Мерзость да и только.
Боливар Рам, флейтист-индус, ругался с Хасаном Шемирани, ударником-иранцем, когда из-за развалюх вышли ребятишки, человек двадцать. Самый младший — лет девяти, самый старший — тринадцати. Все полуголые и босые. Грациано открыл окошко, чтобы спросить у них, как отсюда выехать, но тут же закрыл обратно.
Они напоминали стаю зомби. Невыразительные пустые глаза, взгляд в никуда, худые лица, ввалившиеся щеки, бледные потрескавшиеся губы, как у восьмидесятилетних стариков. В одной руке они держали ржавые ножи, в другой — разрезанные апельсины, наполненные каким-то растворителем. Они постоянно подносили их к носу и нюхали. И совершенно одинаково закрывали глаза. Казалось, они вот-вот упадут, но потом они приходили в себя и снова медленно продвигались вперед.
— Уезжаем, живо. Не нравятся мне они, — сказал Иван Леду, клавишник-француз, сидевший за рулем. И начал сложный маневр разворота автобуса.
А ребятишки не спеша приближались.
— Быстрей! Быстрей! — требовал Грациано.
— Не могу, черт! — орал клавишник. Трое оказались перед фургоном и ухватились за дворники и решетку радиатора. — Ты же видишь, поеду вперед — задавлю их.
— Так езжай назад.
Иван посмотрел в зеркало заднего вида.
— Они и сзади. Не знаю, что делать.
Розалин Гаспарян, певица-армянка, маленькая девушка с прической из разноцветных косичек, вопила, вцепившись в Грациано.
Ребятишки снаружи ритмично колотили руками по корпусу и окнам, отчего сидящим внутри казалось, что они находятся внутри барабана.
Все «Бенгальское радио» орало от ужаса.
Окно со стороны водителя разлетелось вдребезги. Огромный камень и тысячи мелких осколков полетели во француза, поранив ему лицо, и десяток маленьких рук просунулись внутрь, хватая его. Иван визжал как сумасшедший, пытаясь освободиться. Грациано пытался бить по этим щупальцам стойкой от микрофона, но едва исчезало одно, внутрь просовывалось другое, и вот одно, самое длинное, схватило ключи.
Мотор заглох.
А они испарились.
Их больше не было. Ни спереди, ни по сторонам. Нигде.
Музыканты жались друг к другу в ожидании неведомо чего.
Пресловутое межэтническое слияние, которого так долго и безуспешно пытались они достичь на концертах, было налицо.
Потом раздался металлический скрежет.
Ручка боковой двери опустилась. Дверь медленно заскользила в сторону. И по мере того, как она открывалась, появлялись худенькие фигурки ребятишек, белые в лунном свете, с глазами темными и полными решимости получить желаемое. Когда дверь распахнулась полностью, перед ними оказалась толпа ребятишек с ножами в руках, они смотрели молча. Один из самых маленьких, лет девяти-десяти, не больше, с пустой черной глазницей, жестом велел им выходить. От этой дряни, которую он нюхал, он стал суше египетской мумии.
Музыканты вышли с поднятыми руками. Грациано помог Ивану, промокавшему бровь краем футболки.
Одноглазый показал на дорогу.
И «Бенгальское радио» пошло в бразильскую ночь, не оглядываясь.
На следующий день в полиции их уверяли, что им повезло.
115
Но сейчас Грациано не в Рио-де-Жанейро.
«Я в Искьяно Скало, мать твою!»
Край, где люди тихие и богобоязненные. Где ребятишки ходят в школу, играют в мяч на площади 25 апреля. По крайне мере, до этой минуты он считал так.
Увидев злые глаза парня, который готовился вновь его ударить, он засомневался.
— Ну все, хватит. — Он поднял ногу и ударил его каблуком сапога прямо под дых. Хулиган взлетел в воздух и, не сгибаясь, как Большой Джим, опрокинулся на спину в грязь. Мгновенье лежал не шевелясь, открыв рот, но потом резко повернулся, вскочил на колени, прижав к животу руки, и выплюнул что-то красное.
«Черт! Кровь! Кровотечение, — подумал Грациано обеспокоенно, но в то же время восхищаясь силой своего удара. — Что я вытворяю? Да ничего. Подумаешь, немного задел его солнечное сплетение».
Слава тебе господи, худой выблевал не кровь, а помидоры. И даже непереваренные кусочки пиццы. Прежде чем идти на дело, парень угощался пиццей с помидорами.
— Убью-ууууууууууууууууу! Убью-ууууу! — орал меж тем у Грациано над ухом умственно отсталый, вцепившись ему в плечи и пытаясь одновременно придушить его и сбить с ног.
От него мерзко воняло. Луком и рыбой.
«А этот, похоже, сожрал большую пиццу с луком и анчоусами».
