Я ответила, что совершенно опустошена, что мы все так чувствуем себя, он кивнул в знак согласия и сказал, что понимает.

— Трудно переживать такие события, — сказал он.

— Странно, — сказала я. — Думала, что ты будешь озадачен, увидев меня, и просто скажешь, чтобы я уходила. Но ты ведешь себя так, словно ждал меня.

Он понимающе улыбнулся.

— Нет, не ожидал, — возразил он. — Не совсем, хотя полной неожиданностью это не явилось. Когда происходят такие трагедии, люди мысленно возвращаются к ним снова и снова. Они постоянно спрашивают себя, могли ли они сделать что-либо, чтобы предотвратить случившееся. Их мучает это. Им нужен кто-нибудь, чтобы поговорить с ним. Иногда они приходят и сюда, чтобы пережить это вместе с нами, не имея никакой уверенности в том, что им надо, чего они хотят. Они чувствуют, что против них совершено преступление, и никак не могут поверить, что это не так.

— Итак, ты думаешь, что я хочу использовать тебя в качестве некоего терапевтического средства?

Он выпил глоток кофе.

— Именно ты обнаружила своего брата, — заметил он. — А это то, с чем трудно смириться.

— Но дело не в этом, — произнесла я. — Мне нужно кое-что рассказать тебе.

Он откинулся на спинку стула и с осторожностью взглянул на меня.

— Что именно?

Я поделилась с ним своими подозрениями. Веревка была у меня с собой. Вытащила ее из сумки и положила перед ним на письменный стол. После того как я закончила свой рассказ, он слегка пожал плечами:

— Как я уже говорил, требуется время, чтобы пережить это.

— Это только означает, что ты не слушал мои соображения.

— Что ты сказала, Миранда?

— Я знала Троя. Лучше всех остальных. Он был не в том настроении, чтобы покончить с собой.

— Он был болен и страдал от глубокой депрессии.

— Он был в хорошей фазе.

— Депрессию трудно определить со стороны. Иногда самоубийство может быть первым очевидным симптомом.

— Но это не просто мое ощущение. Были и другие доказательства, которые я упомянула. Например, часы.

Он посмотрел на меня вопросительно:

— Ты это несерьезно, правда? Итак, он забыл надеть часы после дневного сна. Я всегда делаю это, а у него была депрессия. При депрессии забываешь многое.

— А веревка?..

— Что ты хочешь этим сказать?

— У меня не было никакой веревки. Эту купили специально. Брендан сказал, что ему о ней ничего не известно, а потом я нахожу ее у него в багаже. Я уже говорила тебе, что искала ее, когда он застал меня за этим.

— Видишь ли, Миранда, здесь я на стороне твоей сестры. Нельзя рыться в чужих вещах без разрешения хозяина этих вещей. Попадешь в беду.

— Я уже попала в беду, — заметила я. — Они все ополчились против меня.

— Что я могу сказать?

— Не имеет значения, — отрезала я. — Самое главное — правильно разобраться во всем.

— Не понимаю, — ответил он. — Что же это, во что ты веришь?

Я выдержала паузу. Хотелось спокойно объяснить все.

— Думаю, что в самом лучшем случае Брендан мог спровоцировать Троя на самоубийство. А в худшем он, ну… — Я не могла произнести эти слова.

— Убил его? Именно это ты пытаешься сказать? — Сейчас тон его голоса стал более резким, саркастическим. — И что? Он инсценировал это?

— Именно то, о чем я и думаю. Похоже, что стоит разобраться в этом.

Воцарилась долгая тишина. Роб смотрел в окно, будто что-то привлекло его внимание. Когда он снова повернулся ко мне, я почувствовала, что между нами образовалась пропасть.

— Трой принимал таблетки, — сказала я. — У него был ужасно беспокойный сон. Когда же он принимал таблетки, то его сваливало с ног.

Роб достал папку с письменного стола.

— В крови твоего брата обнаружены следы барбитурата.

— Точно.

Он бросил папку обратно на письменный стол.

— Он проходил медикаментозное лечение. Ничего больше нет, чего бы ты ни ожидала. Успокойся, Миранда. Что бы сделала ты? — спросил он. — Я хочу сказать, если бы была на моем месте.

— Я бы изучила Брендана.

— Только это? Изучила?

— Чтобы разобраться.

У Роба был озадаченный вид.

— Что с этим парнем, Бренданом? — спросил он. — У тебя с ним какая-нибудь проблема?

— Это довольно долгая история.

Сейчас он явно остерегался чего-то, поглядывал на часы.

— Миранда, я немного ограничен…

— Это не займет и минуты, — сказала я и кратко изложила свою историю с Бренданом, а за спиной Роба постепенно сгущались сумерки, темнел вид из его окна.

