— Нет, я не пьян.

— Я знаю.

Она понемножку начинает смотреть ему в лицо. Но пока что еще не вполне определила свое мнение.

— Полагаю, вы не испытываете особой привязанности к Джанини? Если сравнить его с вашим братом.

— К брату, между прочим, я тоже не испытываю привязанности.

— И ко мне, разумеется, тоже? — со смехом поинтересовалась Рене.

— Вы — другое дело. Но в любом случае привязанностью это чувство не называется. Разберемся потом.

— Сколько Джанини предложил вам за избирательную кампанию?

— Сумма пока не установлена. Понимаете, мне необходимо полностью обновить гардероб. Думаю, я уже не смогу жить в своей квартире на улице Деламбра. Вы, кстати, так ни разу и не удостоили нас своим посещением. И потом, у меня неизбежно будут большие расходы на представительство.

Франсуа импровизирует все это в порыве вдохновения, чтобы только оттянуть момент, когда нужно будет назвать цифру. Он уже так привык к самоуничижению, что боится запросить слишком мало. Потаскуха чувствует это и пальцем не шевельнет, чтобы помочь ему. Разве что ободрительно улыбается.

— Да, я же позабыл про похороны Жермены. Жермена умерла, и тело ее все еще находится в больнице.

— Джанини знает об этом?

— Еще нет.

Итальянец заменил пресловутого плетельщика стульев г-на Магена. С каждой фразой он становится все реальней, все вещественней. Еще немного, и Франсуа сам поверит, что вечером у него и вправду встреча с Джанини.

— Послушайте, Рене. Нам обоим некогда. Вполне вероятно, что сегодня мы с ним не станем входить в детали. Он подпишет мне чек на десять тысяч на самые срочные расходы, а там посмотрим. Передайте Марселю, что мне очень жаль и что я сделаю все возможное, чтобы не слишком досадить ему.

Ну вот и конец. Вместо заранее приготовленного чека с подачкой бедному родственнику Рене вынимает из сумочки чековую книжку. Авторучка у нее золотая, как сигаретница, зажигалка и массивные часы-браслет. Подписывает.

— Возьмите, Франсуа. Думаю, вам нет необходимости встречаться с Артуро Джанини. Достаточно будет позвонить. Скажите ему, что вы подумали и предпочли работать на родного брата. В следующую среду я снова буду в Париже у своего дантиста. Позвоните мне часика в четыре… — И уже у двери, пожимая Франсуа руку, добавила:

— Примите мои соболезнования. В сущности, мне тут больше нечего делать, так что я выйду с вами.

Он проводил ее до машины. Фирмен уже распахнул дверцу.

— Вас подбросить куда-нибудь?

— Благодарю, Рене, нет. Привет Марселю.

Шести еще нет, и большинство магазинов работает.

Франсуа сгорал от желания одеться с головы до ног во все новое. Он поймал открытое такси и по пути не пропускал ни одних уличных часов — так велико было его нетерпение.

Глава 5

Франсуа выскочил из такси на углу бульвара Монпарнас напротив террасы кафе «Купол» и быстро свернул на улицу Деламбра, уже издали всматриваясь в большие часы над лавкой Пашона. За бечевочный хвостик он держал пакет в коричневой бумаге, на которой напечатано название магазина с бульвара Сен-Мишель. Туфли для Боба. Он подумал и о Бобе. Он все время думает о нем.

Думал и примеряя в магазине костюм; давным-давно он сказал себе, что когда-нибудь будет одеваться только здесь.

Франсуа рассматривал себя в трехстворчатом зеркале, но мысль о чеке портила настроение — и все по причине полученного им воспитания, воспитания поркой, как выразился Рауль. Он опасался, что, когда станет расплачиваться, его примут за мошенника.

Поначалу Франсуа собирался купить черный костюм, как и положено при трауре; в нем он в глазах Боба и всей улицы Деламбра, да и Марселя с Раулем в том числе, будет выглядеть почтенным вдовцом. Но вдруг он увидел костюм благородного серого цвета из прекрасной тонкой шерсти, легкий, мягкий, короче — костюм, о каком мечтал с восемнадцати лет.

— Но у меня, к сожалению, траур! — огорченно возразил он обслуживавшему его продавцу.

— Позвольте мне высказать свое личное мнение. Сейчас разгар лета, и вы, вероятно, поедете отдыхать. На мой взгляд, такой вот серый костюм, заметьте, без малейшей искры, в комплекте с черной шляпой, белой сорочкой и неярким галстуком будет как нельзя лучше отвечать трауру. В наше время мало кто, особенно в хорошем обществе, придерживается траура по старой моде.

Костюм сидел так, словно был сшит на Франсуа.

— Берете? А этот прикажете прислать или возьмете с собой?

— Я оставлю вам свой адрес.

И вот наступил тот неприятный момент, который Франсуа предвидел, еще входя в магазин. Он протянул чек, и кассир озабоченно начал исследовать его, видимо сожалея, что костюм уже на покупателе.

— Вы не подождете минутку? Я должен посоветоваться с хозяином.

Действительно, странная мысль покупать костюм после закрытия банков, имея в кармане только чек на десять тысяч франков. Особенно если оставляешь в магазине одежду, выношенную чуть ли не до дыр. Появился хозяин, иссиня-черный толстячок, франтовато одетый, наодеколоненный, немножко присюсюкивающий при разговоре. С недоверчивым видом, словно проверяя трюк фокусника, он долго вертел чек в руках, унизанных перстнями.

— У этой дамы есть телефон? — наконец осведомился он вежливо, но без всякого энтузиазма.