Это удушливое дыхание придало Грациано сил, и он сбросил парня на землю: наклонился, схватил за волосы и перекинул вперед, как тяжелый рюкзак. Звереныш перекувырнулся в воздухе и рухнул наземь. Грациано не дал ему времени пошевелиться и пнул его в грудь.
— Получай. Ну что, приятно? — Тот истошно завопил. — Неприятно? Мотайте отсюда.
Оба, как побитые кот и лиса из сказки, поднялись и прихрамывая поплелись к своему мотороллеру.
Дебил завел мотор, худой сел сзади, но прежде чем уехать, пригрозил Грациано:
— Погоди! Много о себе возомнил. — Потом поглядел на мелкого, который уже поднялся на ноги. — А с тобой мы еще не закончили. Сегодня тебе везет, завтра — нет.
116
Он возник ниоткуда.
Как добрый парень из вестерна, человек с Запада, как Безумный Макс.
Дверца черной машины открылась, и вышел вершитель правосудия, одетый в черное, в солнечных очках, в развевающемся плаще, красной шелковой рубашке, — и показал им.
Пара приемов каратэ — и готовы Пьерини и Фьямма.
Пьетро знал его. «Это сам Билья». Тот, что встречался со знаменитой актрисой и участвовал в шоу Маурицио Костанцо.
«Может, он как раз ехал от Маурицио Костанцо, остановился и спас меня».
Прихрамывая, он подошел к своему герою, который стоял в стороне от дороги и пытался рукой почистить грязные сапоги.
— Спасибо вам. — Пьетро протянул руку.
— Не за что. Только сапоги испачкал, — ответил Грациано, пожимая мальчику руку. — Больно тебе?
— Немного. Мне уже и раньше было больно — я с велосипеда упал.
На самом деле бок, в который они его пинали, сильно ныл, и Пьетро чувствовал, что потом станет еще хуже.
— Почему они тебя обижали?
Пьетро сжал губы и попробовал придумать в ответ что-нибудь впечатляющее, что понравится его спасителю. Но ничего не приходило в голову, и ему пришлось признаться:
— Я их заложил.
— Как это — заложил?
— Ну… В школе. Меня заставила замдиректора, сказала, что, если я не расскажу, меня выгонят. Я устроил погром, но я не хотел.
— Ясно. — Билья поглядел, не запачкана ли куртка.
На самом деле он почти ничего не понял, да и не очень-то это его и интересовало. Пьетро обрадовался: история получилась бы длинная и скверная.
Грациано присел на корточки, чтобы стать одного роста с Пьетро.
— Послушай. С такими ребятами лучше расстаться, чем встретиться. Если однажды тебе придется поездить по миру, как поездил я, тебе попадутся и другие, гораздо хуже, чем эти оборванцы. Держись от них подальше, потому что им надо или причинить тебе неприятности, или сделать тебя таким же, как они. А ты стоишь гораздо больше их, помни об этом всегда. А главное — когда кто-нибудь нападает на тебя, не падай на землю как мешок с картошкой, это добром не кончится. Стой и встречай опасность лицом к лицу. — Он положил руки мальчику на плечи. — Смотри им прямо в глаза. И если даже ты очень боишься, не думай, что они не боятся, просто они не показывают этого. Если ты будешь уверен в себе, они ничего не смогут с тобой сделать. А потом, прости, но ты такой худенький, ты что, плохо ешь?
Пьетро покачал головой.
— Запомни главное правило: обращайся со своим телом как с храмом. Ясно?
Пьетро кивнул.
— Тебе все ясно?
— Да.
— Домой вернуться сможешь?
— Да.
— Может, тебя довезти? У тебя велосипед сломан.
— Не беспокойтесь… Спасибо. Я могу сам. Спасибо еще раз.
Грациано любовно похлопал его по плечу:
— Ну что ж, иди.
Пьетро подошел к велосипеду. Взвалил его на плечи и пошел дальше.
Его спас Билья. Что он там говорил про тело и храм, Пьетро не совсем понял, да и не важно, главное — когда вырастет, он хочет стать таким, как Билья. Никогда не ошибаться, смотреть злодеям в лицо и побеждать их в драке. А если он станет таким, как Билья, он тоже сможет помогать слабым.
Потому что так должен делать герой.
117
Грациано стоял и смотрел, как мальчик уходит, унося велосипед на плечах. «Я даже не спросил, как его зовут», — подумал он.
Счастливый порыв, наполнявший его душу, как ветер парус, прошел, и он чувствовал грусть и усталость. Накатила депрессия.
Всему виной взгляд парнишки, из-за него у Грациано испортилось настроение. Покорность — вот что он увидел в глазах мальчика. А покорность Грациано ненавидел всеми фибрами души.
«Совсем еще ребенок, а уже похож на старичка. Старичка, который понял, что ничего не поделаешь. Что война проиграна и от него ничего не зависит. Да как же так можно? У тебя вся жизнь впереди!»
