— Хочешь сказать, он все равно…

— Естественно. А теперь выполняй указание.

Сай подчинился.

Отец Джек снова вернулся к кровати, нажал на кнопку воспроизведения.

8

— Ты только посмотри!

Пета подошла к стоявшему у окна Амару.

— Новенький куда-то отправляется. И Сай с ним. Наш змееныш.

– Вам больно здесь?.. Чуть повыше?.. Здесь?.. Покашляйте... Сильнее... Когда вы кашляете, боль усиливается?.. Постарайтесь теперь описать мне эту боль... Колющая?.. Нет?.. Режущая?..

Пета присмотрелась.

— Что-то непохоже, чтобы новенького это очень радовало.

В это утро рассматривали только три истории болезни. В первом случае диагноз был ясен, лечение классическое. У этой итальянки уже было пятеро детей, она находилась на пятом месяце беременности и жаловалась на боли, характер которых не умела объяснить в точности. Почти сразу он вывел заключение, что у нее воспаление седалищного нерва, и предписал ей лежать, а также инъекции витамина и фенилбартазон.

— Как считаешь, — начал Амар, — может, кому-то из нас стоит за ними проследить?

— Под кем-то из нас ты, как мне кажется, имеешь в виду меня? — сказала она с саркастической усмешкой.

— Видишь ли, у меня…

Вторая пациентка, незамужняя машинистка, страдала нарушением гормонального равновесия, угрожающего выкидышем. Пока он давал для своих учеников объяснения, в которых она ничего не понимала, эта молодая девушка, лежащая полуобнаженная среди мужчин, не глядела ни на кого, кроме профессора. У нее было такое выражение, с каким, должно быть, дикари смотрят на колдуна племени: очевидно, в ее представлении ее собственная жизнь и жизнь ее ребенка зависели только от него.

— Знаю — любовное свидание. И ты не можешь заставлять его ждать.

Последняя была настолько истощена, измождена, что еле выдерживала тяжесть своего живота. Она тоже была незамужняя и до последней недели работала на заводе, около Жавеля. Ее лунообразное лицо с глазами навыкате выражало самые обычные чувства.

Амар с облегчением улыбнулся:

У нее уже дважды был самопроизвольный выкидыш. Она не сомневалась, что ее опять ждет то же самое, и смирилась, не пытаясь понять, отчего это с ней происходит, принимая свое несчастье как решение судьбы. Она едва ли слушала, что ей говорят, и вместо ответа только кивала или стонала.

– Дайте мне руку...

Шабо раскрыл ее ладонь, наклонился над нею и обнаружил то, что ожидал, – крошечные коричневые точки в складках. Вскоре появятся и более крупные пятна. Болезнь Аддисона. Внутримышечные инъекции кортизона.

— Ты чудо! Но поторопись. Это может быть интересно.

– Внимательно наблюдать и представить мне отчет, – продиктовал он ассистентке.

— Спасибо, мамуля, — парировала Пета, складывая в карман куртки небольшой цифровой фотоаппарат и диктофон. — Будут еще какие-нибудь указания?

Он был почти уверен, что сохранит ребенка. Но благо это или зло? Чуть ли не каждую неделю ему случается бороться во всеоружии современных медицинских средств, чтобы спасти лишенного умственных способностей урода, которого впоследствии перебрасывают из больницы в больницу, из приюта в приют. Но это его уже не касается.

— Несомненно. Не вступай в разговоры с незнакомыми мужчинами.

Он вернулся в свой кабинет, подписал документы, которые ему протянула ассистентка, затем раскланялся в коридоре с профессором Бланком, ведущим курс гинекологии.

— Это кто же мне такое говорит!

В машине его ждала Вивиана и вместе с нею – все его заботы.

Она вышла.

– На Анри-Мартэн?

– Да.

Он смотрел из окна, как она идет по улице.

– Вы не забыли, что около двух собирается рожать мадам Рош?

Вивиана ревновала его к миру Пор-Рояля, куда ее не допускали, и торопилась занять внимание профессора другими делами, как бы снова прибирая его к рукам.

— Будь осторожна, — сказал он уходящей в сумерки фигуре.