— Есть, но она только что уехала в Довиль. Это моя невестка, жена муниципального советника.

— Так вы, значит, брат советника? Ваша фамилия, я вижу, тоже Лекуэн.

— Да, я его брат.

— А нет ли у вас случайно при себе удостоверения личности?

Краснея, Франсуа полез в бумажник.

— Сейчас я не смогу выдать вам всю сдачу. На оставшуюся сумму я напишу расписку. Если вы соблаговолите прийти завтра утром после открытия банков, мы рассчитаемся с вами.





Франсуа получил наличными тысячу франков. Было уже поздно. Он злился, оттого что потерял столько времени. И вдобавок тревожился: ему не терпелось поскорее вернуться к Бобу. В магазине по соседству он купил туфли — сначала себе, потом мальчику, он помнил его размер. Ему пообещали, что, если туфли не подойдут, завтра их обменяют. Заодно Франсуа взял черные носки, а через несколько домов, все на том же бульваре Сен-Мишель, приобрел черную фетровую шляпу, сорочки и два неярких шелковых галстука. Еще ни разу в жизни не покупал он так много за такое короткое время и все равно считал каждую минуту. Надо бы в похоронное бюро… Но с этим успеется. Эти заведения открыты даже ночью. Он испытывал какое-то странное чувство, нечто вроде головокружения, непонятную потребность идти как можно быстрее, успеть сделать как можно больше.

Франсуа не помнил, ни как, ни когда получил он этот импульс, однако понимал, что ни в коем случае нельзя дать ему затухнуть. Подгоняемый им, Франсуа поймал такси и поехал на улицу Деламбра. Новый костюм приятно облегал тело. Франсуа даже в голову не пришло забежать в бистро и опрокинуть рюмочку.

А вдруг он сумеет воспользоваться случаем и вообще перестанет пить?

Если Боб не ждет его дома, можно будет сбегать расплатиться с торговцами, которым он должен. А задолжал он на своей улице почти всем, и внезапно мелькнувшая мысль, что его могут счесть нищим, неспособным отдать долг, показалась Франсуа невыносимой. Но Боб, конечно, дома: скоро время ужина. Мальчик безумно любит корзиночки с омарами под майонезом, однако у Франсуа редко выдавалась возможность побаловать его, а тут, кстати, они так соблазнительно красуются на витрине колбасной лавки.

Должно быть, из каждой витрины сейчас пялятся на него, так разительно отличающегося от того пришибленного, старающегося казаться незаметным Лекуэна, который несколько часов назад прошел по этой улице. Они же еще ничего не знают. В нем нет больше усталости, он не испытывает ни малейшего желания сказаться больным, суток на двое залечь в постель, бросив свою судьбу на произвол случая. А ведь как часто у него возникало такое желание! Не думать, не беспокоиться, превратиться в ребенка или в больного, о котором заботятся другие. Да только не оказывалось такого человека, который бы позаботился о нем.

— Дайте, пожалуйста, корзиночек с омарами.

— Сколько?

— Четыре, — после недолгого колебания произнес Франсуа. Каждому по две. Боб обрадуется! — И, пожалуйста, госпожа Блезо, мой счет. Заодно расплачусь по нему.

А почему бы не купить булочек со взбитыми сливками? Кондитеру он ведь тоже должен, да и кондитерская напротив его дома. Г-жа Буссак увидит, как он оттуда выходит. Главное, чтобы в квартале поскорей распространилась весть, что он больше не безработный, умоляющий о кредите. И неожиданно улица Деламбра с ее свойским, привычным смешением людей, несхожих и следующих каждый своей судьбе, показалась ему такой симпатичной, такой сердечной, что он даже задумался, а стоит ли переезжать.

Если сейчас заплатить долг за квартиру, это отнимет слишком много времени, да к тому же Франсуа не хотелось оставаться без наличных. Ладно, можно отложить до завтра. И без того он хорошо удружит г-же Буссак: она взбесится, так как лишится возможности срывать на нем дурное настроение. Впрочем, раньше для него это было просто необходимо, как для мамочки всевозможные превратности судьбы. Франсуа перешагивал через три ступеньки, а когда подошел к своей квартире, так разволновался, что на глаза у него навернулись слезы, но это были не слезы уныния. С этим покончено навсегда! Дрожащей рукой он вставил ключ в замочную скважину. Ноги у него были как ватные. Держа в левой руке сверток, Франсуа вошел в прихожую и, услышав голоса, вздрогнул.

Боб не выбежал навстречу, а он так ждал этого.

Франсуа миновал прихожую и, недовольный, хмурый, застыл в дверях столовой, залитой багровыми лучами заходящего солнца. Они молча уставились на него. Боб с салфеткой, повязанной на шее, сидел перед кремовым тортом. Вид у него был сконфуженный. Рауль в рубашке с закатанными до локтей рукавами развалился в кресле, держа в руке рюмку и попыхивая сигарой небывало черного цвета. Вместо того чтобы насладиться ожидавшимся и даже запланированным восторгом сына, Франсуа машинально ловил взгляд Рауля, так как понимал: тот все заметил и оценил.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — холодно бросил Франсуа.

— А мы с племянником уже добрый час тут сидим.

Правда, выходили кое-что купить. Он наотрез отказывался пойти со мной. Говорил, что должен дождаться тебя, и ни за что не хотел выйти из квартиры.

Боб сидел пристыженный, словно его поймали на предательстве. Он разглядывал новый костюм отца, но молчал.

— Боб, я принес тебе корзиночек с омарами.

Мальчик, видимо, догадался, что отец разочарован, и попытался изобразить ликование, хотя было ясно: есть ему совсем не хочется.