Был один из темных дней декабря. Когда я закончила свой рассказ, мне было очень трудно определить выражение его лица.

— Итак? — спросила я.

— У тебя было тяжелое время, — посочувствовал он. — Порвала с бойфрендом.

— Но он давно не был моим бойфрендом.

— И смерть в семье. Мне, право же, очень жаль, Миранда, но я ничего не могу сделать.

— А как насчет этой вкрадчивости? — спросила я. — Разве в этом нет никакой опасности?

— Не знаю, — ответил Роб. — Но я никогда не вмешиваюсь в семейные раздоры, это то, чего я никогда не делаю.

— До тех пор, пока не совершается преступление.

— Правильно. Я полицейский.

— Тебе еще нужны доказательства? Дело в этом?

— Нет, нет, — нетерпеливо сказал он. — Совершенно определенно — нет. Ты сделала достаточно.

Он встал, обошел вокруг письменного стола и положил руку мне на плечо.

— Миранда, дай время. Пройдут недели или месяцы, и все будет выглядеть совсем по-другому. Я обещаю.

— Ты вообще не собираешься ничего предпринимать? Он похлопал рукой по большой стопке папок на письменном столе.

— Я собираюсь сделать очень многое, — пообещал он.



– Кто? Уолтер?

Лаура превосходно выглядела. Она только что сделала прическу в салоне на Клеркенвелл, где цены были такие, что впору брать закладную, но я должна признать, что дело того стоило. Прическа, в которой прямые пряди сочетались со взъерошенными над ними волосами, поблескивала, как маяк в этот ужасный серый день. Казалось, что она освещает весь бар. Лаура была элегантна. Я встретилась с ней, возвращаясь с работы. На ней был костюм и белая блузка с гофрированным жабо. Неожиданно я смутилась и поискала окно, чтобы посмотреть на свое отражение. У меня возникло неприятное ощущение, что выгляжу я не особенно презентабельно. В течение последних дней у меня совершенно не было времени. Всегда находились какие-нибудь неотложные дела. Торопясь на встречу с Лаурой, я шла по главной улице Камдена, обдумывая, о чем собираюсь поговорить с ней и как изложить все доходчиво, и в этот момент прошла мимо двух школьниц. Они захихикали, и одна из них посмотрела на меня. Они хихикали надо мной. Я поняла, что размышляю вслух, бормоча на ходу, как те люди, которых стараешься избежать при переходе улицы, потому что думаешь, что они могут перехватить ваш взгляд и испугаться.

Когда было много работы, и притом грязной, и у меня не хватало времени, чтобы надлежащим образом привести себя в порядок, я пыталась убедить себя, что похожа на смышленого уличного мальчишку. Неужели все резко изменилось и у меня опустившийся вид?

– Так его зовут Уолтером? Уолтер, а как дальше?

Я принесла на стол бутылку вина. Теперь еще одно. Нужно проследить за тем, сколько я пью. Не думаю, что особенно много, но пора уже задуматься. Хотя и не сию минуту. Прежде всего необходимо разобраться с другими вещами. Пока я наливала вино, Лаура смотрела на меня, улыбка промелькнула на ее лице, она достала из сумки пачку легких сигарет «Мальборо» и зажигалку.

– Этого я у него не спрашивал.

— Снова начала? — спросила я.

— Я так пристрастилась к курению, — произнесла она, доставая сигарету из пачки и зажимая ее между блестящими красными губами. — И потом неожиданно подумала: а почему бы и нет? Снова брошу, когда состарюсь. Хочешь?

– Он француз?

Она щелкнула зажигалкой, закурила сигарету и выпустила плотное облако дыма. Все это было очень соблазнительно. Запах табачного дыма вернул меня к ночным посиделкам в тумане алкоголя, бесед, смеха и интимности. Но я отрицательно покачала головой. Все стало совсем плохо. Мне нужно сделать хоть одно, пускай и слабое, телодвижение в сторону здорового образа жизни. И я сделала усилие. Лаура затягивалась сигаретой, вдыхая дым глубоко в легкие, а когда выдыхала, то казалось, она наслаждается вкусом дыма на языке. Я выпила большой глоток вина, чтобы отвлечься от этого.

— Думаю, мы могли бы и прогуляться, — сказала я. Лаура посмотрела в окно с выражением отвращения.

– Вероятно. Во всяком случае, по-французски говорит не хуже меня. Почему ты об этом спрашиваешь?

— В такую погоду?

– Я видела его лишь сверху, но мне показалось, что он похож на иностранца.

— Мне бы хотелось подышать холодным воздухом. Чтобы прояснилось в голове.