Вильгельм Телль или кто-то другой сказал, что человек кузнец своего счастья.
Для Грациано Бильи в этом заключалась истина.
«Вот я, когда пришло время, совершил поступок… Я завязал с жизнью неудачника, сказал матери, что хватит с меня твоих навороченных соусов, и удрал. Объездил весь мир, знакомился со странными людьми, с тибетскими монахами, австралийскими серфингистами, ямайскими растаманами. Ел похлебку из бизона и масла, жаркое из опоссума, вареные яйца утконоса — и скажу тебе, мамочка, что они в сто раз вкуснее, например, твоих почек с трюфелями. Но я тебе этого не скажу просто потому, что тебе худо станет. А теперь я в Искьяно, потому что я так хочу. Потому что хочу укрепить связь с родной землей. Никто меня не заставлял. И если бы этот парнишка был моим сыном, он бы никогда не позволил этим двоим повалить его на землю, потому что я бы научил его защищаться, помог бы ему вырасти… Я бы ему… ему…»
Из бездонных глубин его сознания выплыла темная сущность, атавистическое чувство вины, связанное с повседневной нашей жизнью, сущность, сидевшая тихо и незаметно, но готовая в любой подходящий момент (нехватка денег, семейные трудности, неуверенность в своих силах и т. д. и т. п.) появиться и прогнать к черту все истины нью-эйдж, аксиомы тибетских монахов, веру в живительную силу фламенко, Вильгельма Телля, арбалеты и жеребят — всего лишь при помощи одного простого вопроса.
«А что конкретно ты сам сделал в жизни?»
И в ответ — ничего утешительного, как ни больно признать.
Грациано медленно поплелся к машине, поникнув головой, с тяжким камнем на сердце.
Кто бы сомневался, он много чего сделал в жизни. Но сделал только потому, что его во младенчестве тарантул укусил, потому что он пришел в этом мир больным пляской святого Витта, и болезнь эта не проходила и заставляла его постоянно передвигаться в поисках какого-то неясного и недостижимого счастья.
Без всякого плана.
Без конечной цели.
Он залез в машину. Уселся. Выключил магнитофон и заткнул бренчанье «Джипси Кингс».
Истина заключалась в том, что сорок четыре года у него в голове была одна фигня. Красивые картинки. Рекламные ролики. Сценки, где он был индейцем, а Эрика Треттель — необъезженной кобылкой, и он укрощал ее в тунисском оазисе.
«А я — спокойный, ответственный человек, у меня хорошая жена, лошади, джинсовый магазин, дети. Только вот когда я стану таким? Теперь пришло время играть в семью. Я могу переспать с тремя сотнями женщин за лето, но не способен установить нормальные отношения ни с одной. Я неправильно устроен.
Я один как перст».
Боль зародилась где-то внутри, в животе, он открыл рот и непроизвольно издал усталый вздох. Почувствовал себя слабым, вялым, подавленным, нищим, промотавшим все деньги. В общем, полным неудачником.
«Что Флоре делать с таким, как ты?»
«Нечего ей с таким делать».
К счастью, подобные пессимистично-экзистенциальные размышления проходили сквозь него как нейтрино, невесомые, лишенные заряда элементарные частицы, движущиеся со скоростью света и не изменяющие окружающее пространство.
Грациано Билья, как мы уже говорили, обладал устойчивым иммунитетом к депрессии. И такие моменты прозрения случались у него редко и быстро проходили, и потом, снова став слепым как крот, он мог продолжать жить по-прежнему, снова и снова, до бесконечности. Поскольку он был уверен, что рано или поздно и для него настанет вечный покой, будь он неладен.
Он достал с заднего сиденья гитару и начал тихонечко наигрывать мелодию, а потом запел: «Вот увидишь, увидишь, все изменится, может, не завтра, но в один прекрасный день. Вот увидишь, я еще жив. И я не могу сказать тебе, как и когда, но все изменится, вот увидишь».
118
Глория Челани лежала в постели.
И смотрела по видику «Молчание ягнят», свой любимый фильм. Рядом с ней лежал завтрак на подносе. Недоеденное пирожное. Салфетка, мокрая от пролитого капучино.
Родители уехали на выставку водного спорта в Пескару и вернутся только завтра. А значит, если не считать старого садовника Франческо, она дома одна.
Войдя, Пьетро застал ее вжавшейся в угол и натянувшей одеяло до самых глаз.
— Мамочки, страшно! Смотреть не могу. Давай садись сюда! — она хлопнула рукой по кровати. — Что так долго? Я думала, ты уже не придешь…
«Сколько раз она уже это смотрела? — грустно подумал Пьетро. — Раз сто, наверное, а трясется, как в первый раз».