– Я перенесла большую часть консультаций. На всякий случай я вызвала на пять часов господина Маркхэма и на пять тридцать – мадам Салиган.



Казалось, он дремал с полуоткрытыми глазами. Это случалось с ним все чаще и чаще, даже если ему удавалось проспать целую ночь. Это была всеобъемлющая усталость, она выходила за пределы обычного физического утомления, лишала его всех способностей – за исключением способности думать. Но думал он в такие минуты только об одном: о себе.

С одной стороны – он, опустошенный, неспособный к действию, а с другой – весь мир, с виду такой беззаботный, все эти мужчины, женщины, все эти люди, что ходят, разговаривают, смеются, вся эта декорация, упорно отталкивающая его от себя, все эти вещи, с которыми он утерял связь и которые пребудут неизменными, когда его не станет.

Донован стоял на пристани, облокотившись на перила, и прислушивался к плеску реки. У него достаточно времени, поэтому он может позволить себе не торопить минуты.

Он не мог сказать, когда и с чего это началось, и, если бы его спросили, он ответил бы не без иронии:

На обоих берегах — признаки облагораживания, следы обновления, изменений в лучшую сторону. Новые многоквартирные дома, бары, рестораны, отели — старый Тайн доков, фабрик, заводов и складов кажется таким далеким — прошлый век. Нет, прошлое тысячелетие.

– Так было всегда.

Он перепробовал все лекарства, вот и теперь Вивиана в указанное время протягивает ему таблетку со стаканом воды.

Впереди слева на стороне Гейтсхеда — Балтийский центр современного искусства, который когда-то был мукомольной фабрикой. Теперь туда постоянно выстраиваются очереди, змеясь по периметру площади, которую так и окрестили Балтийской. Иной раз люди оказываются даже на мосту Тысячелетия — настолько много желающих посмотреть выставки современного искусства. Однажды он из чистого любопытства тоже встал в такую очередь — шла выставка работ скульптора-монументалиста Энтони Гормли. Его тогда поразило, насколько разные люди стояли рядом. Перед ним два водителя с разрисованными шеями рассказывали друг другу, как во время рабочих смен мечтали попасть на эту выставку. Позади две мамаши из богатого северного пригорода пытались утихомирить безмерно расшалившихся отпрысков, за ними пожилые супруги говорили, как соскучились по чему-то новенькому и необычному.

Если в этот миг он и спешил домой, то лишь затем, чтобы броситься в свой кабинет, запереться на ключ и схватить бутылку коньяка.

Ни один жизненный орган у него не задет, это утверждают его коллеги, у которых он неоднократно проходил осмотр. Не посмеют же они ему солгать! Самое вероятное – то, что его желудок раздражен алкоголем, и это вызывает неприятные спазмы.

В тот день Донован оставил свой обычный цинизм дома и просто получал удовольствие.

Раз десять он отказывался от коньяка. И каждый раз был вынужден снова прибегнуть к нему, впрочем, без излишеств, он никогда не бывал пьян, и это доказывается тем фактом, что никто из его окружения не заметил, что он выпивает.

Рядом с «Балтикой» чуть правее поблескивает стеклом и металлом гигантская гусеница нового музыкального центра «Сейдж».

Ему было стыдно, что он пьет вот так, потихоньку. Ему были ненавистны собственные скрытые поступки, хитрости, к которым он прибегал, к примеру, чтобы незаметно пронести в дом бутылку, пряча ее под полой или в портфеле. Пронести в клинику было еще сложнее. Он должен был найти благовидный предлог, чтобы услать Вивиану подальше, пойти пешком в лавочку, здесь же, в квартале, под вечным страхом, что его увидит ктонибудь из персонала.

– Оставить вам машину?

Изменения.

Он и не заметил, что они уже подъехали к дому. Он утвердительно кивнул, хотя смысл вопроса не дошел до него. Впрочем, не имеет значения. Она живет в пятистах метрах от него.

Он как раз думал об эльзаске и, взвесив все обстоятельства, пришел к выводу, что тот парень, должно быть, жених; брат, казалось ему, вел бы себя иначе.

Город его детства с угольными шахтами, тяжелой промышленностью и неквалифицированным ручным трудом давно остался в прошлом. На его месте вырос культурный туристический центр, город современных высоких технологий и сервисных центров.