– В лицее есть ребята с такими же черными волосами, как и у него.

– Он приятный?

— Ты можешь и одна это сделать, — заметила Лаура. — Я не одета для прогулки.

– Он покупает любые пластинки, какие захочет. Приглашал меня приходить к нему слушать музыку, когда у меня появится желание.

– И ты пойдешь?

Я намеревалась связно и разумно все рассказать Лауре, но вышло иначе. Я говорила о Трое и Брендане, своем обращении в полицию, но получилось лишь перепрыгивание с одной темы на другую, по мере того как какие-то идеи приходили мне в голову. К тому времени, когда я закончила свой рассказ, Лаура курила уже третью сигарету.

– А почему бы мне не пойти?

— Это совсем не похоже на тебя, Миранда, — произнесла она.

– Он не говорил тебе, чем занимается его отец?

Я глубоко вдохнула и постаралась не разозлиться.

– Меня это не интересует.

Эмиль тоже частенько задавал ему этот вопрос. Ален гулял с товарищами, ходил к ним в гости, иногда ел у них, и Эмилю хотелось бы знать, в какой атмосфере те живут.

— Мне не нужно твое заключение о моем физиологическом состоянии. По крайней мере не сейчас. Просто слушай, что я рассказываю. Одно тесно связано с другим.

– Какая профессия у его отца?

Тут его сын весь как бы напрягался, по-своему понимая этот вопрос. Он, должно быть, приписывал Жовису некоторый снобизм или желание видеть Алена общающимся лишь с «порядочными» людьми.

— Знаешь, что постоянно восхищало меня в тебе, Миранда? Ты всегда превосходно могла расставить все на свои места. Когда у меня в жизни возникали неприятности, ты была единственная, к кому я приходила, и ты давала мне потрясающе разумные советы.

А может, в этот самый момент в соседней квартире расспрашивали Уолтера?

— А теперь я тот человек, который пришел к тебе.

– На какой день ты его пригласил?

– Когда ему захочется. Он любит ту же музыку, что и я, но у, него почти нет пластинок.

— Послушай сама себя, — сказала Лаура. — Мне жаль Троя. Нам всем. Но прислушайся к себе. Я знаю, каково это — порвать отношения с кем-то. Я знаю, каково это — быть отвергнутой кем-то. Когда Саул бросил меня, ты помнишь, что было со мной. У меня это не выходило из головы. Мысленно я постоянно возвращалась к этому и спрашивала себя: если бы я сделала то или это по-другому, продолжал ли бы он любить меня? Мне стыдно признаться, но ты, наверное, помнишь, что я дошла даже до того, что строила планы, как вернуть его. Помнишь?

– Он сказал тебе, чем занимается его отец?

Ален ушел к себе в комнату, Бланш – на кухню, а Эмиль рухнул в кресло и пододвинул к себе иллюстрированный журнал.

— Конечно, помню, дорогая.

Он был счастлив... Его отец был счастлив... Его жена была счастлива... А Ален?

Наверное, он тоже. Ему бы следовало им быть...

— Помнишь, потому что я выложила тебе все. А что ты мне ответила?

— Но это совершенно другая ситуация.

– Если только твоя совесть чиста...

— Ты сказала мне, чтобы я прикусила язык, не делала ничего такого, о чем могла бы пожалеть, предоставить все времени, ты обещала, что потом все будет выглядеть по-другому. Мне хотелось ударить тебя, а ведь ты была совершенно права.

И еще:

— Но это не просто разрыв, и, как тебе известно, я порвала с Бренданом, но мне не хочется снова возвращаться к этому…

– Когда человек со всем старанием выполняет свою работу...

— Ради Бога, Миранда. Я говорила с Бренданом. Он озадачен всем этим так же, как я.

— Что? — спросила я. — Брендан? Ты обсуждала меня с Бренданом?

Он свою выполнял. До конца. Вплоть до мельчайших деталей. В эту самую минуту он даже шагал той же поступью, как когда-то его отец (справа от него шла Бланш, слева, чуть сзади, – сын), той походкой, что появлялась у него в воскресные дни, с уверенным и вдохновенным видом, какой бывает у святош, ходящих к причастию.

— Миранда…

В тридцать пять лет Бланш уже не вызывала желания, если она вообще когда-либо его вызывала. Сохранилась ли в ней сексуальность? В пятьдесят лет она превратится в старуху, а в шестьдесят у нее будут толстая талия, грузные деформированные ноги, как у большинства тех женщин, которые ходили за покупками на улице ФранБуржуа в шлепанцах из-за того, что не могли уже надеть туфли.