Он снял ветровку, повесил ее на спинку стула, затянутого веселой тканью в сине-голубую полоску, такой же, как и стены.
Известная римская специалистка по интерьеру разработала дизайн этой комнаты (как, впрочем, и всего остального дома, и — о счастье! — их вилла попала на страницы журнала «Архитектура и дизайн», отчего синьору Челани чуть удар не хватил), она напоминала маленькую безвкусную конфетницу: розовая мебель с зелеными набалдашниками, портьеры с коровами, светлый ковер.
Глория ее терпеть не могла. Будь ее воля, она бы все сожгла. А Пьетро, относившемуся ко всему в жизни куда терпимее, эта комната даже нравилась. Конечно, портьеры не бог весть какие, но ковер мягкий и густой, как шкура енота, приятный на ощупь.
Он сел на кровать, стараясь ни к чему не прислоняться поврежденным боком.
Глория, хоть и уткнулась в экран, засекла краем глаза, как он скривился.
— Что случилось?
— Ничего. Упал.
— Как?
— С велосипеда.
Рассказать ей? Конечно рассказать. Кому же еще и рассказывать о своих несчастьях, как не лучшей подруге?
Он рассказал, как его преследовали на мотороллере, про дорогу, про падение, про побои и судьбоносное вмешательство самого Бильи.
— Билья? Это который встречался с актрисой… как ее? — Глория пришла в восторг. — И он их побил?
— Не просто побил, он из них котлету сделал. Они на него набросились, но он их раскидал как букашек. Пара приемов кунфу — и оба лежат. И они удрали, — воодушевленно говорил Пьетро.
— О, я люблю Грациано Билью! Класс! Когда я его встречу, то не знаю… но не важно… я его поцелую, правда! Хотела бы я это видеть! — Глория вскочила и принялась прыгать, изображая приемы карате и издавая китайские крики.
На ней была коротенькая хлопковая маечка, открывавшая живот и пупок, а если приглядеться, то и белые, вышитые по краям трусики. Длинные ноги, выпуклая попка, длинная шея, маленькие груди, трепыхавшиеся под тканью майки. И волосы, светлые, короткие, взлохмаченные.
С ума сойти.
Глория была прекраснее всего, что Пьетро когда-либо видел. Он это знал точно. Ему пришлось отвести от нее взгляд: он опасался, что она прочтет его мысли.
Глория уселась, скрестив ноги, рядом с ним и вдруг обеспокоенно спросила:
— Ты поранился?
— Немного. Ничего особенного, — соврал Пьетро, пытаясь принять невозмутимый вид истинного героя.
— Неправда. Я тебя знаю. Покажи. — Глория схватилась за пояс его штанов.
Пьетро отодвинулся:
— Да ладно, просто царапина. Ничего страшного.
— Глупый, чего стесняешься? Помнишь, на море?
Конечно, он стеснялся, тут ведь совсем другое дело. Они одни, в постели, и она… Короче, совсем другое дело. Но он сказал:
— Да не стесняюсь я…
— Тогда покажи. — Она расстегнула пряжку.
Ничего не поделаешь, если Глория что-то задумала, она это сделает. Пьетро не хотел, но пришлось спустить штаны.
— Поглядим, что тут у тебя… надо продезинфицировать. Снимай штаны. — Она сказала это серьезно, как мама, Пьетро впервые слышал, чтобы она так говорила.
На самом деле немного перекиси водорода не помешало бы. Внешняя сторона правой ноги была вся в царапинах и в крови. Он чувствовал, как она легонько пульсирует. Он расцарапал еще и большой палец, и предплечье, и бок болел, по которому его били. «Здорово меня отделали…» Но, несмотря ни на что, он испытывал радость, сам не зная почему. Может, потому что Глория возилась с ним, может, потому что эти ублюдки получили по заслугам, может, просто потому, что он находился в этой кукольной комнатке, на кровати, на приятно пахнущем белье.
Глория отправилась на кухню за дезинфицирующим средством и ватой. Как же ей нравилось играть в медсестру! Пока она обрабатывала раны, Пьетро хныкал, говорил, что она садистка и льет слишком много перекиси. Она сносно забинтовала его, выдала ему старую пижаму, уложила в постель, потом задернула шторы и опять включила видик.
— Сейчас мы досмотрим фильм, потом ты поспишь, а потом будем есть. Тортеллини со сметаной любишь?
— Да, — ответил Пьетро, думая, что, наверное, вот так и бывает в раю.
Больше ничего не надо.
Теплая постель. Прикосновение ноги самой красивой девочки в мире. И тортеллини со сметаной.
Не прошло и пяти минут, как он спал, свернувшись под пуховым одеялом.
119
Глядя издалека на Миммо Морони, сидевшего на вершине холма под раскидистым дубом, подле своего стада, зритель мог бы подумать, что оказался на картине Хуана Ортеги да Фуенте. Но, подойдя поближе, он бы обнаружил, что пастушок одет как металлист и плачет, грызя печенье со сладкой начинкой.