Он выпил всего один стаканчик и равнодушно взглянул на почту, разобранную утром секретаршей. Машинально открыл ящик стола и вынул пистолет.

Держать его было приятно. Он был тяжелый и гладкий и не такой крупный, как ему казалось. Он для пробы опустил оружие в карман, вынул, но потом все-таки решительно сунул его обратно.

У него не осталось здесь близких родственников, к которым он мог бы приезжать в гости. Он когда-то уехал из Ньюкасла и ни разу не оглянулся назад. Студенческие годы, работа и жизнь в Лондоне вытеснили его из головы, из сердца.

Бутылка спрятана, теперь он может повернуть ключ в дверях, и когда Жанина минут через пять зайдет к нему с сообщением, что завтрак подан, она застанет его у зеркала со строгим выражением лица.

У себя в домике он часто разговаривал с Дэвидом. Сидел в его комнате и говорил. Иногда Дэвид что-то отвечал. Но обычно молчал, и Донован вдруг понимал, что сидит на полу и разговаривает сам с собой. Словно куда-то в туман. И тогда он чувствовал, что пора сменить обстановку.

* * *

Он уезжал в Ньюкасл. Снимал номер в гостинице, обедал в ресторане, пил. Видел вокруг себя жизнь, но не прикасался к ней.

Когда они переехали на улицу Анри-Мартэн, именно он настоял на том, чтобы столовая сохранила семейный вид, чтобы рядом с двумя парадными гостиными она выглядела как настоящая провинциальная столовая, вроде тех, что бывают в больших домах, принадлежащих нотариусам, на которые не без зависти глядят посетители.

Жена и дети уже сидели за круглым массивным столом, так что нечего ему хмуриться – все в сборе.

Почему у них в семье отвыкли целоваться при встрече?

Одновременно в городе и вне его. Люди казались такими уверенными в себе: ничто не могло поколебать их планов в работе, жизни, их будущего. Мечты. Они убеждены, что претворят их в жизнь. Он тоже когда-то был таким. А теперь чувствовал себя жителем города-невидимки из параллельного мира, в котором нет места самообману, где не имеет смысла строить планы, потому что в любой момент жизнь может перевернуться с ног на голову. Жители этого города знают, что надежда и отчаяние — это одно и то же.

С самого утра каждый жил своей особой жизнью, не заботясь о других членах семьи, и, если бы не существовало молчаливого обязательства всем собираться за завтраком, они бы целыми днями не встречались друг с другом, разве что случайно столкнутся в коридоре или в лифте.

Перед отъездом он обычно прощался с Дэвидом. Вставал в центре комнаты и шептал: «Я ненадолго уеду, но скоро вернусь. Я делаю это для тебя, сынок».

Он еще не видел сегодня ни сына, ни дочерей, но никто не встал и не подошел к нему; и только Давид снисходительно буркнул:

Он улыбнулся, вспомнив лицо Дэвида, но тут же ощутил вину перед сыном, потому что давал о себе знать позабытый журналистский зуд.

– Все в порядке, па?

Донован повернулся спиной к реке. В сверкающие огнями бары и рестораны потянулись посетители. Он посмотрел на часы — восемь вечера. Мальчишка может появиться с минуты на минуту.

Для Давида и это было слишком любезно. Лиза попрежнему называла Шабо отцом; Элиана какое-то время, когда ей было лет пятнадцать-шестнадцать, развлекалась тем, что звала его по имени, но потом, по неизвестной причине, перестала.

Донован рассказал, во что будет одет. Его должны узнать: коричневая кожаная куртка, старые джинсы, ботинки на толстой подошве. Длинные с проседью волосы. Мальчишка не сказал, как он выглядит, но Донован уже нарисовал в воображении его портрет и был почти уверен, что не ошибется.

Чтобы прервать молчание, жена спросила его:

Прошло еще пять минут. Он сунул руки в карманы, затопал на месте, чтобы согреться. Почему-то хотелось улыбаться. Да, он снова занимается любимым делом.

– Надеюсь, тебе удастся отдохнуть часок после завтрака?

– Не думаю. Мне могут позвонить с минуты на минуту.