— Ты перешла на его сторону. Вот что можно сказать. Думаешь, что он очарователен? Хороший парень? Как ты смеешь? Как ты посмела говорить обо мне с ним? Что ты сказала ему? Ты что, выболтала все, что я говорила тебе о нем?

Он был счастлив... Они все были счастливы... Так должно было быть или же тогда нет никакой справедливости на свете...

— Миранда, прекрати, это ведь я.

Я остановилась и посмотрела на нее. Она была прекрасна и слегка уклончива. Затянулась сигаретой. Избегала смотреть мне в глаза.

Они шагали по поселку вдоль бетонных коробок, откуда на них бросали взгляды, наблюдая за ними, как наблюдают за каким-нибудь копошащимся в траве насекомым.

— Тебе он понравился, да? Она пожала плечами:

Они дышали воздухом. Они осматривали свое новое жизненное пространство. Неужели это было занятием столь тягостным и отвратительным?

— Просто обычный, приятный парень. Он беспокоится о тебе.

Что они делали в остальные воскресенья? Раз в две недели они отправлялись в Кремлей, брали с собой к полднику торт, – его отец любил торты, особенно с черникой.

— Вот в чем дело, — сказала я.

Говорили они мало, и некоторые фразы оставались без ответа. Отец стал туг на ухо. Приходилось почти кричать. Они не решались поглядывать на часы с медным маятником. Что касается сада, то он со временем как-то съежился и листва покрылась пылью.

Я порылась в своем кошельке и, смутно ощущая, что когда-то раньше уже делала это во сне, нашла десятифунтовую купюру и швырнула ее на стол.

Они были счастливы.

— Вот. Созвонимся. Прости. Мне нечего добавить. Я должна идти. Не могу ничего поделать с этим.

В остальные воскресенья машина увозила их за пятьдесят-сто километров от Парижа, вклиниваясь в вереницу автомобилей, в которых сидели надувшиеся или терзавшиеся нетерпением дети.

И я ушла от Лауры. Уже на улице, стоя на тротуаре, осмотрелась по сторонам, потрясенная тем, что сделала. Как мне быть теперь? Сырой холод пронизывал меня. И пусть. Я шла и шла, не ведая, куда иду.



– Когда же мы приедем?

– А рыбу можно будет половить?

Ален уже вышел из возраста подобных вопросов и ограничивался тем, что, насупившись, забивался в угол машины. Они выискивали квадрат травы для пикника или же заходили в какой-нибудь небольшой ресторанчик на второстепенной дороге.

– Сколько уже, по-твоему, тут жителей?

Он вздрагивает, повторяет про себя вопрос, который ему только что задала Бланш.

– Не знаю. Может, тысячи полторы? Две?

ГЛАВА 26

– Они собираются строить и дальше?

– Пока речь идет о десяти новых домах. Да, кстати!



Вот здесь будет бассейн.

Бланш не умела плавать. Да и сам он плавал плохо.

До наступления Рождества оставалось шестнадцать дней и четыре дня до регистрации брака Кэрри и Брендана в бюро записей актов гражданского состояния, расположенном в миле от дома родителей. Погода за ночь изменилась. Было по-прежнему холодно, но стало более пасмурно, сыро и туманно. Я проснулась утром, когда за окнами было еще темно и барабанил дождь. Несколько минут не могла заставить себя подняться из теплой постели. Грелка с горячей водой, приготовленная накануне вечером, стала ледяной, и я отшвырнула ее ногой на пол. Подумала, что придется соскабливать лед с ветрового стекла автофургона, забивать молотком гвозди в половицы в пустом и неотапливаемом доме на Тоттенхем голыми онемевшими руками, и забралась еще глубже под пуховое одеяло.

В пору его детства у хорошего ученика почти не оставалось времени для занятий спортом. А Эмиль обязан был быть хорошим учеником.

Затем – хорошим служащим, хорошим мужем, хорошим отцом семейства, хорошим водителем. Его ни разу не оштрафовали!

Услышала звуки: в дверную щель сунули почту, — и шумные шаги по половицам. Через двенадцать дней будет самый короткий день года, после чего дни станут длиннее. Пыталась напомнить себе, что неизбежно наступит весна вслед за этими темными месяцами.

Неужели все это зря?

– Если только совесть твоя чиста...

По краям занавесок виднелись серые просветы. Я заставила себя подняться с постели, опустить ноги в тапочки и надеть халат. Забрала почту с коврика для вытирания ног. Приготовила большой кофейник кофе, положила два кусочка черствого хлеба из муки с отрубями в тостер и включила приемник. На один кусок намазала мед, на второй — мармелад, в микроволновке подогрела молоко и налила себе чашку кофе.

