— Он не плачет, не просит прощения, не замыкается в угрюмом молчании. Напротив, по всему похоже, будто он в восторге от того, что, не моргнув глазом, убил человека, угнал машину, а потом еще затеял перестрелку и палил, пока не кончились патроны. Трудно поверить, мистер Гэллоуэй, что парень на семнадцатом году, умный, получивший воспитание, обычное для семей среднего достатка, повторяю, трудно поверить, что, откалывая такой номер, он был в своем уме. Вас, как всех, пугает слово «сумасшедший», но оно ведь очень расплывчато. Психиатры прибегнут к терминам куда более точным: они установят, во-первых, уровень интеллекта вашего сына, затем — адекватность его эмоциональных реакций. Завтра утром я первым делом потребую у окружного прокурора санкции на экспертизу, для которой, по всей видимости, придется пригласить психиатра из Нью-Йорка.
Стоило ли настаивать на том, что Бен нормален? Дейва не слушали. Ему дали понять, что это его не касается, что защита сына отныне не его забота.
— Вы, вероятно, собираетесь пробыть в Либерти до суда? Если экспертиза не затянется, судебное заседание состоится дня через два-три. Я вовсе не хочу спровадить вас из Либерти, но для пользы дела вам надо поменьше бывать на людях, а главное — помалкивать. В каждом номере гостиницы есть телефон. Обещаю держать вас в курсе. Если сочту целесообразным, чтобы вы увиделись с сыном, добьюсь у прокурора разрешения. А сейчас самой большой помощью дли меня будет, если вы постараетесь вспомнить какие-нибудь странные, необычные случаи из жизни вашего сына. Не уверяйте меня, что у него не было странностей. Вы сами будете поражены тем, сколько всего всплывет у вас в памяти.
Лейн поглядел на часы и встал. Вероятно, прикинул, что успеет сыграть партию в гольф. Пожимая ему руку, Дейв сообразил, кого напоминает ему этот человек. Он похож на Масселмена, второго мужа его матери. Но отказываться от его услуг уже поздно. Кстати, в делах на Масселмена вполне можно положиться. На этого, кажется, тоже.
Дейв отстранен, ему рекомендуют, помалкивать и чуть ли не прятаться, а встречаться ему с сыном или нет, — решит адвокат!
Дейв шел по улице, и прохожие оглядывались на него. Толкнув вращающуюся дверь гостиницы, он увидел в углу холла Изабеллу Хоукинс в выходном платье и шляпке. Она с кем-то разговаривала. Ее собеседник стоял к Дейву спиной, и он не сразу признал в нем Ивена Кэвено, эвертонского адвоката. Наверно, они с Изабеллой только что приехали. Дейв ни разу не вспомнил о Хоукинсах, ему и в голову не пришло что Лилиан тоже понадобится адвокат. Ему стало как-то не по себе.
Изабелла Хоукинс заметила Дейва. Их взгляды встретились, но она не поздоровалась и вообще ничем не обнаружила, что узнает его, — поджав губы, она сверлила его пронзительными злыми глазками.
И с каким-то смутным удовольствием Дейв понял, что они — враги. Около одиннадцати он увидел в окно Изабеллу Хоукинс и Кэвено: они вышли из гостиницы и направились в суд. Дейва кольнула зависть: его-то адвокат еще не звонил ему, и он не смел выйти из комнаты, чтобы не пропустить звонка.
Прошло минут сорок, а он все стоял у окна. Изабелла вернулась, уже одна. Удалось ли ей пробыть все это время с дочерью? Она вошла в гостиницу, но сразу же вышла с небольшим чемоданчиком, и устремилась к автобусной остановке.
Изабелла возвращается в Эвертон. Может быть, позвонить Мьюзеку? Ведь он, насколько было в его силах, помог Гэллоуэю пережить ту ночь с воскресенья на понедельник да еще отвез в Ла-Гуардия на своей машине.
Но что Дейв ему скажет? С тех пор словно прошла целая вечность, и временами Гэллоуэй начинал сомневаться, вернется ли он когда-нибудь в Эвертон.
Уилбер Лейн позвонил через несколько минут. Говорил он куда суше, чем накануне, — или это по телефону так казалось? Во всяком случае, не поинтересовавшись, как поживает Гэллоуэй, адвокат без лишних слов перешел к делу.
— Я добился для вас свидания с сыном. Вы увидитесь в три у окружного прокурора. Без нескольких минут три ждите меня в приемной суда.
Дейв не успел ни о чем спросить: Лейн сразу повесил трубку. Точно как Масселмен - тот тоже притворялся ужасно занятым, даже если делать ему было нечего.
Гэллоуэй поел в гостиничном ресторане и пришел в суд задолго до назначенного срока. Сперва он бродил взад-вперед, потом принялся читать объявления на стенах.
Без двух минут три появился адвокат и на ходу сделал Дейву знак следовать за ним. Они прошли по длинному коридору.
— При свидании будет присутствовать окружной прокурор, — предупредил Лейн по дороге.