— Ой, папочка, спасибо! Я их так люблю, ты же знаешь! Спасибо!

Торт есть он уже не решался. Но и встать из-за стола тоже.

— Еще я купил тебе туфли.

— С рубчатыми подошвами?

— В точности такие, как ты хотел.

— Можно посмотреть?

Франсуа аккуратно развязал бечевку, совсем не так, как сделал бы, если бы они были одни.

— Да, еще булочки со сливками! — вспомнил он, взглянув на торт.

Рауль молчал и наблюдал за ним с непонятной улыбкой. Это была не его обычная улыбка, и вообще он чувствовал себя немножко глупо. Рауль не мог поверить, что попал впросак. Он, считавший, будто все понимает, сейчас ничего не понимал, и это его беспокоило. Он даже вроде бы смутился, когда Франсуа переставил принесенную им и уже початую бутылку коньяка.

— Я подумал, что у тебя, наверно, пусто по части выпивки…

— У меня нет охоты пить.

— А они мне хороши? Пап, можно я примерю? — попросил Боб.

— Можно, но только у себя в комнате.

— Я вернусь и доем, — бросил Боб Раулю.

Похоже, он уже ничуть не боится дяди. Впечатление такое, будто между ними мир и согласие, и Франсуа с беспокойством спрашивал себя, что брат нарассказал мальчику.

— Ну вот, она и умерла, — сказал Рауль, едва захлопнулась дверь спальни, и, не ожидая реакции Франсуа на свою реплику, поинтересовался:

— С Марселем виделся?

Его взгляд на миг задержался на костюме, на дорогостоящих дополнениях к нему.

— Нет, и не пытался.

О Рене Рауль не подумал и поэтому безрезультатно искал ответ на загадку.

— Пап, смотри. Они мне в самый раз. Ничуть не малы, нигде не жмут. Можно я похожу в них, пока не лягу спать?

— Подойди ко мне, мой мальчик.

Присутствие Рауля сломало все планы Франсуа. По дороге домой он вспомнил, что сообщил сыну о смерти матери как-то мельком, и решил поговорить с ним со всей возможной торжественностью. Но из-за брата на первый план вылезли туфли, корзиночки и булочки со сливками.

— Ты уже почти взрослый, верно? Последние месяцы мы с тобой жили не так уж плохо. Ты ведь не чувствовал себя несчастным?

— Нет, папа.

Рауль, воспользовавшись их разговором, налил себе и отошел с рюмкой к окну.

— Ну вот! Теперь, Боб, мы всегда будем вместе, и я обещаю тебе, что сделаю все, чтобы заменить тебе маму.

— Я знаю. Мама умерла, — спокойно глядя на отца, промолвил мальчик, и в голосе его не отражалось никаких чувств.

— Да, Боб, она умерла. Я был чересчур взволнован и занят и не мог сразу поговорить с тобой, как собирался.

Франсуа намеревался в этом месте своей речи заключить сына в объятия, но мальчик задумчиво опустил взгляд на новые туфли, а потом неспешно направился к себе в комнату.

— Боб, ты очень горюешь?

— Нет.

На этот раз мальчик сам закрыл за собой дверь. Рауль повернулся, секунду пытливо смотрел на брата и вдруг, словно сделал открытие, проронил:

— Выходит, ты вдовец!

— Малыш тебе что-нибудь говорил?

— О чем?

— Не знаю. О матери. Обо мне.

— Мы вообще не говорили о тебе. Он сообщил, что Жермена умерла, а потом мы потолковали о джунглях, слонах, львах и удавах.

Франсуа не очень поверил ему и вдруг поймал себя на том, что в нем рождается чувство, смахивающее на ревность.

— Он не испугался, когда ты пришел?

— А тебе хотелось бы, чтобы он боялся меня! Тебе, я вижу, не по душе, что мы подружились.

— Раз уж ты здесь, я попрошу тебя об одной услуге. Мне не хочется в этот вечер оставлять Боба одного, но, с другой стороны, нужно договориться с похоронным бюро.

— Ты этого не сделал?

— Времени не было.

Рауль, должно быть, знает от мальчика, когда Франсуа вышел из дома. Ну, покупка костюма и других вещей.

Больница, мэрия. А остальное время? И сейчас Рауль, видимо, мучительно соображает, куда брат ходил добывать деньги.

— Тело привезут сюда?

Франсуа обвел взглядом столовую, где придется поставить гроб, и снова засомневался. Нет! Они с Бобом просто не смогут жить, есть, спать рядом с трупом.

— Думаю, лучше не стоит. Тем не менее мне хотелось бы, чтобы на дверях дома была черная драпировка и похоронная процессия отправилась отсюда. — Держа раскрытый бумажник так, чтобы видна была пачка банкнот, Франсуа добавил:

— Если понадобится за что-то платить сразу…

— Не надо. Я знаю, деньги у тебя есть.

Этим Рауль хотел сказать, что перед ним новый Франсуа, не тот, которого он знал, а не просто в новой одежде.

И еще Рауль был недоволен, потому что ничего не понимал, потому что все произошло слишком быстро, не так, как он предполагал. Вид у него был чуть ли не встревоженный.

— Так ты возьмешься? Пусть все будет как полагается. Пыль пускать в глаза я не собираюсь, но хочу, чтобы все было на уровне.

— Церковь?

— Обязательно.

— Заупокойная?

— Если считаешь, что это будет лучше обычного отпевания. Жермена была очень набожна.