Была ли чиста совесть у его соседа или же ему было на это наплевать? Может, у него и вовсе не было совести?

Бланш восхищается, потому что полагается Восхищаться. А также еще, чтобы сделать ему приятно, поскольку он в некотором смысле был ответствен за их переселение.

Села за стол и вскрыла почту. Пришло девять рождественских открыток, одна из которых от человека, которого я никак не могла вспомнить. Он надеялся на то, что мы встретимся в новом году; другая была от Каллума, с которым мы познакомились на вечеринке, куда я пришла незваной с Лаурой и Тони. Казалось, что с тех пор прошли века, что это было в другой жизни. Тогда я думала, что все совсем плохо, хуже некуда, и что сейчас все начинает понемногу улучшаться. Еще не знала, что такое плохо. Отодвинула открытку Каллума с небрежно написанным приглашением на вечеринку. Не думала, что в этом году смогу сама написать рождественские поздравления или ходить по вечеринкам. Были два обращения из благотворительных организаций, счет по кредитной карточке, официальный банковский отчет, три каталога. Увидела конверт с надписью, сделанной рукой Кэрри.

– Я и не думала, что настоящая деревенская природа так близко.

Они подходят к пшеничному полю.

Я допила чашку кофе и налила еще одну. Медленно жена на треугольный тост с медом. Затем просунула палец под приклеенный клапан конверта и вынула письмо.

– Ты видел маки и васильки? Они тебе ни о чем не напоминают?

«Дорогая Миранда, — читала я, — Мы с Бренданом подумали, что совсем неплохо, если ты будешь одним из наших свидетелей в пятницу. Пожалуйста, сообщи нам по возможности быстрее, что ты согласна. Кэрри».

Ну конечно! Их первая воскресная прогулка. Он тогда сорвал, ей несколько васильков, которые она воткнула в петлю своей блузки. Прошло пятнадцать лет, а она по-прежнему благодарна ему за них и дает ему это понять долгим растроганным взглядом.

И это все.

– Нам еще долго идти? – нетерпеливо спрашивает Ален.

В его годы Эмиль тоже не любил воскресных прогулок, но не решался это показывать. Занятно, когда он теперь воскрешал их в своей памяти, то чувствовал тоску, как будто вспоминал о потерянном рае.

Я состроила гримасу, и вокруг моего правого глаза возникла боль, штопором впивающаяся в мышцы. Это дело рук Брендана. Заставить меня стоять рядом со счастливой парой и подписать свое имя под их именами. Позировать перед камерой. Улыбаться Брендану, моему зятю, члену моей семьи. Меня затошнило, пришлось отодвинуть тост в сторону. Удалось допить уже остывший кофе.

Не потому ли он навязывал их сыну? Или же он просто следует семейной традиции?

– Мы могли бы сходить в кино.

Наверное, просто следует сказать «нет». Нет, я не буду вашим чертовым свидетелем. Нет, я не стану играть в ваши игры. Нет, нет, нет, больше никогда. Наверное, вообще лучше отстраниться от бракосочетания. В любом случае им лучше обойтись без меня. Но конечно, я должна присутствовать там, потому что мое отсутствие будет рассматриваться как еще одно истерическое проявление с моей стороны: сумасшедшая, одержимая, снедаемая любовью, исполненная ненавистью Миранда; привидение на празднике. Должна там быть, потому что я единственная, родная сестра Кэрри.

– В такую хорошую погоду?

Вздохнула и встала, затянула пояс на халате, прошла через комнату к телефону, набрала номер.

Хорошую погоду нельзя было упускать, нужно дышать свежим воздухом.

— Алло?

Они обнаруживают слева неизвестную им дорогу. По обе ее стороны тянутся возделанные поля, а на холме они видят настоящую ферму с коровами, что пасутся вокруг, и стогом сена. Бланш приходит в восторг:

— Мама. Это я.

– Настоящий деревенский пейзаж!

— Миранда. — Монотонный голос, к которому я привыкла после смерти Троя.

Они продолжают шагать и очень скоро видят хрупкую колокольню, которая вырастает как из-под земли, затем квадратную башню крошечной церквушки, ее крышу из серой черепицы.

— Привет. Прости за ранний звонок. На самом деле я просто хотела поговорить с Кэрри. О том, чтобы быть свидетелем.

Вскоре в пейзаже возникают низкие дома, выкрашенные по большей части в белый цвет – лишь один дом был ярко-красным, – они не выстраиваются в улицы, а разбросаны то тут, то там: у каждого свой палисадник, несколько цветков, лук-порей, зеленый горошек, зеленая фасоль, карабкающаяся по жердочкам.

— Она говорила, что простила тебя… — Повисла пауза, затем: — Я полагаю, это очень широкий жест с ее стороны.

