глаза. Вместе эта пара являла собой пример обычной, преходящей красоты – на таких оглядываются, – однако вблизи становились заметны тени и первые морщины на лицах, потускневшие, неидеальные зубы. Мелисса с Майклом находились на излете юности, на том ее этапе, когда возраст уже дает себя знать через ускорение времени и багаж прожитых лет. Но оба настаивали на своей молодости. Держались за нее обеими руками.
Едва они вступили в столпотворение дома Уайли, как их верхняя одежда перешла к Хелен, беременной невесте Габриэля, а затем, при посредстве двух племянников-подростков в брюках со стрелками, переместилась в спальню наверху. Семейство Обама повысило ценность жеста «дай пять», так что в воздухе то и дело слышались хлопки. Гости расцеловывались, соприкасаясь одними щеками, похлопывали друг друга по плечу, много вспоминали о ночи со вторника на среду и о последовавших днях, рассуждая, как мир изменился, но при этом остался точно таким же. А с танцпола гремела музыка: «Love Like This» Фэйт Эванс, «Breathe and Stop» Кью-Типа. Часто успех вечеринки можно измерить по реакции гостей на песню «Jump» дуэта Kris Kross: начинают ли они подпрыгивать на припеве и как долго это длится. На этот раз все получилось как надо: диджей призывал всех прыгать, когда того требовала песня, щелкать зажигалкой, когда того требовала другая песня, время от времени восклицать: «Обама!» – иногда в такт музыке. Вскоре уже отчетливо ощущалась вопросно-ответная структура спиричуэла: стоило прозвучать этому имени, как его подхватывала толпа; в воодушевлении диджей мог повторить его снова или просто воскликнуть: «Барак!» – порождая еще один коллективный отзыв танцпола. Но за всем этим сквозило легкое разочарование, ощущение контраста между величием момента и реальными проблемами: ведь за пределами этого дома были парни, которые где-то еще могли бы стать Обамами, но здесь палили друг в друга, и девушки, которые где-то еще могли бы стать такими, как Мишель.
Становилось все жарче. Разгоряченные тела бессильно клонились друг к другу, и казалось, что существует лишь эта движущаяся темнота, эта музыка. Очередная песня началась со смеха Мэрайи Кэри, обсуждавшей с Джеем-Зи, с чего бы начать; затем последовал разговор между Марком Ронсоном и Эми Уайнхаус, которая извинялась за опоздание. Дальше вступил Майкл Джексон, визжащие рифы «Thriller», медовый вокал «P.Y.T.», и тут танцы синхронизировались в единый тустеп, три поворота и возвращение к исходной позиции: левая ступня вперед. Это стало кульминацией вечера. Потом музыка сбавит накал, темп замедлится, толпа начнет редеть, освобождая место для танцев, требующих большей свободы, к которым привыкли стены этого дома. Племянники снова забегали вверх-вниз по лестнице, перенося одежду в обратном направлении. Наступил долгий ночной исход: люди возвращались в город, их голоса осипли от воплей, их кожа стала влажной от пота, их слух притуплен от басов. Постепенно дом опустеет, а Брюс продолжит пить и только где-то перед рассветом почувствует, что ему срочно надо лечь, и уснет прямо на кухонном полу или на диване под Офили, а Габриэль, если он рано поутру спустится за стаканом воды для Хелен, подложит ему подушку под голову, накроет одеялом, слегка пнет ногой и с удовольствием представит, как они будут обсуждать лучшие моменты вечеринки и решать, кого из гостей стоит позвать в следующий раз.