Когда-то они все были набожны. Франсуа не стал спрашивать Рауля, ходит ли тот в церковь, поскольку был уверен в противном. Он и сам уже много лет не бывал там, хотя в последнее время у него часто возникало такое желание. Интересно, Марсель и Рене ходят в церковь? Если да, то, вне всяких сомнений, лишь из соображений предвыборной тактики.

— Я пошел, — вздохнул Рауль, опустив рукава рубашки и застегнув пуговицы. — Может быть, после на минутку забегу к тебе. Посмотрю с улицы, есть ли свет. — Он стоял лицом к лицу с Франсуа и наконец-то задал вопрос, уже давно витавший в воздухе:

— Ну как, не слишком трудно было?

— Что? — спросил Франсуа, хотя сразу понял, что речь идет не о смерти Жермены.

— Не строй из себя дурачка. Со мной это не пройдет.

Ясно? Привет!

Франсуа, не двигаясь, стоял у стола, пока на лестнице не затихли шаги Рауля, и только после этого стронулся с места и медленно растворил двери спальни. Боб сидел на кровати и внимательно изучал устройство револьвера, как две капли воды похожего на настоящий. Вопрос был излишен, но Франсуа все равно задал его:

— Кто тебе его дал?

— Дядя Рауль. Он ушел?

— Да.

— Еще он сказал, что мы с ним сходим в кино. Если ты разрешишь.

— Когда траур, в кино не ходят.

— Да, правда. Прости, пожалуйста.

— Пошли есть.

— Я накрою на стол.

Мальчик с сожалением оторвался от револьвера, но положил его на видное место, чтобы можно было любоваться издали, поставил на стол два прибора, а в это время на кухне, где уже впору было зажечь электричество, отец кипятил воду для кофе.

— У тебя красивый костюм.

— Нравится?

— Да. Мне нравится, когда ты нарядно одет. — Боб замолчал и после небольшой паузы спросил:

— А у меня тоже будет новый костюм?

— Да.

— До похорон?

— Завтра пойдем и купим.

— Черный, да?

Франсуа предпочел не отвечать.

— А когда мы пойдем посмотреть на маму? Она лежит в той же палате?

— Не знаю.

— Прости, — вторично извинился мальчик.

Это потрясло отца. Никогда еще он так отчетливо не понимал, до чего Боб боится совершить какую-нибудь оплошность. Не потому ли он так беспокоится из-за ухода Рауля? Он ведь не поблагодарил и не попрощался с дядей.

— Ну как, после торта у тебя еще осталось место для корзиночек?

— Да. Но можно я съем только одну, а вторую оставлю на завтра? Дяде Раулю хотелось, чтобы я сразу принялся за торт, и я не посмел отказаться.

— Ничего.

— Папа, ты очень огорчен?

Франсуа чуть было не ответил «нет», решив, что сын имеет в виду корзиночки и торт, но вовремя спохватился, поняв, что речь идет о смерти Жермены.

— Это большое горе, Боб. Но я приложу все силы, чтобы ты не чувствовал себя несчастным.

— Я тоже, — произнес мальчик и быстро коснулся руки отца.

— Ладно, давай есть.

— Ага.

— Вкусно?

— Да. Мы уже год не пробовали их, — заметил Боб и замолк, а потом нерешительно спросил:

— Видел мой револьвер? Он совсем как настоящий. И лучше, чем у Жюстена.

Синеватый полумрак затоплял углы комнаты, но прямоугольники окон еще горели медно-красным закатным светом. Отец с сыном, сидя за белой скатертью, неторопливо ели, а с улицы врывался шум, чуть приглушенный домами, да занавески время от времени вздрагивали от легких порывов ветерка.

— Папа, ты не будешь сердиться? Но я правда сыт.

На этот раз Боб не пытался притворяться, будто у него болит живот. Франсуа тоже не хочется есть. Он, как и сын, любит омаров под майонезом, но сейчас совершенно машинально сжевал корзиночку и не получил никакого удовольствия. Бутылка коньяка на комоде ничуть не соблазняла его. Может, он и вправду покончил с выпивкой? Новые пиджак и галстук он снял, вокруг шеи повязал салфетку, чтобы не испачкать чистую сорочку, и все время следил, как бы не помять стрелки на брюках.

— А теперь. Боб, ступай спать. Посудой я займусь сам, — велел Франсуа и добавил, зная, что сыну, который мыл тарелки утром, это будет приятно, поскольку ставит их как бы на одну доску:

— Сейчас моя очередь.

— А завтра моя, — по-взрослому согласился сын. — А можно я пять минуток поиграю с револьвером? Только пять минуток!

И Боб пошел к окну взглянуть на часы г-на Пашона, которые снова шли.

Жермена умерла.





Рауль обещал, что вечером, вероятно, заглянет на улицу Деламбра, а Франсуа не догадался сказать брату, чтобы не приходил, так как сразу после ужина он ляжет спать. И теперь он вынужден ждать Рауля, хотя, едва опустилась темнота, у него появилась непреодолимая тяга уйти из дома.

Боб спит. Ночью он, как правило, не просыпается. Но на случай, если такое произойдет, можно оставить на видном месте записку: «Я на минутку вышел. Не беспокойся. Спи». С тех пор как Жермену увезли в больницу, они часто пишут друг другу записки, да и Боб привык оставаться один.

Поразительно, но в первый день свободы Франсуа испытывает по отношению к Бобу такое же чувство вины, как раньше по отношению к Жермене.