Старик в рубашке с засученными рукавами перестает копать и вытирает лоб рукавом, глядя, как они проходят мимо.

— Да, — отвечала я. — Можно с ней поговорить?

– Ты знал про эту деревню?

— Пойду позову ее. Но до этого… Мы думали, я и Дерек, что нам нужно устроить небольшую вечеринку для них до пятницы. Не будет никакого званого вечера в день регистрации. Кажется, это нехорошо. В любом случае они почти сразу же уедут на неделю. Соберемся только семьей, просто для того, чтобы пожелать им всего хорошего. Мы думаем, это важно для них. Точно придут Билл и Джуди. Завтра ты свободна?

– Скорее, это хутор. Нужно будет посмотреть по карте. Мне о нем не рассказывали.

Поистине, это был не вопрос.

— Да.

– Взгляни-ка.

— Около семи. Позову тебе Кэрри.

Настоящая деревенская бакалейная лавка – темный, узкий, вытянувшийся в глубину магазинчик, где торгуют всем: крахмалом и конфетами, керосином и банками консервов, шерстью и рабочими фартуками.

– Если я не найду то, что мне нужно в Клерви, я знаю куда направиться.

Я сказала Кэрри, что буду свидетелем, и Кэрри ответила, что она рада, холодным вежливым тоном. Я сказала, что увидимся завтра, а она ответила «хорошо», словно пожала плечами. На меня нахлынуло внезапное воспоминание, как яркий луч солнечного света в ненастный день, о том, как мы с Кэрри плавали в волнах вдоль корнуоллского побережья. Мы сидели в больших резиновых надувных кругах, а волны снова и снова выбрасывали нас на берег, пока мы полностью не выдохлись от усталости и холода; наша кожа горела, натертая песком. Нам было около десяти и восьми лет. Помню, как мы вместе смеялись друг над другом, пронзительно визжали от радостного страха. Обычно ее волосы были заплетены в аккуратные косички. Улыбка была застенчивая, рот обычно закрыт, но порой на ее щеке появлялась маленькая ямочка. Думаю, появляется и сейчас.

Недалеко от церкви, над крыльцом дома, мало чем отличавшегося от остальных домов, можно было прочесть «Кафе».

— Думаю о тебе, — торопливо проговорила я, желая при этом упасть на колени и завыть.

– Хотите пить?

Воцарилась тишина.

Жовиса охватывает возбуждение. Совершенно случайно их прогулка обрела цель, дополнилась ярким штрихом.

— Кэрри!

— Спасибо, — отвечала она. И затем: — Миранда…

– Я хочу, – ответил Ален.

— Да?

— О, ничего. Увидимся завтра.

Дверь была открыта, рыжеватый пес какое-то время колебался, пока наконец не встал с порога и не позволил им пройти. В полумраке играли в карты четверо мужчин. Здесь было всего три столика, несуразная, слишком короткая стойка с огромным зеленым растением в розовом фаянсовом кашпо.

Она положила трубку.

Один из игроков поднялся со своего места почти столь же тяжело, как и рыжий пес.



Я ехала на работу. Передо мной в тумане едва проглядывали дома и машины. Как тени проходили люди. Деревья, словно мрачные призраки, стояли по обочинам дорог. Был один из тех дней, в которые всегда недостаточно света, а сырость, проникая через одежду, становится второй ледяной кожей.

– Что будете пить?

Дом в Тоттенхеме был тихим и холодным. Звук моих шагов гулко разносился по половицам, стук молотков эхом отражался от стен комнаты. Я выпила слишком много чашек едкого растворимого кофе только для того, чтобы согреть руки вокруг одной из кружек с отбитыми краями и в пятнах, которые владельцы оставили нам. Лучше быть на работе, поскольку что еще я могла бы делать? Никаких рождественских покупок. Никаких посиделок с моей матерью на кухне, наблюдая, как она раскладывает кружочки теста в формочки и наполняет их мясным фаршем. Никаких сплетен с Лаурой. Никакого хихиканья над одним из сюрреалистических замечаний Троя. Я работала до тех пор, пока не ссадила кожу рук, потом поехала домой и сидела в гостиной под потолочной балкой. Эта потолочная балка… Мне хотелось, чтобы потолок под своим собственным весом рухнул вниз в облаке штукатурки прямо на меня.

– Мне лимонад, – ответил Ален.