Что такое хорошая тусовка, как не повод для любви ранним утром? Долгожданной любви. Поцелуи, прикосновения были почти забыты за всеми этими родительскими обязанностями, частыми пробуждениями младенца-сына, а на рассвете – требованиями маленькой дочки дать ей хлопья. Но разве сейчас, когда дом наконец опустел на целую ночь, – благодаря любезности бабушки и дедушки, живущих по ту сторону реки, – были дела более насущные, чем яростно, исступленно совокупляться, чем напомнить друг другу, что вы не просто партнеры в самом унылом смысле слова, но еще и любовники, а может, даже и влюбленные? Эта настоятельная потребность наполняла собой атмосферу в красной «тойоте», которая двигалась прочь от вышки, от праздника в честь Обамы, через Вествуд-Хилл в сторону района Белл-Грин. Машину вела Мелисса. Колени Майкла, слегка пьяного, касались нижнего края приборной панели, а правая рука с надеждой легла на бедро Мелиссы. Та не возражала, хоть на вечеринке Майкл и не стал танцевать с ней, и регулярно запускает посудомойку, не выгрузив оттуда чистую посуду, отчего та снова намокает, к бешенству Мелиссы. По бокам салона виднелись предательские остатки прежней обивки с узором из тускло-зеленых и лиловых листьев, с которой пришлось смириться, поскольку машина в общем обошлась дешево. От этого уродства спаслись только кресла, обтянутые фирменной тканью, правда, успевшей выгореть и вытереться под весом Майкла и Мелиссы в их регулярных совместных поездках.
В этой же машине, весной, когда через открытый люк сочился сладкий раскрепощенный апрельский дух, они переехали Темзу с севера на юг по Воксхолльскому мосту, направляясь к своему первому дому. Мелисса была на седьмом месяце, но все равно сидела за рулем: она обожала водить, ее завораживало ощущение простора, скорости и встречного ветра – да и потом, все равно некуда было поставить гигантский спатифиллум, безумно разросшийся в гостиной старой квартиры, кроме как на колени Майклу, благо у него не было беременного живота. Он придерживал растение, не давая ему упасть; громадные зеленые листья и высокие белые слезоточащие цветы касались потолка, стекол, его лица. Все имеющиеся в машине емкости заполняли их вещи: коробки с книгами, кассеты и пластинки, одежда, кубинская гейзерная кофеварка и чешская марионетка, картины индиго, одна с танцорами в сумерках, другая с танзанийскими птицами, эбеновая маска с рынка Лекки в Лагосе, русские матрешки, голландская жаровня, кресло папасан, остекленные фотографии Кассандры Уилсон, Эрики Баду, Фелы Кути и других кумиров, настольная лампа с регулирующимся штативом, кухонная утварь – а также их дочь Риа, которая спала, покуда по реке проносились россыпи бриллиантов, не ведающих о краткости своего водного бытия. Машина летела над рекой под долгую песню Айзека Хейза. Под ее отяжелевшими красными крыльями качалась и ворочалась вода, металась, вскидываясь мятежными волнами, потряхивала серебристыми плечами и трепетала в тихих арках мостов.
А примерно за сто пятьдесят шесть лет до этого, не на машине, а на множестве лошадей и телег, Хрустальный дворец и его содержимое так же транспортировались из Гайд-парка в новый дом посреди дубовой рощи, на живописной вершине холма Сайднем-Хилл. Закончилась Всемирная выставка 1851 года. Стеклянному королевству теперь уже незачем было красоваться в самом сердце главного лондонского парка, и оно отправилось на юг, сиять на окраине, куда люди, преодолевая многие мили и пересекая океаны, устремятся, чтобы увидеть колоссов из Абу-Симбела, гробницу из Бени-Хасана, трюки воздушной гимнастки Леоны Дэр на воздушном шаре, экзотические предметы из дальних стран. Реку переезжали мумии. В телегах ехали бархат, пенька, бельгийские кружева. Венские кровати. Майолика, терракота, великолепные самородки валлийского золота. А также боевые корабли, армейские винтовки, занятные ручные и ножные кандалы, шампанское из ревеня. Все это неспешно перебралось на конной тяге через реку и двинулось дальше через Ламбет, в Луишем, вверх по южным склонам, пока наконец не остановилось в зеленых просторах, которые позже назовут Кристал-Пэлас-парк, чьи далекие холмы таяли теперь за задним стеклом красной «тойоты».