И тут он увидел мальчишку — по крайней мере, того, что рисовал в воображении. Небольшого росточка, в мешковатых джинсах, кроссовках и кожаном «авирексе», расписанном не хуже, чем у участников «Формулы-1». Полукровка, он был гораздо темнее остальных и выделялся в толпе. У большинства людей вокруг были беззаботные лица. Мальчишка же явно напряженно думал, очевидно, просчитывая в уме собственную выгоду.

– А ты не мог бы устроить так, чтобы время от времени тебя заменял Одэн?

Одновременно в городе и вне его. Житель города-невидимки из параллельного мира.

Слова падали в пустоту и ничего не значили. При случае заговаривали между прочим о его переутомлении, о его здоровье, о его работе, но никого это в действительности не трогало. Их всех устраивало жить за его счет.

А ведь эти две девушки и этот мальчик с басовитым голосом, выше его ростом, были когда-то младенцами, потом детьми...

Он заметил Донована — тот кивнул. Мальчишка подошел.

Как другим отцам, Шабо случалось кормить из рожка Лизу и Элиану, менять им пеленки; правда, когда родился Давид, все уже было иначе, их жизнь усложнилась.

Он, а не жена, в доме у сквера Круазик ежегодно отмечал зарубкой на дверном косяке рост девочек. Интересно, сохранились ли эти зарубки? Их старую квартиру арендовал молодой врач; у него тоже есть дети, и неожиданно Шабо подумал, что и тот, в свою очередь, отмечает рост своих детей на дверном косяке.

В его глазах Донован увидел тревогу, испуг, которые тот изо всех сил пытался скрыть под маской развязности.

Донован улыбнулся:

А здесь нет никаких отметок. И никто не говорил Давиду, прижимая его спиной к дверной раме:

— Вот мы с тобой и встретились.

– Не шевелись. Не вставай на цыпочки! Ты плутуешь!

В ответ кивок.

— Диск с собой?

Элиана каждый раз плутовала. Ах, нет, это Лиза. Он уже не помнил, кто из них плутовал, а ведь в те времена все эти пустяки казались чем-то важным.

Глаза заметались, как ласточки, случайно залетевшие в амбар. Проверяется, решил Донован.

Ели в полном молчании, и он чувствовал, что всех стесняет. Ему не раз случалось, подходя к дверям, слышать веселые голоса, но стоило показаться в дверях, как все умолкали.

— Не здесь, старик.

И только жена, одна из всех, пыталась время от времени завязать разговор, создать искусственное оживление.

В свои сорок семь она стала гораздо элегантнее, даже привлекательнее, чем была в молодости, когда он познакомился с ней в Латинском квартале. Тогда она казалась ему самой обыкновенной девушкой, правда довольно хорошенькой, но не более того; может быть, некая свойственная ей скромность и сдержанность настолько привлекли его, что он женился.

— Что?

Пока дети были маленькими, она была всего лишь матерью, озабоченной их здоровьем, их опрятностью и вообще хозяйством. Она долго боялась общества, и он вспомнил, как она была смущена, как упорно противилась, когда он впервые заговорил с ней о том, чтобы пойти к знаменитому модельеру:

– Нет, Жан, это не для меня! Я буду смешно выглядеть!

— Не здесь, я сказал. В гостинице.

Это была пора подъема, первых успехов, первых крупных заработков, пора выездных обедов в городе и приемов в доме на улице Анри-Мартэн, где они все еще не чувствовали себя дома.

Донован восхитился: надо же, пацан умудряется говорить, не раскрывая рта. Если кто-то за ним и следит, то по губам прочитать ничего не сможет.

Кристине пришлось учиться всему – носить меха и играть в бридж, учиться искусству размещать за столом приглашенных, собирать гостей и разбивать их на группы в гостиной.

Теперь Шабо не выходил в свет. Но жена продолжала выезжать, без особого желания, может быть, лишь затем, чтобы как-то заполнить пустоту единственным доступным ей способом.

— Значит, в гостинице?

Порою, видя ее элегантность в одежде, ее заботу о лице и фигуре, ее страх перед старостью, он задавался вопросом, есть ли у нее любовники. Он счел бы это совершенно естественным\" Он чуть ли не хотел этого, может быть, желая успокоить свою совесть; но все же, стоило ему представить себе иные картины, как у него холодело сердце.