Он сидел, облокотясь на подоконник, свет в комнате погашен; и вдруг, увидев под фонарем проходящую женщину, ощутил резкий позыв желания, и оно мгновенно кристаллизовалось на определенном объекте. Словно маньяк, он в подробностях представил себе маленький бар на улице Гэте, трех девиц, которые заходят туда, выходят, фланируют по панели и в сопровождении мужчины исчезают иногда в гостинице на соседней улочке.

Он ни разу не был там с Вивианой. Ни разу даже не заговорил с ней. Даже имя ее он знает только потому, что слышал, как к ней обращаются товарки и Пополь. В баре она пользуется популярностью, и неожиданно Франсуа до того захотелось пойти с ней в номер, что он, лишь представив ее синий костюм и красную шляпку, до крови прикусил губу.

Если Рауль придет, то, вероятнее всего, будет здорово пьян. Не был ли он под хмельком уже вечером, когда сидел тут с Бобом? Да нет, он, конечно, пьет. И уже дошел до такой точки, когда с самого утра чувствуешь потребность выпить. Но даже если Рауль не увидит в окнах света, он способен подняться наверх и наделать шуму. А придя на следующий день, станет задавать каверзные вопросы и еще, чего доброго, заставит Франсуа устыдиться своих сексуальных порывов.

Впрочем, ничего сексуального в его желании не было.

Так, наплыло и растаяло. Единственное, чего он хочет (и сейчас это стало возможным), чтобы Вивиана увидела в нем другого человека, не того, в потертой одежде, что каждый вечер сидел в своем углу за одним и тем же столиком и с отчаянной робостью издали поглядывал на нее.

Нет, не совсем так. Все это составляет часть целого, а в этом целом из-за того, что, когда он вернулся, здесь был Рауль, появились трещины. Теперь Франсуа уже не так уверен в себе. Еще в такси он предчувствовал это.

Понимал, что никоим образом нельзя допустить, чтобы полученный импульс ослаб, исчез.

Уже с трудом он сумел все-таки вызвать в памяти смех Рене и уверился, что между ними установилось нечто вроде сообщничества. Нет, еще не подлинное сообщничество. Это даже нельзя назвать взаимопониманием, и тем не менее Франсуа знал: контакт возник.

Было что-то колдовское в покое улицы, где лишь иногда раздаются шаги запоздалого прохожего, в приглушенной музыке, доносящейся из ночного заведения, что находится через четыре дома; его неоновая вывеска бросает на часть улицы фиолетовый отсвет.

Франсуа испытывал потребность начать. Слишком долго он находился на обочине. Он задыхался. Это была потребность одновременно и физическая, и духовная, но ведь если он слишком долго прождет брата, Вивиана может уйти. Франсуа не знает, до какого часа она там бывает. Он никогда не был у Пополя в такое позднее время. Более того, даже не представляет, как в этот час выглядит бар. Франсуа зажег свет, вырвал листок из тетрадки, которую они с сыном использовали для записок, и нацарапал несколько слов на случай, если Боб проснется.

Франсуа вслушался в шум города, в тишину лестницы. Он стремительно сбежал вниз, так как боялся встретиться с возвращающимся Раулем, на улице оглянулся, проверяя, погашен ли свет, и торопливо пошел, чувствуя неприятное стеснение в груди. Оно было сильней, чем тогда в такси, когда ему казалось, что он опаздывает, и он беспокоился о Бобе.

Тем не менее это необходимо. Неподалеку от бара он чуть не налетел на Фельдфебеля, и она с удивлением досмотрела ему вслед. Она узнала Франсуа, хотя он непохож на прежнего, да и время сейчас не его. Решив сегодня не пить, он вошел в бар, но не уселся за свой столик, а остался у стойки. Пополь, тоже удивленный, потянулся к бутылке, виноградной водки.

— Бутылочку «Виши».

Соверши он убийство или будь арестован по какой-нибудь другой причине, какие нелепые показания дали бы о нем эти люди! «Каждый день приходил в одно и то же время, садился за один и тот же столик в углу, выпивал две стопки виноградной водки». Они же ничего о нем не знают. Он ни разу с ними не говорил.

— Вивианы нет? — поинтересовался он и не узнал своего голоса.

— Скоро должна прийти. — Пополь перегнулся и глянул сквозь витрину. — Э, да вот же она!

Из темной поперечной улочки вынырнула фигурка и смешалась с прохожими, идущими по улице Гэте. Женщина в синем костюме спокойно, не торопясь, покачивая бедрами, приближалась к бару. Увидев Франсуа у стойки, она тоже удивилась, но он тут же бросил ей своего рода ритуальный взгляд, означающий: «Жду вас на улице».

И она, опустив ресницы, показала, что поняла этот взгляд.

— Пополь, мятной.

Итак, все решилось, Франсуа заплатил, вышел, завернул за угол и встал в темноте, сразу за светлым прямоугольником витрины. Что, интересно, сказала она Пополю? И что сказал он? Не может быть, чтобы они не поговорили о нем. Оба они обратили внимание на его новый элегантный костюм, черную шляпу, галстук, безукоризненно белую сорочку.

На углу остановилась Фельдфебель, заметила силуэт Франсуа и пошла к нему. Но появившаяся из бара Вивиана сказала ей всего одно слово: «Мой» — и, направляясь к гостинице, бросила Франсуа:

— Идешь?

Франсуа впал в панику. Не думал он, что все произойдет вот так. А в это время Рауль, может быть, ломится к ним в дверь и разбудил Боба. В коридоре гостиницы справа находилось окошечко. За ним кромешная темнота, и Вивиана самым будничным тоном сообщила этой темноте:

— Это я, госпожа Бланш.

— Полотенца в шкафу, — ответил голос из темноты, после чего его обладательница снова плюхнулась на кровать.