— На этом настоял сам прокурор?
— Нет. Так хочет ваш сын.
— Вы с ним говорили?
— Полчаса рано утром, а потом присутствовал на допросе.
О чем они говорили и в каком настроении Бен, адвокат не сообщил, — по-видимому, Дейва это не касается.
Лейн постучался в дверь, тут же, не дожидаясь ответа, открыл ее, поздоровался с двумя секретаршами, приподняв шляпу жемчужно-серого цвета, и прошел через приемную.
— Они там? — запросто осведомился он.
Потом распахнул вторую дверь. Посреди кабинета, закинув ногу на ногу, сидел Бен и курил. Напротив него за столом расположился окружной прокурор, мужчина лет сорока. Вид у него был какой-то болезненный и озабоченный; похоже, он принимает свои обязанности близко к сердцу.
— Войдите, мистер Гэллоуэй, — произнес он, вставая.
Бен повернулся к отцу.
— Хэлло, па!
Приветствие прозвучало вежливо, но как-то без воодушевления, словно Бен поздоровался, придя из школы.
Дейв не находил слов: его стесняло присутствие посторонних, хотя те для вида затеяли в углу разговор вполголоса. Впрочем, скорее всего, Дейв чувствовал бы себя так же неловко и наедине с сыном. После паузы он выдавил:
— Ты слышал мое обращение?
Бен держался на удивление раскованно. Казалось, за два дня он полностью освободился от юношеской застенчивости и угловатости; в нем появились естественность и непринужденность.
— Признаться, нам не пришло в голову слушать радио, но вчера в самолете я его прочел.
Обсуждать отцовское послание он не стал. Все воображали, что беглецы не выключают приемник в надежде разгадать замыслы полиции. А Бен простодушно заявляет, что это им попросту в голову не пришло. Улыбнувшись, сын добавил:
— С нашим маршрутом получилось занятно. Нас искали по всяким проселкам, а мы катили себе спокойно по шоссе — только два раза сворачивали, когда сбились с дороги.
Он умолк. Дейв тоже молчал, жадно вглядываясь в сына. Тот немного повернул голову, и отец видел его в профиль. Гэллоуэй заметил, что мальчик побрит и одет в чистую рубашку.
— Знаешь, па, ты лучше возвращайся в Эвертон. Никто еще не знает, когда суд. Все зависит от психиатров, они завтра должны приехать из Нью-Йорка.
О суде, об экспертизе он говорил без тени смущения.
— Если увидишь Джимми Ван Хорна, скажи ему - мне очень жаль, что так вышло. Но ведь это не я проболтался.
— Бен, а мне ты ничего не скажешь?
Он клянчил, как нищий. Сын ответил:
— Чего ты от меня хочешь? Что бы я ни сказал, ты все равно огорчишься. Уезжай в Эвертон. Обо мне не беспокойся. Я ни о чем не жалею, и если бы можно было начать все сначала, я сделал бы то же самое.
Бен повернулся к прокурору.
— Может, хватит? — спросил он, словно согласился повидаться с отцом лишь потому, что прокурор очень его об этом просил.
Тому, казалось, все происходящее было не по вкусу. Несомненно, он бы с радостью уклонился от этого громкого дела, о котором раструбили все газеты Штатов.
— Похоже, ему и впрямь больше нечего вам сказать, мистер Гэллоуэй.
Прокурору, наверно, не хотелось слишком откровенно выпроваживать Дейва, и, помолчав, он добавил:
— Мы действительно не можем назначить слушание дела без заключения психиатров.
Бен наклонился и загасил в пепельнице окурок.
— До свидания, па, — процедил он, давая отцу понять, что пора уходить.
— До свидания, сынок.
Лейн вышел следом. Дейв сообразил, что не попрощался с прокурором, и чуть было не вернулся извиниться.
— Так же он вел себя со мной — и утром, и на допросе.
Адвокат не скрывал раздражения, словно винил во всем Гэллоуэя.
— У нас был по крайней мере какой-то шанс доказать, что заранее обдуманное намерение отсутствовало и напасть на водителя он решил, когда уже ехал с ним в машине.
Дейв не вслушивался, его окружала и отгораживала от внешнего мира зона пустоты.
— Но ваш сын объяснил прокурору, что, напротив, он еще три недели назад детально подготовил преступление. Субботу он, видите ли, выбрал именно потому, что по субботам вы всегда проводите вечер у соседа. Оказывается, побег был назначен еще на прошлую субботу, но его пришлось отложить, потому что вы простудились и остались дома. Так и было?
— Да.
— Адвокату Лилиан Хоукинс повезло не больше. Ваш сын снова попытался взять все на себя. А из ее показаний следует, что она не только с ним вместе разработала план действий, но чуть ли не была зачинщицей. Это она дала в «олдсмобиле» Бену сигнал стрелять.
Адвокат явно был не в духе.
— Одного не могу понять, как это вы шестнадцать лет прожили бок о бок с таким парнем и ничего не замечали.