Потеряла ли она связь с детьми? Если и потеряла, то в меньшей степени, чем он; правда, детям не больно-то приятно жить с родителями, а все же ему случается видеть, как они обмениваются с матерью понимающими взглядами, точно заговорщики.

— Да, старик, как договаривались. Если за нами наблюдают, то подумают, что ты меня просто снял. Как педик.

– А знаешь, па...

— Кто-кто?

— Ну, клиент же! Ты чё, не в курсах?

Это был голос Давида, и подобное вступление не сулило ничего хорошего.

— Премного благодарен. Значит, ты полагаешь, я похож на человека, который на улице снимает мальчиков?

– Последнее время я много размышлял...

— Мне без разницы, мужик, на кого ты похож. Гостиница — за тобой.

Обе дочери, он мог бы поклясться, были в курсе дела и сидели с самым невинным видом. А что жена? Тоже в заговоре?

Мальчишка еще раз стрельнул вокруг себя глазами. Наверное, решил Донован, за ним действительно следят.

– У меня нет ни малейшего желания становиться врачом, адвокатом или инженером...

— Что ж, пошли. За мной так за мной.

С наигранной бодростью Давид иронически добавил:

– Ты ведь понимаешь, что в твое время у всех честолюбивых родителей большей частью у коммерсантов, служащих, чиновников – была одна мечта: сделать своего сына врачом, судьей или адвокатом. Тебе ясно, к чему я клоню?



– Твой дед как раз был служащим, – медленно ответил Шабо, разглядывая сына с таким видом, словно собирался поставить ему диагноз.

По дороге оба хранили молчание.

– Знаю. А ты – врач. Вот и прекрасно. Значит, один врач в семье уже есть.

Опускалась ночь, луну закрывали тяжелые тучи. Надвигалась гроза.

– Но я никогда не настаивал...

— Задерни занавески.

– Верно! Ну а если я не собираюсь быть ни врачом, ни адвокатом, ни инженером и ничем другим в том же роде, то, следовательно, нет никакой необходимости, чтобы я надрывался зря из-за выпускных экзаменов. Кому сейчас нужны экзамены на бакалавра, даже правительство уже который год собирается их отменить. Я и так отстал на год из-за того, что в тринадцать лет долго болел...

Донован задернул шторы, отошел от окна и обернулся к мальчишке — он стоял у противоположной стороны кровати и молча на него смотрел.

— Ну-с, — прервал молчание Донован, открывая бутылку охлажденного пива из мини-бара, — у тебя, наверное, есть имя?

Жанина меняла приборы, и звон посуды смешивался с голосами. Давид, высказав самое трудное, сидел с красным лицом, ожидая, как отец воспримет его слова, прежде чем продолжать свою речь.

— Тони Монтана, — надменно заявил парнишка.

Донован усмехнулся. Ему нравилось иметь дело с людьми, которые что-то скрывали, — это давало возможность выстраивать общение и добиваться правды.

В какой-то миг показалось, что Шабо «отсутствует» и разговор на том и закончится. Но он все же спросил тем же тоном, каким обращался к ученикам:

— Надо же, как интересно, но, знаешь, совсем не оригинально. Если не хочешь говорить правду, по крайней мере, выбери героя менее известного фильма, чем «Лицо со шрамом».

– Что ты думаешь делать?

Донован снова улыбнулся. Мальчишка старался держаться с прежней самоуверенностью.

– Я хочу стать репортером.

Донован отхлебнул пива, кивнул в сторону мини-бара:

Должно быть, Давид ожидал бури и растерялся, не встретив сопротивления; самообладание далось ему с трудом.

— Что-нибудь хочешь?

– В эту профессию лучше вступать смолоду... Конечно, далеко не сразу меня начнут посылать в Южную Америку или в Китай, не сразу доверят интервью с главами правительств... На первых порах я попробую себя в спортивной хронике... Там нужны молодые, а я довольно хорошо разбираюсь в спорте...

— Да, — ответил тот и показал на бутылку в его руках.

– Кто это вбил тебе в голову?