Вивиана открыла стеклянную дверь, при этом звякнул электрический звонок. Взяла из стенного шкафа два полотенца и стала подниматься по крашенной белым лестнице, устланной такой же дорожкой, что и в доме на улице Деламбра, с такими же медными штангами. Единственная разница: на улице Деламбра перила покрыты лаком и уже истертые. Франсуа подумал, что ведь Вивиана совсем недавно вышла отсюда, возможно, из этого же самого номера, и забеспокоился: успела ли она совершить необходимый туалет?

У нее узкие ладони и вообще очень благопристойный, этакий буржуазный вид. Не будь она так спокойна и так уверена, ее можно было бы принять за приличную девушку.

Вивиана распахнула дверь под цифрой 7, зажгла свет, подошла к кровати и прикрыла ее покрывалом. Да, на этой кровати совсем недавно лежали: в комнате еще чувствуется запах туалетного мыла и дезинфекции. Не зная что сказать, Франсуа открыл бумажник, неловко вытащил пятидесятифранковый билет, положил на комод и увидел, что она удивилась.

— Ты собираешься на всю ночь?

Если бы он ответил «да», она могла бы сказать, что занята. У нее, вероятно, строгий распорядок, ей в определенное время нужно сесть в автобус или в метро, чтобы добраться домой. Может, она живет в пригороде или у нее есть ребенок.

— Ах, на время? И столько даешь?

Она сняла шляпку, жакет, задрала юбку и стащила трусики; ноги у нее оказались куда длинней, чем он думал. Теперь юбка опала, облепила тело, подчеркивая формы. Вивиана не сводила глаз с Франсуа, и он услышал ее удивленное:

— Ты что, хочешь раздеться?

Он стоял с сжавшимся сердцем и не сразу нашелся что ответить. Да, все у него получается, как у Боба с этими корзиночками: слишком он долго об этом мечтал.

Глава 6

Ничего у него не выходило, хотя она помогала изо всех сил. Она поняла, что он очень впечатлителен, и старалась не смотреть на него. Тем не менее Франсуа чувствовал, что заинтересовал ее. Кто лучше подобных девиц знает все типы мужчин? Наверно, ей уже попадались такие, как он. Франсуа подмывало спросить ее об этом.

Уже давно он испытывал желание стать ее другом, чтобы иметь возможность открыто, откровенней, чем с врачом, беседовать на самые разные, самые личные темы. Но сегодня у него было ощущение, что для первого раза лучше вести себя как обычному клиенту, и вот, как назло, у него ничего не получается. Может, она корит себя за то, что не дала ему раздеться? Впрочем, она же не запрещала, просто выразила удивление: в подобных случаях раздеваться не заведено.

Франсуа, конечно, знал это. Он не раз бывал с женщинами в номерах наподобие этого, но никогда в своем квартале. Уже много лет он периодически отправлялся в район Севастопольского бульвара, чтобы найти женщину, и шел с ней в какую-нибудь дрянную гостиницу около Центрального рынка. Севастопольский бульвар он выбрал чисто случайно: впервые подцепил там проститутку, с тех пор и пошло. Много раз, как и сегодня, у него ничего не получалось. «Больно ты нервный! — говорили ему женщины. — Небось сейчас чего-нибудь воображаешь себе. Зря ты это!»

Но он-то знал, что все гораздо сложнее. Интересно, у других мужчин случается такое? Перед тем как заговорить с девицей и подать ей знак, он чувствовал нечто вроде шока, стеснение в груди, напоминающее желудочный спазм. Порой это начиналось, буквально как только Франсуа решал отправиться на Севастопольский бульвар, и давило и жало все время, пока он ехал в автобусе.

Да и в номере иногда не отпускало, а, напротив, усиливалось, особенно когда женщина начинала задирать юбку.

Нет, не может быть, чтобы причиной этого была сцена между дядей Леоном и служанкой. Франсуа убежден, что больше всего тут виновата его мать. Он помнит, как она шпионила за ним, когда у него началось половое созревание. Стоило ему пойти к себе в комнату или в ванную, как она на цыпочках подкрадывалась по лестнице и распахивала дверь, словно не зная, что там кто-то есть. При этом старательно притворялась и вскрикивала, разыгрывая удивление: «Ах, извини! Ты здесь?» Короче, по ее милости в нем живет стыд, из-за которого все, связанное с плотью, представляется ему нечистым.

Может, у него что-нибудь не так? Чтобы узнать это, пришлось бы расспрашивать других мужчин, а он не решался. Впрочем, как ему казалось, с Жерменой у него все шло без всяких осложнений. Практически, кроме нее, у Франсуа была всего единственная длительная связь с женой его первого хозяина. Он был тогда совсем зеленый. Только что закончил коллеж.

Говоря о своем образовании, Франсуа утверждал, что он бакалавр, но это утверждение, как и все прочие, требовало определенной коррекции. Между тем, что он говорил, и действительностью всегда существовал некоторый зазор. Но разве у его мамочки было иначе? А у других?

На самом деле в последнем классе коллежа он во время гололеда поскользнулся и сломал ногу. Кость долго не срасталась, и он три месяца провалялся в постели; на врача, который плохо вправил перелом, даже собирались подать в суд. Чтобы держать экзамен на бакалавра, Франсуа нужно было приналечь на риторику. А ему не хотелось. Уверенный, что все равно провалится, он бросил заниматься. После этого он и поступил к г-ну Дотелю, который в ту пору заправлял крохотным издательством на улице Жакоб. Должность его никак не называлась, поскольку он был единственным служащим; в его обязанности входило и паковать книги, и помогать в счетоводстве.