Так его застал Пьетро.
— Что случилось? — спросил он, уже подозревая, каким будет ответ.
— Ничего… Плохо мне…
— Ты поссорился с Патти?
— Нет, она… ме… ня… бросила, — пискнул Миммо и отправил в рот очередной шарик с нежной середкой, спрятанной в хрупкую оболочку.
Пьетро фыркнул:
— Опять?
— Да. Но теперь все серьезно.
Патриция бросала его в среднем раза два в месяц.
— А почему?
— В том-то и дело — не знаю, почему! Даже не представляю. Сегодня утром позвонила и сказала, что бросает меня, даже ничего не объяснила. Может, она меня больше не любит, может, она кого-то другого нашла. Не знаю… — Он хлюпнул носом и раскусил очередное печенье.
Причина-то имелась. И состояла она не в том, что Патриция его не любит, ни тем более в том, что появился соперник, отвоевавший ее у Миммо.
Бог знает отчего эти мысли приходят в голову первыми, когда тебя подводит партнер. Меня не любят. Нашелся кто-то лучше меня.
Если бы наш Миммо поразмыслил хорошенько о том, как прошла его вчерашняя встреча с девушкой, возможно — но совсем не обязательно, — он нашел бы причину.
120
Миммо вышел из дома около пяти, сел на мотоцикл и отправился на встречу с Патти.
Надо было ехать с ней в Орбано за покупками — жемчужными бусами и кремом для исправления дефектов кожи.
Увидев его на мотоцикле, Патриция стала ругаться.
Да что же такое, почему у нее одной парень без машины? То есть машина-то есть, но отец, черт бы его побрал, не дает.
А тут еще и дождь!
Но Миммо ничуть не тревожился: утром он заехал на рынок и купил армейские плащи; если их надеть, никакой дождь не страшен. Патриция в скверном настроении нахлобучила каску и вскарабкалась на драндулет, высоченный, как лошадь, вонючий, как нефтяной завод, и шумный, как… что может быть шумнее мотоцикла со специально настроенным глушителем? Ничего. Плащи вправду свое дело делали, но Миммо не мог не промчаться как сумасшедший через все лужи, которые попадались по дороге.
С мотоцикла они слезли промокшие до нитки. Настроение Патриции продолжало портиться. Они побежали, но метров через сто Миммо остановился как вкопанный перед витриной магазина охотничьих и рыболовных товаров. В витрине лежал умопомрачительный арбалет из титана и углеродного волокна. Несмотря на протесты девушки, он вошел, чтобы узнать его технические характеристики и прочее. Стоил он безумных денег. Но Миммо все рано откопал среди луков, ружей и удочек кое-что достойное. Не уходить же с пустыми руками. Дело принципа.
Пневматический пистолет по специальной цене.
Полчаса разглядывал, полчаса раздумывал, брать или не брать, между тем другие магазины закрылись.
Настроение Патриции к этой минуте стало черно, как деготь.
Убедившись, что в магазины они уже не попали (а Миммо все-таки купил пистолет), они решили съесть по пицце, а потом пойти в кино посмотреть «Мужество зваться Мелиссой», драму о скандинавской женщине, вынужденной прожить год в деревне пигмеев.
Усевшись за столик в пиццерии, Миммо вытянул ноги и принялся разглядывать свои ботинки. Он купил их утром на рынке вместе с плащами, и это приобретение очень его радовало. И принялся разъяснять Патти, что эти ботинки сделаны по новейшей технологии, что они точно такие же, какие надевали американцы во время операции «Буря в пустыне», что они такие тяжелые, потому что теоретически должны выдерживать даже взрыв противопехотной мины. И пока его девушка со скучающим видом листала меню, давая ему понять, что довольно уже нести всякую ерунду, Миммо достал из коробки пистолет, вставил пулю и пальнул себе в ногу.
И издал леденящий душу вопль.
Пуля пробила верх ботинка, носок и вошла в подъем ступни, наглядно демонстрируя разницу между теорией и практикой.
Пришлось бежать (вернее, ковылять) в пункт «скорой помощи», где врач достал пулю и наложил пару швов.
С пиццей тоже ничего не вышло.
В кино они явились в последний момент, пришлось довольствоваться местами в первом ряду, в двух сантиметрах от экрана.
Патти уже не разговаривала.
Фильм начался, и Миммо попытался было снять напряжение, взяв Патти за руку, но она отпихнула его, словно жабу какую-нибудь. Он пытался смотреть фильм, но тот оказался страшно тягомотный. Хотелось есть. Он с диким хрустом жевал попкорн. Патти его конфисковала, и тогда он достал козырь из рукава: пачку свежей клубничной жвачки. Засунул в рот сразу три штуки и стал надувать пузыри. Но под полным ненависти взглядом Патти он открыл рот и выплюнул огромный липкий шар из американской жвачки прямо на пол.