Дейву хотелось чуть не прощения просить. Что он может поделать? Если вину возлагают на него, тем лучше. Пусть виновным считают его, Дейва. Это будет только справедливо.
— Вы собираетесь последовать его совету?
— Совету? Какому?
— Уехать в Эвертон.
Гэллоуэй помотал головой. Он останется с сыном до конца, даже если придется видеть его только издали, изредка.
— Ваше дело. Я пригласил для экспертизы доктора Хассбергера. И он, и психиатр, приглашенный окружным прокурором, оба приедут завтра утром. Но предупреждаю вас: с этой минуты рассчитывать на чудеса не приходится.
Адвокат стоял перед ним в полутемном коридоре — безупречный синий костюм, седина. Прощаясь, он покровительственно похлопал Дейва по плечу.
— Идите отдыхайте. Не отлучайтесь из номера — вы можете мне понадобиться.
В номере стояла двуспальная кровать, обои были в широкую темно-зеленую полосу по салатному фону. Из кресла выпирала пружина. Большую часть дня Дейв провел у окна. Он следил за всеми, кто входил или выходил из суда, но Бена либо не приводили, либо провели через задние двери. Зато около пяти он заметил Уилбера Лейна: тот шел из суда вместе с секретаршей, которую Гэллоуэй видел у окружного прокурора.
После обеда он хотел позвонить Мьюзеку, да так и не набрался духу. Дейв не понимал, за что Лейн на него сердится. Но и в присутствии окружного прокурора он тоже испытывал неловкость.
В конце концов он уснул, а проснувшись, с изумлением обнаружил, что на часах восемь утра. До десяти он ждал, не сообщит ли адвокат какие-нибудь новости, потом, не выдержав, позвонил к нему в контору. Лейн долго не брал трубку, и Дейву показалось, что, разговаривая с ним, адвокат продолжает слушать какого-то посетителя.
— Я обещал вам позвонить, если будут новости. Сейчас мне вам нечего сказать... Нет... Доктор Хассбергер прибыл в восемь утра и до сих пор обследует в тюрьме вашего сына. Вот именно... Я вам позвоню...
В полдень звонка все еще не было. Адвокат позвонил только в час.
— Суд состоится в четверг в десять утра, — жестко отчеканил он.
— Что это значит?
— Это значит, что, по мнению Хассбергера, ваш сын во всех отношениях здоров и на все сто процентов ответствен за свои действия. Если уж таково мнение нашего эксперта, то от эксперта, приглашенного обвинением, тем более не приходится ждать ничего хорошего. Вероятно, я привлеку вас как свидетеля; в таком случае мне придется с вами побеседовать — возможно, даже сегодня ближе к вечеру.
В этот день он больше не объявлялся. Назавтра, протомившись в неизвестности до четырех дня, Дейв отправился в адвокатскую контору. Напрасный труд. Секретарша сообщила, что Лейн не может его принять: занят, беседует с клиентом.
Гэллоуэй, к своему удивлению, уже не только не терзался от мелких уколов, вроде этого отказа, но даже перестал обращать на них внимание. С тех пор как выяснилось, что делать ничего не нужно, время потеряло всякое значение. Дейв часами не вставал с кресла или простаивал у окна; чтобы прибрать у него в номере, горничной приходилось дожидаться, когда он спустится поесть.
Однажды в дверь постучали, и какой-то человек, судя по виду - полицейский в штатском, вручил Дейву повестку явиться на следующий день в суд в качестве свидетеля.
Пришел он на полчаса раньше, и ему показалось, что Уилбер Лейн, который разглагольствовал, окруженный несколькими слушателями, нарочито не замечает его.
В зале суда на светлых деревянных скамьях уже сидело человек тридцать, главным образом женщины. Прочие слонялись по коридору, болтали, курили.
Дейв заметил доктора Ван Хорна с Джимми, но доктор, отвернувшись от него, поспешил навстречу адвокату и заговорил с ним запросто, как со старым знакомым. Была здесь и Изабелла Хоукинс, на этот раз вместе со своим сыном Стивом. Ни Изабелла, ни Стив с ним не поздоровались.
Какой-то молодой репортер весело спросил у него:
— Волнуетесь?
В ответ Дейв натянуто улыбнулся. Он надеялся увидеть, как приведут сына, не зная, что Бен уже полчаса находится в кабинете окружного прокурора.
За несколько секунд до того, как в коридоре зазвонил колокольчик судебного исполнителя, Лейн наконец удосужился заметить Гэллоуэя.
— Я вызвал вас на всякий случай. Задам два-три ничего не значащих вопроса. А может быть, ваши показания мне и вовсе не понадобятся. В любом случае, наберитесь терпения.
— В зал мне нельзя?
— Только после дачи показаний.
А что, если Лейн нарочно объявил его свидетелем, чтобы удалить из зала на время судебного разбирательства? Свидетелям устроили перекличку, затем провели в комнату, где вдоль стен стояли скамьи со спинками, медные плевательницы и бачок для питьевой воды с запасом картонных стаканчиков. Дейв увидел лейтенанта, допрашивавшего его воскресным утром; тот был свежевыбрит и дружески помахал ему рукой. На одной из скамей сидела Изабелла Хоукинс, рядом, разговаривая вполголоса с Джимми Ван Хорном, примостился ее сын Стив.