Я сидела так около часа, просто сидела и слушала, как капает дождь с веток уже обнаженных деревьев на улице. Затем взяла телефон, потому что нужно было поговорить с кем-нибудь. Нажала несколько первых цифр номера телефона Лауры, но остановилась. Не могла разговаривать с ней. Что я могла сказать? Помоги? Пожалуйста, помоги мне, потому что я думаю, что окончательно схожу с ума? Я всегда обращалась к Лауре, но сейчас она была для меня закрытой книгой. Подумала о том, что произошло, и почувствовала тошноту. Я подумала о будущем и почувствовала головокружение — все равно что заглянуть в бездонную пропасть под ногами.

– А тебе, Бланш?

– На твое усмотрение. Ты же знаешь, я...

В восемь часов я легла в постель, потому что не знала, чем смогла бы заняться. Так я лежала, держа старую рубашку Троя около лица, и ждала, когда наступит утро. Наверное, наконец я все-таки уснула, потому что проснулась, когда уже серел рассвет, мокрый снег падал, пролетая через круги света от уличных фонарей.

Она никогда не хотела пить. Она никогда не хотела есть. Ей вечно накладывали и наливали слишком много, и она неизменно говорила «спасибо»...

Точно в семь вечера на следующий день я стучала в дверь дома родителей. Открыла Кэрри. На ней была тонкая розовая рубашка, бусы вокруг шеи, отчего черты ее лица обострились. Я поцеловала ее в холодную щеку и вошла в дом.

– У вас хорошее белое вино?

– Его-то мы сейчас и пьем.

Ремонтные работы в доме прекратились. Зияющая дыра в стене кухни была грубо заколочена досками, над боковым окном фалдами свисал кусок плотного полиэтилена. Кастрюли и сковороды, которые вынули из прежних шкафчиков, стопками стояли на линолеуме. Микроволновая печь на кухонном столе. В гостиной сняли ковер, на месте книжной полки стоял стол на козлах, заваленный инструментом. Все остановилось в тот момент, когда Троя обнаружили повешенным на моей потолочной балке.

Бутылка белого вина стояла на столике игроков, где партнеры ждали его с картами в руках, как на картине, что висела как раз под законом о пьянстве в общественных местах.

Билл и Джуди были уже там, сидели вместе с моими родителями вокруг огня, который развел папа. Но Брендана еще не было.

– Бутылку?

— Он встречается с кем-то по поводу одной идеи, — туманно пояснила Кэрри.

– Да, этого нам хватит на двоих.

Глядя на свою поредевшую семью, собравшуюся вместе, я поняла, что все похудели. Но не Брендан. Когда он появился спустя несколько минут, было заметно, что он прибавил в весе. Щеки стали более пухлые, рубашка лилового цвета натянулась на брюшке. Казалось, что даже волосы стали еще чернее, а губы краснее, чем раньше. Он встретился со мной взглядом и наклонил голову в знак приветствия с едва заметной улыбкой на губах, похожей на… что? Возможно, на снисходительное признание победы.

Можно было подумать, что находишься в сотнях километров от Парижа или же, что ты перенесся в прошлое, лет эдак на пятьдесят назад.

Теперь он стал менее обаятельным. Манера поведения была несколько отчужденная. В интонации голоса появилась какая-то наглость, когда он сообщил Кэрри, что ему нужно выпить что-нибудь покрепче. Когда он насмехался над моим отцом за то, что огонь довольно слабый, в его голосе появился оттенок презрения. Билл взглянул на него и нахмурил брови. Хотя и ничего не сказал.

Они сели за один из столиков, и мужчины вновь принялись за незнакомую Эмилю игру. Застекленная дверь кухни приотворилась, и показалась женщина, которой захотелось взглянуть на пришедших; это была настоящая крестьянка тоже как на картинках – со свисающей на огромный живот грудью, одетая в черное платье с крохотным белым рисунком. На одной щеке у нее даже была бородавка, из которой торчало несколько волосков.

При других обстоятельствах мы бы пили шампанское, но вместо него папа принес красное вино и виски для Брендана.

— Что ты собираешься завтра надеть, Кэрри? — спросила я через мгновение.

– Я счастлив... Я сча...

— О! — Она покраснела и посмотрела на Брендана. — Я собиралась надеть красное платье, которое купила.

— Звучит вполне резонно, — сказала я.

Он смеялся над самим собой, злился на себя за свой настрой. Неужели он за тридцать пять лет приобрел так мало зрелости, что его душевное равновесие не выдерживает и легкой перемены обстановки?

— Хотя я не вполне уверена, что оно идет мне.

Ведь, в конце концов, уехали-то они не в Конго и не в Китай. Они лишь совершили крошечный скачок с улицы Фран-Буржуа в эти новые постройки, выросшие на подступах к Парижу.

И опять этот тревожный взгляд на Брендана, который вторично наполнял свой стакан.