После фильма они сели на мотоцикл (под проливным дождем) и вернулись домой. Патти слезла и ушла домой, даже не поцеловав его на прощание, не пожелав спокойной ночи.
На следующее утро она позвонила и без лишних слов объявила, что теперь они оба свободные люди. На том она разговор и закончила.
Может, для многих девушек всего этого было бы достаточно, чтобы прекратить отношения, но не для Патти. Она безмерно любила Миммо, и за ночь ее гнев мог бы сойти на нет, но последней каплей стало вот что: выплюнув в кино жвачку, Миммо попал в ее шлем. Когда бедняга его надела, жвачка намертво приклеилась к ее длинным гладким волосам, которые она мазала восстанавливающими бальзамами и препаратами с экстрактом свиной плаценты.
Парикмахеру пришлось сделать ей стрижку, которую он деликатно назвал спортивной.
Горилла в тумане
Но и на этот раз Патти, как обычно, посердившись недельку, простила Миммо.
Патриция Чарно в этом отношении отличалась постоянством. Если она тебя выбрала, она тебя не бросит. А все потому, что в пятнадцать лет у нее был печальный любовный опыт, от которого она так полностью и не оправилась.
К тому времени Патриция уже вполне сформировалась. Ее первичные и вторичные половые признаки выдержали массированную бомбардировку гормонами, и несчастная Патриция отныне представляла собой совокупность грудей, ног, попки, эрогенных зон, прыщей и угрей. Она стала встречаться с Бруно Мьеле, полицейским, ему исполнилось двадцать два. В ту пору Бруно не мечтал стать полицейским, он мечтал поступить в полк Сан-Марко и стать десантником, «крутым и неистовым».
Патриция очень его любила, ей вообще нравились решительные парни, но существовала одна проблема. Бруно приезжал за ней на своей «Лянче А112», отвозил ее в лес Акваспарты, там вдувал ей, а едва кончив, отвозил ее домой — и все, пока-пока.
В один прекрасный день Патриция не выдержала и взорвалась.
— Почему всех моих подруг их парни возят по субботам в Рим по магазинам, а ты меня — только в лес? Знаешь, мне это не нравится.
Мьеле, который уже тогда был излишне эмоционален, предложил ей обмен.
— Ладно. Давай так: я отвожу тебя в субботу в Чивитавеккью, а ты во время секса наденешь вот это. — И, открыв бардачок, он достал маску гориллы. Маску гориллы из шерсти и латекса, из тех, какие надевают на карнавал.
Патриция повертела ее в руках и спросила в крайнем смущении, зачем.
А как бедолага Мьеле мог ей объяснить, что при виде тела Патриции — тела порнозвезды, — ее длинных прямых волос, ее круглых упругих грудей член у него становился твердым, как ножка стола. Но стоило Бруно, к несчастью, хоть краем глаза заметить ее лицо в угревой сыпи, как его член тут же обмякал как червяк.
— Потому что…. Потому-у-у. — И брякнул: — Меня это возбуждает. В общем, я тебе не говорил, я садомазохист.
— Что такое садомазохист?
— Ну, это такой человек, которому нравятся всякие гадости. Например, чтобы его били…
— Ты хочешь, чтобы я тебя била?
— Нет! При чем тут это! Меня возбуждает, если ты будешь в маске, — пытался кое-как объяснить Бруно.
— Тебя возбуждает секс с обезьянами? — в отчаянии спросила Патриция.
— Нет! Да нет! Нет! Не спрашивай, просто надень маску! — Терпение Бруно иссякло.
Патриция размышляла над этим. Вообще-то всякие сексуальные причуды ей не нравились. Но потом она вспомнила о том, что ей рассказывала кузина Памела: ее парень Эмануэле Зампакоста, которого все звали Ману, кассир из магазина в Джовиньяно, хотел, чтобы на него мочились, это его возбуждало. И несмотря на это у них был прекрасный секс, а в марте они собирались пожениться. И Патриция решила, что на самом-то деле у Бруно вполне невинное извращение. К тому же игра того стоила. Он отвезет ее в Чивитавеккью, к тому же она очень его любит, а ради любви чего не сделаешь.
Она согласилась. С тех пор, когда они приезжали в лес Акваспарты, Патриция надевала маску, так они и занимались сексом. (Однажды ночью, в густой туман, мимо проходил Росано Куаранта, пенсионер лет шестидесяти с хвостиком и по совместительству браконьер. Заметив в зарослях машину, он, поскольку имел некоторую склонность к вуайеризму, подкрался неслышно и увидел невероятное. В машине находились парень и обезьяна. Он уже поднял ружье, готовый вмешаться, но опустил его, поняв, что боров в машине трахает гориллу. Так он и ушел, качая головой и размышляя о беспредельной низости, до которой могут опуститься некоторые люди).