Были еще какие-то незнакомые люди, и Дейв отметил женщину лет тридцати, одетую в черное, — он все время чувствовал на себе ее взгляд. Первым вызвали не лейтенанта, а другого полицейского в форме — наверняка того самого, что обнаружил на обочине пикап. Комнату свидетелей отделяли от зала суда две двери, причем одна обитая кожей, поэтому невозможно было разобрать, о чем говорят по соседству Лишь иногда доносился гул голосов и отчетливо слышался стук председательского молотка по столу.
В зал вызвали второго полицейского, затем наступил черед лейтенанта, которого допрашивали дольше, чем первых свидетелей. Те, кто дал показания, в свидетельскую комнату не возвращались. Наверно, оставались в зале, а может, уходили. Дейв понятия не имел, как все происходит: он ни разу в жизни не бывал в суде. Вдруг он услышал, как в коридоре кто-то внушительным голосом заявил, что суд не затянется и, вообще, заседание — это сплошная формальность, поскольку молодые люди и не думают запираться.
Четвертый свидетель смахивал на врача; наверно, это он осматривал труп Чарлза Рэлстона. Если Дейв правильно понял, свидетелей вызывали в таком порядке, чтобы их показания помогали суду установить последовательность событий. Следующей пригласили женщину а трауре, затем объявили перерыв. Должно быть, все высыпали в коридор покурить: слышно было, как за стеной ходят взад и вперед. Свидетели не имели права выходить: у дверей сидел полицейский и никого не выпускал.
В дверях снова появился судебный исполнитель, и Изабелла Хоукинс собралась было встать, решив, что настала ее очередь, но вызвали Гэллоуэя. В зале оказалось куда светлей, чем в тесной комнатке для свидетелей. Из-за жары два больших выходивших в сад окна были распахнуты, и в помещение доносился уличный шум. На скамьях сидело человек сто — сто пятьдесят; Дейв узнал эвертонского механика из гаража, парикмахера и даже старую миссис Пинч. Механик, единственный из всех, приветственно помахал Дейву рукой.
Дейв повернулся и только тогда увидел судью: тот один сидел за столом на возвышении, у подножия которого за одинаковыми столами разместились окружной прокурор со своими помощниками и журналисты.
Бен сидел рядом с Лилиан на скамье слева, напротив присяжных. Оба внимательно наблюдали за залом: то и дело, заметив новое лицо, они наклонялись друг к другу и обменивались впечатлениями. Гэллоуэй прослушал присягу, поднял руку, объявил:
— Клянусь.
Потом его усадили лицом к присяжным и публике. К нему приблизился Уилбер Лейн.
— Прежде всего, мне хотелось бы спросить у свидетеля, сколько лет было его сыну, когда миссис Гэллоуэй покинула семейный кров. Отвечайте.
— Полгода.
— С тех пор сын с вами не расставался?
— Ни разу.
— Не появлялось ли у вас намерение вступить в новый брак?
— Нет.
— Может быть, у вас есть сестра или другая родственница, которая могла бы жить с вами или часто вас навещать?
Дейву показалось, что на губах у Бена мелькнула усмешка, точно он предвидел, куда клонит адвокат.
— Прислуги у вас тоже нет?
Гэллоуэй покачал головой...
— Бывало ли, что к вам в дом приходили друзья с женами?
Ему снова пришлось ответить отрицательно; теперь уже не только Бен, но и многие в публике улыбались, видя его смущение.
— Значит, если я верно понял, за все детские и отроческие годы ваш сын не видел в доме ни одной женщины?
Дейв был поражен, раньше это никогда не приходило ему в голову.
— Да, верно. Вот только приходящая прислуга бывала два раза в неделю.
Но тут же он спохватился и добавил:
— Ах, да, она же ходила в часы, когда Бен. бывал в школе.
В зале засмеялись. Судья пожилой мужчина с невыразительной внешностью, стукнул молотком.
— У меня все, мистер Гэллоуэй, — объявил Лейн.
Он повернулся к прокурору.
— Если угодно, можете допросить свидетеля.
Темпл заколебался, переговорил с молодым человеком, сидевшим по левую руку от него.
— У меня только один вопрос к свидетелю. Правда ли, что в позапрошлую субботу, седьмого мая, он был простужен и потому не. пошел в гости к другу, которого всегда навещает по субботам?
— Да, это так.
— У меня все, — сообщил прокурор и что-то записал на листе бумаги.
Дейв не знал, что делать дальше. Подумал, не следует ли уйти из зала, но, заметив в первом ряду свободное место, сел. Он. оказался прямо напротив сына, их- разделяло метров пять. Но Бен, как бы ненароком, смотрел все время в другую сторону, и взгляды их ни разу не встретились.