Донован вытащил из бара такую же, откупорил и передал пареньку:

– Никто. Я уже давно думаю об этом.

— Вот тебе подружка.

– Ты уже обращался в редакции газет?

На лице пацана мелькнула и тут же погасла искренняя улыбка.

– Нет, я хотел предварительно поговорить с тобой, но меня обещает поддержать Карон.

Так, начало положено, сказал себе Донован, неплохое начало. Поможет переговорам. Он сел на кровать, парень продолжал стоять.

– Жан-Поль сказал только... – вмешалась Лиза.

— Как же тебя все-таки зовут?

– Он сказал, что представит меня редактору спортивного отдела своей газеты и что в его команде всегда найдется место для толкового парня. Что, не так?

— Джамал, — сказал он после некоторого раздумья.

– Так.

— Джамал? — повторил Донован. — Ты мусульманин?

– Ты что, часто ходишь к Карону?

— Почему ты так решил? — В голосе мальчишки слышалось замешательство.

– Довольно часто. Правда, он старше меня, но он свой в доску.

— Потому что это мусульманское имя.

– Где ты с ним познакомился?

— Не-а. Это от отца. Он у меня африканский воин.

– У нас дома.

Донован, заинтересовавшись, подался вперед.

– Вы с ним встречаетесь в городе?

— Правда? Он сейчас снова в Африке?

– Ив городе, и у него. Отец снял для него студию у площади Звезды.

Джамал пожал плечами:

– Ты ходишь к нему вместе с сестрой?

— Понятия не имею. Мне мама говорила, когда я был маленький.

– И с ней, и сам по себе.

Донован понимающе кивнул — в голове складывалась картинка. Мальчишка — смесь уличного сорванца и детской наивности. Брошенный, никому не нужный, несчастный ребенок.

Окончательно осмелев, он продолжал:

Он подумал о собственном сыне.

– Если я говорю с тобой об этом уже сейчас, то потому только, чтобы ты потом не разочаровывался. Меня определили в класс изучения права, может быть, из-за тебя, но с тех пор как я там, я запустил уроки, как никогда прежде. Учителя уже знают, что им со мной ничего не поделать, и притворяются, будто не видят, что на их лекциях я читаю. Если тебе, конечно, нравится, чтобы я делал вид, будто готовлюсь к экзаменам, которые даже не собираюсь сдавать...

— Ты чё на меня уставился, мужик? — ощетинился Джамал: он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Замолчи, Давид, – кротко вступилась мадам Шабо.

— По телефону я представлял тебя немного другим.

Но мальчишка не мог больше молчать. Его понесло:

— Да? Я тебя тоже другим представлял. А ты какой-то хиппи немытый.

– Я знаю, что обманул твои надежды, что, может быть, делаю тебе больно, а впрочем, не понимаю – почему тебе должно быть больно? Если ты знаменитый профессор, это еще не значит, что твой сын обязан быть гением. А что касается денег, так я их у тебя не прошу. Сам как-нибудь устроюсь. И нечего требовать от меня больше, чем от моей сестры. Когда Элиана в шестнадцать лет решила заниматься на драматических курсах, ей же никто не препятствовал, а ведь...

Донован глянул на свое отражение в зеркале и усмехнулся:

Он прервал себя, повинуясь взгляду матери. Сейчас Элиане было девятнадцать. И если она еще не дебютировала ни в театре, ни в кино, то ей случалось исполнять второстепенные роли на телевидении.

— Да, Джамал, в самую точку.

Ну а что касается недомолвки Давида – дело ясное. Элиана не только не избегала любовных приключений со своими приятелями, но даже хвалилась, что потеряла невинность со своим преподавателем – довольно известным актером; она до сих пор была его любовницей.

Они продолжали изучать друг друга, потягивая пиво. Джамал стоял, прислонившись к буфету, напряженный, готовый в любую минуту рвануть к двери.

– Не хочешь еще баранины?

Донован понимал, что следует поднажать и получить диск, но Джамал его заинтриговал. Он хотел побольше узнать об этом пацане.

– Спасибо.

— Значит, торгуешь собой на улице?

Джамал пожал плечами:

– Можете убирать со стола, Жанина.

— Типа того.

— Как это произошло?