Однако Бруно Мьеле договор не исполнил.
В Чивитавеккью они съездили только раз, потом он стал увиливать и в конце концов повел ее на минифутбол, где ко всему прочему делал вид, будто с ней не знаком.
В отчаянии Патриция написала длинное душераздирающее письмо доктору Иларии Росси-Баренги, психологу из еженедельного журнала «Любовные признания», и рассказала, как плохо все у нее с Бруно (историю с маской она опустила), но при этом поведала, что несмотря ни на что ужасно любит своего парня, но чувствует, что с ней обращаются как с женщиной легкого поведения.
К бесконечному удивлению Патриции доктор Росси-Баренги ответила.
Дорогая Патти!
Мы снова и снова сталкиваемся с теми же проблемами, с которыми сталкивались раньше наши матери. Но сегодня мы понимаем многое из того, чего не понимали они, и знаем гораздо больше о душе человека, а потому имеем шанс все изменить. Любовь — прекрасная вещь, и так приятно делить ее со свободным и равным партнером. Мы, женщины, конечно, более эмоциональны, возможно, твой парень просто не умеет выражать свои чувства. Но это не должно мешать тебе требовать от него того, что следует требовать. Не подавляй свое «я», заставь уважать себя. Ты еще очень молода, но именно поэтому способна выйти из подчиненного положения, и, если он действительно любит тебя, он научится со временем тебя уважать. Сегодня твой парень прекрасно знает, что может тебя контролировать, но на самом деле ты сама его в этом убедила. В любви побеждает тот, кто избегает ее! Придерживайся своего мнения и ты увидишь, что твой Бруно, у которого, по твоим словам, чувствительная душа, будет носить тебя на руках. Желаю удачи!
Патриция присовокупила к письму советы доктора. При следующей встрече она заявила, что их отношения отныне изменятся. Она потребовала, чтобы он подарил ей красные розы и отвез поужинать в паб «Дедушкин бочонок», а потом в Орбано смотреть фильм «Слова нежности-2» вместе с подругами.
Бруно открыл дверцу машины и выгнал ее со словами: «Катись отсюда, мымра. Чтобы я смотрел „Слова нежности-2“? Я еще не совсем козел». И уехал, глубоко оскорбленный.
И вот теперь Патриция, закаленная тяжелым опытом и вооруженная советами доктора Росси-Баренги, организовала свои отношения с Миммо так, чтобы не оказаться в положении брошенной дуры с разбитым сердцем.
121
Пьетро разыскивал брата по совершенно конкретной причине, то бишь для того, чтобы попросить его пойти поговорить с замдиректора. Это они с Глорией придумали. И это был вариант.
Сначала она пыталась его убедить, что в школу может сходить ее мама. Синьора Челани обожала Пьетро, говорила, что это лучший на свете мальчик. Она охотно пойдет. Но Пьетро не соглашался. Если туда пойдет мама Глории, это лишний раз покажет, что его родителям на него наплевать и что у него ненормальная семья.
Нет, это показалось ему плохой идеей.
В конце концов они решили, что единственный выход — послать в школу Миммо. Он уже достаточно взрослый; он может сказать, что родители слишком заняты, поэтому пришел он.
Но теперь, увидев, как Миммо распускает нюни под деревом, Пьетро усомнился в правильности этой мысли. Но все-таки стоило попробовать, выбора не было.
Он сказал брату, что его отстранили от занятий на пять дней и что учителя хотят поговорить с кем-нибудь из членов семьи. Но папа отказался и сказал, что это его не касается.
— В общем, только ты остался, пойди к ним и скажи, что я хороший, что я больше так не буду, что мне очень жаль, в общем, что обычно говорят. Это просто.
— Пусть мама пойдет, — ответил Миммо, кидая вдаль камешек.
— Мама? — переспросил Пьетро тоном, в котором читалось: ты что, издеваешься?
Мимо поднял следующий камешек.
— А если никто не пойдет, что будет?
— Ничего. Только меня оставят на второй год.
— И что? — Мимо размахнулся и бросил камушек.
— А то, что я не хочу оставаться на второй год.
— Меня вот три раза оставляли…
— И что?
— А то! Тебе-то какая разница? Годом больше, годом меньше…
Пьетро засопел. Брат придуривается. Как обычно.
— Ты пойдешь или нет?
— Не знаю… Ненавижу школу… Я туда даже войти не могу. Воротит…
— Короче, ты не пойдешь? — Пьетро стоило большого труда переспросить еще раз, но если Миммо думает, что он будет его умолять, — не дождется.
— Не знаю. У меня тут серьезные проблемы. Меня девушка бросила.
Пьетро отвернулся, спокойно сказал: «Пошел в задницу» и стал спускаться с холма.