Действительно ли Дотель был мошенником, каким впоследствии его ославили? Но в любом случае он был неисправимым оптимистом, не терявшим ни хорошего настроения, ни аппетита, даже когда касса зияла пустотой, а стены бывали оклеены желтыми, синими или зелеными постановлениями судебного исполнителя. Если не считать произведений нескольких давно вышедших из моды писателей, приобретенных вместе с издательством, г-н Дотель пробавлялся главным образом изданиями за счет авторов, в особенности творениями дам. Под конец он даже не давал себе труда печатать их, хотя авансы брал исправно, за что и поплатился: ему пришлось отправиться в тюрьму.

Словом, Франсуа не случайно подумал о предвыборной газете. После издательства на улице Жакоб ему приходилось редактировать рекламные объявления, газетную информацию и даже критические статьи, которые рассыпались по мелким провинциальным газеткам.

— Франсуа! Подите передайте моей жене, что я не приду обедать!

Г-н Дотель обожал обедать не дома и обладал талантом получать приглашения в лучшие рестораны. Его квартира находилась в соседнем доме на третьем этаже: там была темная лестница и не было телефона. Г-жа Дотель — ее звали Эме — большую часть дня проводила полуодетой. Ей было около сорока, как сейчас Рене. Да она и похожа была на Рене, разве что чуть худощавей, не такая полная.

Может, у них с мужем так было условлено? Г-н Дотель беспрестанно посылал Франсуа с разными поручениями к себе на квартиру, и на четвертый раз тот наткнулся на совершенно голую Эме, которая стояла в цинковом тазу.

— О, малыш, подайте мне, пожалуйста, полотенце.

Мне не хочется оставлять на полу лужи.

Догадывалась ли она, что Франсуа девственник? Нет, она не подталкивала его. Напротив, тянула, выдерживала почти месяц, возможно, чтобы продлить удовольствие.

И вот однажды в полумраке лестницы она впилась ему в губы, и Франсуа почувствовал у себя между зубами ее горячий язычок. А впоследствии Франсуа каждый раз дрожал от страха, ожидая катастрофы, так как она не давала себе труда запереть дверь, и ему мерещилось, что вот-вот ворвется разъяренный г-н Дотель. Эме с неистощимой изобретательностью разнообразила удовольствие, и скоро в квартире не осталось такого места, где бы они не занимались любовью. Бывало, в конце дня она приходила в контору, и Франсуа укладывал ее на штабелях книг, а в это время за перегородкой ее муж принимал посетителя, и любовники отчетливо слышали все, что те говорили.

Несмотря на все страхи, у Франсуа с ней все шло как надо. Гораздо легче, чем с Жерменой, которая вряд ли получала от этого удовольствие, стыдилась малейших проявлений чувственности и после всего с неловкой улыбкой, как бы извиняясь, спешила заговорить на какую-нибудь нейтральную тему, чаще всего о хозяйстве.

Значит ли это, что у него есть какой-то изъян? Возможно. Но в глубине души он так не думает. Конечно, чтобы произошла осечка, Франсуа должно что-то беспокоить, но это что-то слишком зыбко, и если бы даже он был способен наугад докопаться до него, то все равно не сумел бы дать ему определение. Тут Вивиана заблуждается. Однако в ее любопытстве есть симпатия, может быть, с некоторой примесью боязни, вернее, того чувства, какое сегодня перед уходом было у его брата. С недавних пор Франсуа, можно сказать, ставит людей в тупик.

— Попробуй чуточку расслабиться, — ласково предложила она, понимая, как несчастен Франсуа, какое испытывает унижение, хоть и продолжает упорствовать.

Потом с удивительной прозорливостью заметила:

— Спорить могу, у тебя сегодня произошло что-то важное и ты страшно взволнован. Я права?

Франсуа покраснел. В каком-то романе он читал, что преступники, особенно убивающие с целью ограбления, после злодейства испытывают потребность пойти к проституткам, чтобы расслабиться, как выразилась Вивиана.

А ведь она впервые видит его в новом костюме; кроме того, заметила пачку денег у него в бумажнике.

— У меня умерла жена, — поспешно объяснил Франсуа.

Вивиану ничуть не удивило его поведение в такой день. Может быть, ей не в новинку? Или это вообще обычное дело?

— Что-то в этом роде я и предполагала, — помолчав, отозвалась она.

Что она думает о нем, обо всех тех, кто приходил с ней в этот номер? Фельдфебель или Ольга думать, скорее всего, неспособны. Они животные. Но Вивиана выглядит совсем по-другому. А может, она ждет излияний? Такое нередко случается, Франсуа читал об этом.

Некоторые и девушку-то берут только для того, чтобы излить перед ней душу.

— Знаешь, это часто бывает. Ты, главное, не пугайся.

Бедра у нее длинные, белые, ему как раз такие и нравятся, но на черный треугольник внизу живота он решается взглянуть лишь искоса, украдкой. Стыд! Как всегда, этот стыд! Теперь, после всего, что ему наговорил Рауль, Франсуа начинает подозревать, что их мамочка сознательно вбила в него этот стыд, и не из соображений морали и добродетели, как он думал раньше, а со зла, из ненависти к радостям, которых не знала сама. Она умышленно пачкала эти радости, чтобы сейчас ему казалось, будто он занимается чем-то невообразимо грязным, постыдным.

— Знаешь, я все думала, не ради ли меня ты приходишь?

Да, Франсуа видел, что Вивиана его приметила.

— Ты, наверно, из-за жены не подходил ко мне?