Бену было не до отца, его заботила только Лилиан, и время от времени он подбадривал девушку улыбкой. Публика тоже была ему небезразлична: он то и дело поглядывал в зал. Дейв безуспешно пытался привлечь его внимание — даже нарочито громко закашлялся, за что и был наказан укоризненным взглядом судьи. Ему было необходимо, чтобы сын посмотрел на него.
Гэллоуэй сам ощущал, что в нем произошла перемена. Напряжение покинуло его, черты лица прояснились. На губах проступила легкая улыбка, такая же, как у сына. Она была словно послание Бену, но тот упорно не замечал ее. Тем временем на стул, который только что занимал Гэллоуэй, опустилась Изабелла Хоукинс, положила на колени сумочку, и Кэвено, подойдя к ней, начал задавать вопросы, но держался он куда проще, чем Лейн.
— С какого времени ваша дочь начала постоянно встречаться с Беном Гэллоуэем?
— Сдается, месяца три будет.
— Громче! — послышалось из публики.
Она повторила во весь голос:
— Сдается, месяца три будет.
— Он бывал у вас в доме постоянно?
— Он и раньше ходил к моему сыну Стиву, но на дочку сперва не обращал внимания.
— Что произошло в эту субботу?
— Сами знаете. Она сбежала с ним.
— Вы видели, как она уезжала?
— Видела, так не отпустила бы.
— Что вы предприняли после этого?
- Пошла к мистеру Гэллоуэю. Боялась, что если муж к нему сам пойдет, без меня, то наделает глупостей.
— Знал ли мистер Гэллоуэй, что его сын уехал с Лилиан?
— Что уехал — знал, а с кем — нет.
— Он очень удивился?
— Да нет, не больно.
Кажется, ее спрашивали еще о чем-то, но Дейв не прислушивался. Лицо его хранило все то же выражение — послание, которое он тщетно пытался передать сыну.
Окружной прокурор, допрашивая свидетельницу, спросил:
— Вы ничего больше не обнаружили после того, как узнали, что ваша дочь убежала?
— Из коробки пропало жалованье мужа.
Затем давал показания Джимми Ван Хорн. Шаря глазами по залу в поисках отца, он твердил:
— Да, ваша честь... Нет, ваша честь... Да, ваша честь...
Да, Бен как-то раз пришел к нему, а он показал отцовский пистолет, а Бен попросил продать ему этот пистолет...
— Он купил его у вас за пять долларов?
— Да, ваша честь.
— И заплатил все пять долларов?
— Нет, ваша честь, только три. Сказал, остальное отдаст на будущей неделе.
В зале снова засмеялись. Большинство присяжных сидели прямо и неподвижно, как на семейной фотографии. Среди них были две женщины.
Гэллоуэй не сразу понял, почему судья встает и, что-то невнятно бормоча, надевает шляпу. Оказалось, объявляется новый перерыв на целый час, чтобы все успели подкрепиться. Только присяжные да свидетели, не успевшие еще предстать перед судом, не имели права покидать помещение.
К Дейву подошел адвокат.
— Полагаю, уговаривать вас, чтобы вы не приходили на вечернее заседание, бесполезно?
Гэллоуэй кивнул. С какой стати ему пропускать заседание, на котором он увидит Бена, побудет рядом с ним?
— Сначала заслушают обоих психиатров. Если их показания не слишком затянутся, есть шанс, что окружной прокурор еще сегодня произнесет обвинительную речь, а может быть, успею выступить и я, тогда вечером все кончится.
Дейв промолчал. Теперь ему казалось, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения. Сына вывели из зала суда, поэтому он тоже решился уйти и проглотил сандвич в ресторане, похожем на кафетерий «Перекусим у Мака». Здесь оказалась почти вся публика из зала суда, но на него никто не обращал внимания, только механик подошел, пожал руку и сказал:
— Ну и жарища в суде!
Один из психиатров, пожилой, говорил с иностранным акцентом, второй выглядел помоложе. Уилбер Лейн лез вон из кожи и, задавая врачам вопросы, употреблял множество специальных терминов; заметно было, что он привык ими оперировать.
Несколько раз Дейв чувствовал на себе взгляд судьи, но скорее всего это было чистой случайностью: судья часами сидит лицом к публике — надо же ему куда-то смотреть! Объявили последний перерыв, всего на несколько минут, и Бена с Лилиан не стали уводить из зала. Воспользовавшись этим, Изабелла Хоукинс подошла поговорить с дочерью; полицейский не стал ей мешать. Дейв не смел приблизиться к сыну: боялся, что тому это придется не по душе. А Дейву так хотелось, чтобы Бен взглянул на отца, увидел, какие в нем произошли перемены.
Окружной прокурор монотонно говорил минут двадцать. Потом настала очередь Кэвено — его выступление оказалось еще короче. И наконец взял слово Уилбер Лейн. Присяжные совещались меньше получаса. Перед самым их возвращением ввели Бена и Лилиан — оба по-прежнему не падали духом, а Лилиан даже помахала рукой кому-то в зале.