— Пьетро, ты чего? Погоди, не бесись. Если завтра будет настроение — пойду. Правда, если я помирюсь с Патти — пойду, — идиотским голосом крикнул Миммо.
— Пошел ты в задницу. Вот что я тебе скажу.
122
Флора Палмьери потратила целый день, придумывая, что бы приготовить на ужин. Пролистала кулинарные книги и журналы, но так ни к чему и не пришла.
Что может нравиться Грациано?
Ни малейшего представления. Но она была уверена, что спагетти не приведут его в ужас. С кабачками и базиликом? Свежее блюдо в любое время года. Или с острыми приправами? Правда, там чеснок… Или никаких макарон, а лучше жареные баклажаны дольками? Или…
О горе, горе, на чем же остановиться?
В конце концов, отчаявшись, она решил приготовить цыпленка с изюмом, карри, яйцом и рисом. Флора готовила его пару раз по рецепту из журнала «Анабелла», получалось довольно вкусно. Блюдо необычное, экзотическое, оно должно вызвать аппетит у бродяги Грациано.
И вот она толкает перед собой тележку между полок в магазине и ищет карри. Дома его не осталось. Но вот несчастье-то, в магазине его тоже нет, а ехать в Орбано уже поздно, да и цыпленок уже куплен.
«Ладно, сделаю жареного цыпленка с салатом и молодой картошкой. Классика лучше всего».
Она прошла через винный отдел и взяла бутылку кьянти и бутылку игристого белого.
Мысль о предстоящем ужине возбуждала и вместе с тем немного пугала. Она навела порядок в доме, достала хорошую скатерть и фарфоровые тарелки из Виетри.
Погрузившись в стряпню, она попыталась заглушить звучавший в голове назойливый голосок, твердивший, что она совершает ошибку, что это добром не кончится, что она только станет питать пустые надежды, которым не суждено осуществиться, что на обратном пути из Сатурнии она уже приняла решение, а теперь изменила его, что мама будет страдать…
Ну тут светлая сущность Флоры вмешалась и решительно заперла назойливый голосок в темном чулане, пусть и ненадолго.
«Я никогда не приглашала к себе мужчину, теперь хочу это сделать. Я так хочу. Поедим цыпленка, побеседуем, посмотрим телевизор, выпьем вина — вот чем мы займемся. Никаких гадостей, не будем валяться на ковре в гостиной, как свиньи, не будем делать ничего недостойного. И это будет наша последняя встреча, погоди немного. Да, мне суждено страдать. Ну что ж, еще немного страданий… Я знаю, что права, и мама, если бы могла, посоветовала бы мне поступить именно так».
Чтобы успокоиться, она думала о Микеле Джованнини. Она около года преподавала у них в школе физкультуру. Почти ровесница Флоры, худенькая, смуглая, темнолицая девушка.
Флоре она сразу понравилась.
Во время совещаний она выделялась своей живой реакцией, от которой эти каменные статуи дар речи теряли. Микела всегда становилась на сторону учеников. А однажды накинулась, прямо как львица, на замдиректора Гатту из-за расписания, и хотя в конце концов она ничего не добилась, она все-таки высказала ей в лицо все, что думает о ее фашистских методах.
Флора так не могла.
Подружились они случайно. Как часто бывает. Флора спросила Микелу, где купить кроссовки, чтобы гулять по пляжу. На следующий день Микела принесла пару прекрасных кроссовок «Адидас».
— Они мне велики, мне из Франции привезли, купили не тот размер. Примерь, тебе должны подойти, — сказала она, протягивая Флоре кроссовки.
Флора была в нерешительности.
— Нет, спасибо, извини, но я не могу взять.
Однако Микела настаивала:
— А мне с ними что делать? Пусть в шкафу сгниют?
В общем, Флора их примерила. Точно по ноге.
Флора пригласила Микелу на прогулку, и та сразу радостно согласилась. По воскресеньям с утра они ходили через поля за железной дорогой на пляж. Гуляли там пару часов, и Микела все время пыталась заставить Флору побегать, и пару раз даже успешно. Говорили о том о сем.
О школе. О семье. Флора рассказала ей о матери и ее болезни. А Микела — о своем парне. Фульвио работал полдня чернорабочим в Орбано. Они вместе уже несколько лет. Ему только двадцать два. На три года младше Микелы. Они снимали квартирку в доме рядом с рыбной фермой братьев Франческини. Она говорила, что влюблена в Фульвио (и демонстрировала изрядную тактичность, не расспрашивая Флору о ее любовных делах).
Однажды утром Микела пришла на пляж, взяла Флору за руки, оглянулась и сказала:
— Флора, я решилась: выхожу замуж.
— Как вы будете жить без денег?
— Как-нибудь протянем… Мы любим друг друга, и это главное, так ведь?