Ладно, сначала он испугался за Бланш. Он тогда подумал, что существует риск, что. Бланш будет скучать одна дома, в новой обстановке, не такой оживленной и «общительной», как в квартале Марэ.

— Не знаю, смогу ли его носить.

Однако она первой тут освоилась. Не успев прибыть, тут же нашла себе занятие, и вот только что она с гордостью показывала им – это немного выглядело так, будто речь шла о ее собственном творении, – наружную часть яслей-сада, закрытых по воскресеньям, а главным образом лужайку, окруженную белой решетчатой оградой, через которую были видны качели, песочница, стенки и горка.

— Можешь носить все, что тебе захочется, — сказала я. — Это день твоей свадьбы. Покажи мне.

А Ален, разве он не обзавелся сегодня утром другом?

– Я счастлив, черт по...

Я поставила стакан. Мы вдвоем поднялись по лестнице к ним в комнату. В последний раз, когда была здесь, я нашла веревку, которую спрятали под комодом. Отринув эту мысль, я повернулась к Кэрри. Она порылась в большой сумке, развернула ткань. У меня заболело лицо. Мне хотелось разрыдаться. Все было плохо.

— Оно великолепно. Примерь его для меня, — попросила я.

Вся моя злость на Кэрри куда-то испарилась. Сейчас я чувствовала лишь беспомощную любовь к ней.

Она выскользнула из брюк, через голову стащила розовую кофту, расстегнула лифчик. Она была худенькая и бледная. Резко выделялись ребра, и торчали ключицы.

— Пожалуйста.

Я подала ей платье, а когда она потянулась за ним, мы обе увидели, что в дверном проеме стоит Брендан. Никто не произнес ни слова. Кэрри с трудом начала надевать платье, на какое-то мгновение ее голова скрылась в красных складках, видно было только худое обнаженное тело, сияющее белизной. Ощущалась какая-то порочность в том, что мы с Бренданом можем наблюдать за ней одновременно. Я отвернулась и стала пристально смотреть в окно, в ночь.

— Вот! — сказала она. — Конечно, нужны высокие каблуки, а волосы заколю наверх и накрашусь.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала я, хотя она так не выглядела; она потеряла все свои краски, растворилась в ярком красном цвете.

— Ты в самом деле так считаешь?

— Да.

— Хм-м… — протянул Брендан.

Он оценивающе смотрел на нее неподвижным взглядом, затем у него на лице промелькнула загадочная улыбка.

— Ну хорошо. Все ждут нас внизу, чтобы поздравить.

— Иду.

— Опять становитесь подругами, да?

Будто его слова зажгли огнепроводный шнур, и сейчас злость разгоралась во мне, подбираясь к центру. Я повернулась к нему.

— Мы сестры, — сказала я.

Мы смотрели друг на друга неподвижным взглядом. Я и не собиралась первой отводить глаза. Несколько мгновений мы пристально, не моргая, смотрели друг другу в глаза. Я почувствовала, что во мне ничего не осталось, кроме ненависти.



Утром в пятницу я встала рано, приняла ванну, вымыла голову, потом пошла в спальню и уставилась на одежду и шкафу. Что можно надеть на свадьбу сестры с человеком, которого ненавидишь, если свадьба происходит всего через несколько дней после того, как умер родной брат? Ничего чрезмерно яркого, ничего сексуально привлекательного, ничего очаровательного, ничего изысканного. Но нельзя же прийти на свадьбу в черном. Подумала о белом лице Кэрри, выглядывающем из красного бархата. Вспомнила о лице в обшитом гробу. В конце концов вытащила из шкафа платье лавандового цвета и поднесла его к свету. У него был тонкий вязаный верх и свободная шифоновая юбка, вообще-то оно летнее, но если надеть сверху приятную рубашку из грубого шелка, то оно вполне подойдет. Накрасилась, высушила волосы феном, продела в мочки ушей серьги, надела колготки и осторожно влезла в платье. Посмотрелась в зеркало, передразнила создание с бескровным лицом и ввалившимися глазами, которое увидела там.

Надела свое длинное черное пальто, взяла подарок и вышла. Мы все вместе собирались пойти пешком в бюро записи актов гражданского состояния от дома родителей, поэтому я поехала туда, несмотря на поток транспорта, и припарковала машину перед домом, который был недалеко от дома родителей.

Нет! Он не ругался, пусть даже и мысленно. Это было сильнее его и обуславливалось воспитанием, которое он, в свою очередь, стремился привить и сыну.

Полубегом под моросящим дождем, высоко поднимая платье, чтобы оно не запачкалось в лужах, добралась до дверей, но не успела поднять кулак, чтобы постучать, как дверь открылась.

Потому что ему самому оно так хорошо удалось?