Минут через пять все было кончено. Присяжные единогласно признали подсудимых виновными: Бена Гэллоуэя — в убийстве при отягчающих обстоятельствах, Лилиан Хоукинс — в соучастии — и передали их дело в ведение верховного суда округа.
Во время чтения приговора Дейв напряженно впивался взглядом в лицо сына. Он был почти уверен, что подметил, как у Бена легонько дрогнули губы и ноздри, но через секунду он опять заулыбался и обернулся к Лилиан, а она улыбнулась ему в ответ.
На отца он не смотрел. В наступившей суматохе Дейв попытался попасться ему на глаза, но его оттерли в сторону, а потом он и вовсе потерял сына из виду Тут до его сознания, дошел голос Лейна, который с обидой говорил ему:
— Я сделал все, что в человеческих силах. Он сам этого добивался.
Гэллоуэй не сердился на него. Лейн ему не нравился, как не нравился Масселмен, но никаких личных претензий к адвокату у него не было.
— Благодарю вас, сэр, — вежливо сказал он Лейну.
Удивленный его мягкостью, адвокат продолжал:
— Верховный суд соберется не раньше чем через месяц. Может быть, за это время мне удастся вооружиться новыми аргументами.
Обмениваясь с адвокатом рукопожатием, Дейв безотчетно улыбнулся ему тою же улыбкой, которая весь день не сходила с лица его сына.
На улице светило солнце. Механик повел парикмахера и старую миссис Пинч к своей машине.
Через день в обычное время он открыл свою мастерскую, в субботу пошел к Мьюзеку, ничего ему не рассказывал, смотрел на бейсболистов, освещенных лучами заката, потом играл со столяром в кости, а тот, как всегда, попыхивал своей чиненой трубкой.
Видимо, такое же ощущение испытывают первое время вдовцы — Дейв то оборачивался, чтобы заговорить с Беном, то нетерпеливо взглядывал на часы, удивляясь, почему сын запаздывает домой, а однажды утром поймал себя на том, что жарит яичницу на двоих.
Однако это быстро прошло. Бен по-прежнему был с ним: не только дома, но и в мастерской, на улице — повсюду, куда бы он ни пошел, но Гэллоуэй уже не так мучительно нуждался в его физическом присутствии.
Может быть, совершившиеся в Дейве перемены начались задолго до сессии суда или. даже в тот субботний вечер, когда, сидя в зеленом кресле, он ждал Бена и еще не до конца верил в то, что произошло? А может, все началось еще раньше?
Он наблюдал за сыном всю жизнь, но так ничего и не понял, пока не увидел его, беспечного, усмехающегося, на скамье подсудимых.
Как-то посреди недели Дейв повесил утром на стеклянную дверь табличку и отправился в мастерскую к Мьюзеку. Смущаясь, словно речь шла о заветной тайне, он вытащил из конверта три фотографии.
—Не сделаете ли мне рамку для этих трех снимков? — сказал он, выложив их по порядку на верстак. — Совсем простую: тонкую, деревянную, без лака.
На первой фотографии был его отец в возрасте тридцати восьми лет, точно такой, каким Дейв его запомнил: усы подчеркивают чуть насмешливое выражение лица. Вторая запечатлела самого Гэллоуэя, когда он, двадцатидвухлетний, только что поступил на завод в Уотербери. Шея у него на этом снимке худая и длинная, не то что сейчас. Дейв снят в полупрофиль, уголки рта слегка приподняты. С третьего фото смотрят Бен, снимок сделан месяц назад кем-то из его приятелей. Та же худая шея, сигарета во рту: это первая фотография, на которой Бен курит.
В тот же день к вечеру Мьюзек принес рамку, и Дейв сразу повесил ее на стену. Ему казалось, что в этих трех портретах кроется объяснение всего, что произошло, но в то же время он чувствовал: это объяснение понятно ему одному, и попытайся он поделиться своими ощущениями с другими, скажем с тем же Уилбером Лейном, — ответом ему будет лишь недоумение.
И все-таки во взглядах троих мужчин угадывается одна и та же подспудная, тайная жизнь. Все трое смотрят робко, чуть ли не покорно, но одинаково приподнятые уголки рта свидетельствуют о потаенном бунте.
Они все трое — одной породы, нет у них ничего общего с такими, как Лейн, и Масселмен, и мать Дейва. Ему представлялось, что все люди в мире делятся на два сорта: одни покоряются, другие — нет. Еще в детстве он образно делил человечество на тех, кого секут, и тех, кто сечет.
Отец Дейва всю жизнь гнул шею, лез из кожи вон, добиваясь банковских ссуд; он и умер-то в вестибюле банка. Вполне возможно, что эта ирония судьбы вызвала у него перед смертью ту же усмешку.
Но у отца тоже был в жизни поступок, отдававший бунтом: до конца дней он платился за него; годы прошли, а мать все поминала отцовскую выходку, бросая Дейву:
— Настоящий Гэллоуэй, весь в их породу!