Шабо чувствовал в кармане тяжесть пистолета и лукаво улыбался, так как не испытывал ни малейшего желания воспользоваться им. Поведение его удивляло всех, в особенности жену.

Настроение Джамала тут же резко изменилось — он возбужденно заходил по номеру.

— Зачем это тебе? Ты что, из этих придурков, социальных работников?

– Когда ты бросаешь лицей?

— Нет, я не социальный работник…

– Думаю походить до рождественских каникул.

— Тогда не твоего ума дело! Может, ты извращенец какой-нибудь?

– Ну что ж, у тебя есть время подумать.

— Нет, Джамал. Мне просто интересно. — Донован вздохнул, посмотрел на этого затравленного, озлобленного ребенка с испуганными глазами.

– Попытаюсь. Но уже все обдумано.

— Знаешь, два года назад у меня сын пропал, — сказал он вдруг, хотя не собирался этого говорить. — Ему сейчас восемь. Я его искал, но так и не нашел.

– В таком случае не будем больше об этом говорить.

— Думаешь, я его видел? — Джамал остановился. В голосе звучало наигранное безразличие и вызов. Но глаза… Его выдавали глаза. На него подействовала откровенность Донована.

Может быть, он поступает малодушно, но он убежден, что – бороться бесполезно. Вот и с Вивианой он не боролся. Он даже не осмелился спросить у нее, что сталось с молоденькой эльзаской, с его Плюшевым Мишкой.

— Нет, — сказал Донован тихо. — Я просто хочу знать, что это такое. Как тебе удалось выжить. Как ты с этим справляешься. Так, на всякий случай. А вдруг…

Однажды она исчезла, и он ничего не сказал. Она пришла потом утром в клинику, чтобы повидать его, а он, зная, что ее к нему не допустят, не сдвинулся с места.

Джамал посмотрел по сторонам, потом на дверь. Ему стало не по себе.

Наконец, она бросилась в отчаянии к его машине в тот грозовой вечер, а он захлопнул перед ней дверцу.

— Послушай, старик, давай сначала решим наши дела, лады? — Он помахал своей бутылкой с пивом. — Мне, типа, жаль твоего сына и все такое, но надо дело делать. У меня мало времени.

Он сидел за столом, и домашним казалось, что он им улыбается. Они исключили его из своего круга – или он сам себя исключил и даже не заметил этого. Не все ли равно, кто виноват. Главное, к чему это привело.

Донован допил пиво, поставил бутылку на пол, поднялся. Подошел к столику у стены, включил ноутбук.

– Ты не хочешь сладкого?

— Диск с собой?

– Спасибо. Кофе пусть принесут в кабинет.

— А деньги у тебя есть?

— Вон в том ящике.

Еще не было двух, и Вивиана еще не приехала. Ему не хотелось пить. Ничего ему не хотелось. В традициях медицинского мира, на столе у него стояла в серебряной рамке фотография его троих детей. На стенах, между палисандровыми книжными полками – картины известных, а иные – знаменитых художников.

— Дай глянуть.

На стене были и другие фотографии, почти на всех – мужчины в возрасте и лестные надписи: его учителя с медицинского факультета, иностранные профессора, встреченные на международных конгрессах.

Донован выдвинул ящик. Джамал подошел, заглянул внутрь. Увидел пачки купюр, аккуратно сложенные в две стопки. Протянул руку — Донован тут же задвинул ящик обратно.

Единственный снимок – пожелтевший, старомодный – был без посвящения; это был портрет отца, чиновника, о котором упоминал за столом Давид: довольно полный, грузный мужчина, волосы ежиком, седеющие усы, на животе цепочка от часов, увешанная брелоками.

— Сначала диск.

Многие, останавливаясь перед этим портретом, думали, что узнают, кто это, и называли какое-нибудь имя – каждый раз другое, но неизменно принадлежащее одному из политических деятелей начала века.

— Что-то с виду маловато. Там все бабки?

Но если его отец и занимался политикой, об этом знал только узкий круг посвященных в Версале, да и обязан был отец своей преходящей известностью скандальной истории.

— Все. — Донован протянул руку. — Давай диск.

Он был чиновником до мозга костей, но притом и франкмасоном, да еще в те времена, когда это слово заставляло некоторых трепетать. Он был пылким вольнодумцем.