Франсуа сказал «да», хотя это было не так. Нет, не из-за Жермены. Главное, из-за безденежья. Но не только, все гораздо сложнее. Как бы он сумел объяснить ей про туман, в котором живет?

— Это плохо, когда приходится так долго ждать.

Вспоминаю, как, бывало, в детстве неделями ждешь радость, которую тебе посулили.

И вдруг Франсуа подумал, что ведь она тоже была ребенком, сперва маленькая, как Одиль, потом такая, как Боб. Он старше ее самое меньшее лет на десять, так что, когда она была девочкой, он уже был взрослый и спал с Эме.

— И тут то же самое, — продолжала Вивиана. — Такое случается даже в первую ночь у новобрачных. — И чтобы развеселить его, она со смехом добавила:

— Представляешь физиономию молодой?

Франсуа улыбнулся. Что-то, похоже, сдвинулось.

— Хочешь, попробуем еще?

Но он опять не смог. Печальный, он прощался с ней под уличным фонарем и смущенно пробормотал:

— Простите меня.

— Глупый!

— Ну да. Вы были очень милы.

Видимо поняв, что ему станет легче, что ему необходима поддержка, перед тем как он вновь погрузится в одиночество, Вивиана чмокнула его в щеку.

— Не бойся, приходи снова.

Этот поцелуй и ее голос, немножко похожий на чуть более глуховатый голос Рене, вывели Франсуа из безнадежного отчаяния, но все равно он был мрачен, пока шел по улице Гэте, где погасли уже почти все окна. Он пошел не коротким путем, по переулку, а сделал круг через бульвар Монпарнас, где к нему приставали проститутки.

И в этом, как во всем остальном, ему, в сущности, никогда не давали шанса. А сейчас это оказалось для него в новинку. Ведь его преображение произошло так недавно, Господи, да всего лишь сегодня! Но надо полагать, что он изменился радикально и бесповоротно, раз уж все кругом поняли это. Во-первых, Рене, которая вдруг перестала обращаться к нему как к бедному родственнику, как к безнадежному дураку; во-вторых, сын (Франсуа был убежден, что Боб почувствовал его метаморфозу и обрадовался ей); в-третьих, Рауль. С братом вообще вышло потешно: вид у него был совершенно ничего не понимающий и оттого обеспокоенный. Разве не забавно было бы, если бы Рауль начал испытывать угрызения? Не слишком ли быстро Франсуа пошел по дорожке, которую указал ему брат? И не слишком ли далеко ушел? Или в ту ночь Рауль говорил в воздух, уверенный, что брат окажется глух к его словам? Больше всего Рауля интересует, откуда взялись деньги, и Франсуа решил держать его в неведении как можно дольше. Интересно, что он себе вообразил? Что Франсуа их украл? Или убил кого-нибудь?

На террасах кафе было еще полно людей, наслаждавшихся ночной прохладой, и Франсуа сделал то, чего не делал уже давным-давно: сел на плетеный стул перед «Куполом» и заказал кружку пива.

Если будет необходимо, он проконсультируется у специалиста. Ему ведь всего тридцать шесть. Конечно, он не богатырь, но сложен неплохо и никогда ничем серьезно не болел. Франсуа принялся вспоминать. С Эме такого у него никогда не случалось, хотя большей частью он не ограничивался одним разом. Да, все началось, когда пошла полоса неудач. Едва он поступил в страховую компанию и женился, разразился кризис, всюду стали сокращать персонал, и первыми, разумеется, полетели недавно принятые. Родился Боб. Умер отец Жермены, и Франсуа тщетно пытался наладить дела в лавке на бульваре Распайль. На ней они потеряли кучу денег.

Переселение на улицу Деламбра окончательно съело их сбережения, и Франсуа пришлось хвататься за самую разную работу. Ведь и на Севастопольский бульвар он ходил по причине бедности: он же почти не испытывал влечения к своим зачастую немытым партнершам. Не в этом ли была причина?

Впрочем, нельзя требовать слишком многого от первого дня. Парочка за соседним столом разговаривает не то по-польски, не то по-русски, но тихо, словно из опаски, что их поймут. Чуть подальше сидят две эффектные девушки, вероятнее всего манекенщицы. Но Франсуа не обращает на них внимания, хотя машинально и бросил взгляд на их ножки. И не из-за них он улыбнулся улыбкой человека, скинувшего с плеч неимоверную тяжесть. Просто вспомнил Рене, как она сидела на краешке стола, ее обтянутые платьем бедра на фоне темного полированного дерева. От внезапно нахлынувшего острого желания все в нем напряглось, и это наполнило его такой же радостью, какую ребенок испытывает при виде фейерверка. А ведь смешно будет, если Рене займет место Эме, на которую она даже немножко похожа, хотя та сейчас уже совсем старуха.

Надо бы съездить в Довиль встретиться с невесткой.

Марсель тоже чем-то напоминает г-на Дотеля, нет, не комплекцией, тот был куда толще, а, пожалуй, редкими светлыми волосами и дряблостью тела и характера.

Франсуа пока не решил, брать ли с собой Боба, хотя мальчик мечтает увидеть море. А почему бы не взять? Он еще подумает над этим. Ему о многом надо подумать.

Но главное, не падать духом.

Он закурил сигарету и повернул направо, на улицу Деламбра. Окна темные. Значит, Рауль не пришел. А если и приходил, то решил, что Франсуа спит. Он уже вечером был на взводе, а сейчас, надо думать, как следует накачался, нашел какого-нибудь крепко поднабравшегося слушателя и витийствует перед ним, перемежая разглагольствования хриплым циничным смехом.