А случилось это еще до рождения Дейва. Никто, кроме отца, не знает, что там произошло на самом деле. Просто как-то вечером, 4 июля, он не пришел домой. Мать звонила в клуб, друзьям — никто ничего не знал. Отец вернулся в восемь утра и попытался незаметно проскользнуть к себе в спальню: видимо, надеялся смыть с воротника рубашки следы губной помады.
Всю жизнь его попрекали тем случаем, а он только голову опускал. И все-таки Дейв убежден, что отец не жалел о том, что произошло. Когда мать принималась его пилить, отец, бывало, украдкой подмигивал Дейву, словно ребенок уже мог его понять.
Не потому ли ни дня не проходило у отца без нескольких порций виски — он не пьянел от них, просто они чуть-чуть сдвигали реальность. Дейв никогда не пил. Он жил помаленьку, не слишком много требуя от жизни, но был и у него свой бунт, пожалуй, более яростный, чем у отца. Женившись на Рут, он бросил вызов, не зная толком, против кого и чего восстает, — он бунтовал против всего света, против всех Масселменов и Лейнов мира. Он нарочно выбрал ее — такую. А возьми он ее с панели, было бы еще лучше.
Когда-нибудь он смог бы рассказать Бену о виргинском бунте отца, но о своем, увы, — никогда. Кто знает, может быть, сын со временем поймет сам? И когда Дейв всматривался в младенческое еще лицо сына, не искал ли он у него в глазах примет и предвестий того же мятежа? Тогда он этого боялся. Ему почти не хотелось, чтобы сын оказался не таким, как он сам.
Но у Бена тот же взгляд, что у них с отцом и у всех людей их породы. Некоторым, правда, удается подавить в себе протест, не дать ему пробиться на поверхность. Другие бунтуют. О Бене судили два психиатра, но откуда им было знать, что дед его раз в жизни провел ночь вне дома, а отец женился на девке, которая переспала со всеми его приятелями! В шестнадцать лет Бен ощутил потребность поставить завершающую точку.
Не случайно Дейв поместил все три фотографии в общую рамку. Трое мужчин оказались едины. Каждый из них, в некотором смысле, был этапом общей эволюции. И прежде редкий день проходил у Гэллоуэя без мыслей об отце. А теперь отец постоянно присутствовал в доме, почти так же, как Бен.
Мать не написала Дейву, не приехала к нему. Она наверняка узнала о случившемся из газет. Возможно, сказала своему Масселмену:
— Я всегда говорила, что добром это не кончится!
Что правда, то правда. Уилбер Лейн тоже заранее предупреждал, что Бена признают виновным и передадут его дело в верховный суд. Эти люди всегда кругом правы.
Отныне цикл завершен. Дейв по привычке работал, так же педантично открывал и закрывал мастерскую, убирал на ночь с витрины в сейф часы и украшения, делал покупки в универмаге «Первый национальный» и готовил себе дома еду.
Жители городка уже утолили свое любопытство. Иногда Гэллоуэй вызывал их удивление, а может быть, и негодование, когда заговаривал с ними о своем Бене, как будто ничего не случилось. Куда бы он ни шел, чем бы ни занимался, Бен всегда был с ним.
За весь месяц не выпало ни капли дождя, и мужчины ходили без пиджаков. Из полиции доставили пикап, и при надобности Дейв в нем ездил.
Уилбер Лейн на один день приезжал в Эвертон, беседовал с учителями, приятелями Бена, продавцами, но к Дейву заглянул только мельком.
— На будущую среду назначен суд.
— Как там Бен?
Адвокат нахмурился.
— К сожалению, все такой же!
На этот раз дело было обставлено куда внушительней. Суд заседал три дня. Дейв остановился в том же номере с обоями в темно-зеленую полосу. Гостиница ломилась от постояльцев. Из Нью-Йорка и других городов понаехала толпа репортеров; кроме фотографов, явились кино-и телеоператоры. Судья на первом же заседании запретил вносить фотоаппараты и кинокамеры в зал суда, поэтому вся эта техника валялась в вестибюле, в коридорах, а также в холле гостиницы, где остановилось большинство свидетелей.
Бен не похудел и даже казался не таким угловатым, как раньше. Весь первый день Дейву снова пришлось просидеть взаперти в комнате для свидетелей. Он твердо решил, что при малейшей возможности попытается высказать, пусть для одного Бена, то, что понял в последнее время. Пусть не все, но хотя бы самое главное. Лейну о своем намерении он не обмолвился ни словом.
Вероятно, адвокат все же что-то заподозрил: он задал Гэллоуэю всего несколько невинных, вопросов, прерывая его при каждой попытке ответить подробнее. И только уже покидая место для свидетелей, Дейв успел торопливо проговорить:
— Я заодно с сыном.
Никто ничего не понял. Ему даже показалось, что от его слов всем в зале стало неловко, словно он допустил бестактность.