Джамал достал из кармана диск, отдал Доновану. Тот вставил его в ноутбук.

— Как он у тебя оказался?

Это правда, что он хотел видеть сына врачом. Врачом или адвокатом. Врачом – чтобы он облегчал страдания бедных. Адвокатом – чтобы он их защищал.

— Да так, нашел… — сказал Джамал, унимая дрожь.

Он не предвидел ни улицы Анри-Мартэн, ни блестящей клиники на Липовой улице. Мог ли его утешить Институт материнства в Пор-Рояле?

Донован внимательно на него посмотрел.

— Где?

У Шабо была всего лишь одна фотография матери; она еще жила в Версале, в той же квартире, где он родился; снялась она молодой девушкой, и если он сберег этот снимок, то лишь ради прически и платья по моде тех лет.

— В Лондоне.

Она была дочерью аптекаря. Аптека существовала и сейчас, слегка модернизированная, на одной из тихих и плохо освещенных улиц Версаля.

Он собрался задать еще несколько вопросов, но на экране компьютера появилась просьба нажать на воспроизведение, и он стукнул по клавише.

Отец его вышел из крестьян и гордился этим. У него был звучный голос, голос Жореса, как он любил повторять, и сам он был страстным поклонником Жореса. Женился он поздно. Когда у него родился сын, он занимал должность начальника канцелярии префектуры Сены-и-Уазы, а вскоре стал инспектором школ департамента.

— Надеюсь, ожидание было не напрасным, — сказал он.

Что же тогда случилось? Жан Шабо смутно помнил то время, когда его отец был жизнерадостным здоровяком и отстаивал свои политические взгляды, стуча по столу кулаком.

Из динамиков раздался голос. Тонкий высокий голос гомосексуалиста с отвратительными визгливыми нотками. Голос совершенно незнакомый.

Францию раздирал надвое религиозный вопрос. Действительно ли Огюст Шабо взял на себя опасный почин, и, как говорили, без ведома своего начальства, и даже наперекор ему?

— Сомневаюсь, что ты ожидал услышать то, что я тебе сейчас скажу, — пищал голос. — Это же ты, Донован, верно? Короче, если ты сейчас меня слушаешь, значит, Джамал не подвел (хороший мальчик!) и сделал все так, как я ему велел.

Мрачное, тревожное время переживала семья в маленькой квартирке по улице Бертье, из окон которой были видны стены дворцового парка.

Донован взглянул на Джамала, но тот смотрел куда-то вниз, на ковер. Голос продолжал:

Десятилетний мальчик слышал разговоры о дисциплинарном суде, о лжесвидетельстве, о подделке документов. Они пережили нечто подобное делу Дрейфуса в мелком масштабе, и однажды вечером он увидел, как его отец, воротясь домой, рухнул в кресло; с тех пор он, можно сказать, не покидал его никогда.

— Имеется еще один диск. А на нем то, что кое-кому будет очень интересно. Нужному человеку. Сдается мне, этот человек — ты, Донован. Я не ошибся? Поэтому ты, наверное, захочешь его получить. Джамал тебе расскажет, как это можно сделать. Конечно, уважаемый, вполне понятно — и об этом можно даже не говорить, — что стоимость диска возросла. Серьезно возросла. До свидания, мистер Донован. С нетерпением жду ответа.

Донован нажал на «стоп».

Это было вольтеровское кресло, оно стояло у окна, и кожа на нем была покрыта трещинками, подобно географической карте.

— Извини, старик, — сказал Джамал виновато. — Они как-то узнали. Насели на меня и… — Он снова вздрогнул. — Надо сделать, как он велит. Они плохие люди.

— Кто «они»?

Джамал дернул плечом:

Восемь лет отец с утра до вечера оставался в этом кресле; он не пускал к себе врачей, отказался выходить из дому, отказался от встреч со старыми друзьями.

— Плохие, очень плохие…

Донован вздохнул, он был совершенно беспомощен, и это его злило.

Его отрешили от должности, и он не желал больше ничего знать об этом мире.

Джамал стоял и смотрел на него, шевеля губами, словно хотел что-то сказать, но не находил слов.