Взглянув немного погодя на Бена, он убедился, что тот тоже не понял. Во время заседания сын несколько раз с любопытством посматривал на Дейва. Теперь он сидел отдельно от Лилиан: их разделяли охранник и надзирательница. Зал на этот раз был просторнее и торжественнее, но в перерывах публика точно так же устремлялась к выходу — покурить, выпить кока-колы. В последний день Дейв обнаружил в зале человек тридцать эвертонцев: они приехали автобусом. Дверь оставили открытой, чтобы было слышно тем, кто теснился в коридоре.
Дейву оставляли место во втором ряду, каждый раз одно и то же, между молодым адвокатом из Покипси и женой одного из судей. Выступление Уилбера Лейна длилось два с половиной часа, и около пяти присяжные удалились на совещание.
Почти вся публика покинула зал. И в шесть, и в семь, перед зданием суда на каменных ступенях у подножия белых колони было не протолкнуться. Мужчины возвращались из ближайшего бара, от них попахивало спиртным.
Проходя мимо Дейва, многие кивали ему, как знакомому. Кое-кто, вероятно, удивлялся его спокойствию. Он знал: они не посмеют убить его сына. Пройдет время, он получит право навещать Бена в тюрьме, и мало-помалу, не спеша ему удастся убедить мальчика в том, что они — единое целое. Разве у него самого не ушли годы на постижение этой истины?
В наступивших сумерках вспыхнули разом все фонари, по обе стороны Главной улицы засияли неоновые вывески, над головами зароилась мошкара. Знатоки шныряли в здание и возвращались с известиями:
— Никак не придут к согласию. Спорят насчет девушки. Вызвали председательствующего.
Наконец в половине одиннадцатого толпа зашевелилась и хлынула в зал суда, который при электрическом свете напоминал скорее конференц-зал или методистскую церковь. Еще минут пятнадцать места подсудимых пустовали: затем ввели Бена и Лилиан, и Дейву показалось, что лица у обоих осунулись, но, возможно, дело было в освещении. Вошел суд, затем присяжные. Председательствующий встал и в полной тишине начал читать приговор. Подсудимые Бен Гэллоуэй, шестнадцати лет, и Лилиан Хоукинс, пятнадцати с половиной лет, оба проживающие в Эвертоне, штат Нью-Йорк, признаны виновными в убийстве при отягчающих обстоятельствах и приговариваются к смертной казни. Но, учитывая их возраст, казнь, по предложению присяжных, заменяется пожизненным заключением. В зале раздалось не то рыдание, не то сдавленный крик. Это заплакала Изабелла Хоукинс. Рядом с ней сидел ее муж, трезвый, одетый, как на свадьбу.
Бен, когда его уводили, кого-то искал глазами в зале — уж не Дейва ли? Взгляды отца и сына встретились, губы у Бена задрожали, один уголок рта вздернулся в усмешке — как на тех трех фотографиях.
Дейв силился выразить взглядом все, что было у него в душе, раствориться в сыне, но за Беном уже захлопнулась крашенная лаком дверца. Посмотреть на Лилиан Дейв не успел. Несколько дней спустя газеты и радио сообщили, что Бен Гэллоуэй отправлен в Синг-Синг, а Лилиан поместили в женскую исправительную тюрьму.
Потом пришло письмо от Уилбера Лейна, в котором он сообщал сумму гонорара и расходов. Кроме того, Лейн извещал Дейва, что он имеет право писать сыну каждые две недели и, если поведение сына будет удовлетворительным, раз в месяц его посещать.
Тюрьма оказалась близко, милях в двадцати трех, на берегу Гудзона. После расчета с адвокатом от сбережений Дейва почти ничего не осталось. Но это уже не имело значения. Так было даже лучше. На что ему теперь деньги?
Первое посещение прошло впустую: Бен дичился, по-прежнему не желал видеть в отце человека той же породы, что он сам. Дейв готов был к тому, что понадобится немало времени, прежде чем сын поймет: у каждого из троих был в жизни свой бунт, все трое в ответе за то, что произошло, и, если не считать тюрьмы, Дейву пришлось заплатить цену не меньшую, чем Бену.
А ведь все трое думали освободиться!
- Ты хорошо ешь? — спрашивал Дейв.
— Нормально.
— Кормят сносно?
Слова не имели значения, они были вроде заклинаний, как то негритянское «да, сэр» под виргинским солнцем.
— Работа тяжелая?
Бен работал в переплетной мастерской, пальцы у него были все исколоты, некоторые ранки гноились. Через два месяца газеты вновь вспомнили об этом деле: поступило сообщение, что Лилиан Хоукинс беременна и в должный срок ее переведут в другую тюрьму, где она сможет ухаживать за младенцем.
Когда Дейв снова увиделся с сыном, тот не сказал об этом ни слова, но у него был покорный и печальный взгляд Гэллоуэев, хотя проницательный человек заметил бы в глубине его глаз затаенное пламя.
Кто знает, быть может, теперь заклятье будет снято и начнется другой цикл? Дома, в мастерской и даже на улице Дейв часто говорил вполголоса то со своим отцом, то с Беном — оба они были всегда рядом с ним. Недалек уже тот день, когда он будет говорить с внуком и откроет ему тайну взрослых мужчин.