— Человек.

Сверху спустилась женщина в шлепанцах и халате.

— А, это вы.

Как и весь Шарантон, она уже знала Мегрэ в лицо.

Когда-то она была хороша собой, потом от сидячей жизни в этой теплице раздобрела и опустилась, но даже непрезентабельный наряд не мог скрыть ее былой привлекательности.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Налейте-ка нам обоим по аперитиву.

Себе женщина налила горечавки. У нее была привычка ставить на стол сдвинутые локти, так что стиснутые груди чуть ли не до половины вылезали из халатика.

— Я так и думала, что вы зайдете. Ваше здоровье!

Она была спокойна: появление полиции ее не пугало.

— Это правда то, что тут рассказывают?

— О чем? — невинным тоном спросил Мегрэ.

— О Бебере. Ладно! Я и так говорю много лишнего.

Тем хуже. Кстати, все равно никто ничего толком не знает. Говорят, это старик Гассен…

— Ранил Дюкро?

— Во всяком случае, он рассказывает об этом так, словно все знает. Еще стаканчик?

— А Дюкро?

— Что?

— Он вчера не появлялся?

— Он часто заходит посидеть со мной. Мы ведь старые приятели, хоть он и разбогател. Не загордился. Садится вот тут, где вы сейчас. Тянем по стаканчику. Иногда он просит сунуть в пианолу монетку — музыки хочет.

— Вчера он заходил?

— Да. Танцы у меня бывают по субботам и воскресеньям, ну иногда еще в понедельник. В другие дни я тоже не закрываюсь, да это только так, по привычке, все равно коротаю время в одиночестве. Пока был жив муж, все было иначе, тогда мы держали ресторанчик.

— Куда он ушел?

— О чем вы! Позвольте вам сказать, тут вы заблуждаетесь. Я его хорошо знаю: ему случалось приласкать меня, еще когда у него был всего один плохонький буксиришка. И никогда, уж не знаю — почему, он даже не попытался пойти дальше. Но как-никак, а привычка!..

Вы сами знаете, не хуже моего, что это такое, но вчера он был совсем расстроенный…

— Пил?

— Два, может, три стаканчика. Да ведь ему это все равно что ничего. Он мне сказал: «Знала б ты, Марта, как мне осточертели все эти придурки. Уж лучше всю ночь по бардакам шляться. Как подумаю, что они там творят над малышом…»

На этот раз, услышав уже знакомое «придурки», Мегрэ не улыбнулся. Обвел взглядом убогое убранство, столики, скамьи, задник, потом посмотрел на женщину, которая мелкими глотками допивала аперитив.

— Не припомните, в котором часу он ушел?

— Вроде бы в полночь. А может, и раньше. Вы только представьте себе, какое это несчастье иметь столько денег и не быть счастливым!

И опять Мегрэ не улыбнулся.

Глава 6

— И вот что любопытно, — заключил Мегрэ, — я совершенно уверен, что дело-то проще некуда.

Разговор происходил в тот же вечер у начальника уголовной полиции, когда кабинеты уже опустели. За Парижем садилось багровое солнце, размалевывая красносине-желтыми пятнами Сену в том месте, где через нее перешагивает Новый мост. Стоя у окна, оба болтали о том о сем и рассеянно поглядывали на умиротворенную праздную толпу внизу.

— А что касается Дюкро…

Зазвонил телефон, начальник снял трубку.

— Добрый вечер, сударыня. Передаю трубку.

Комиссар услышал расстроенный голос жены:

— Ты же забыл мне позвонить… Да нет, мы ведь договорились, что позвонишь в четыре. Вещи уже прибыли, и мне нужно туда отправляться. Можешь сейчас приехать?

— Да, да, выезжаю, — торопливо ответил Мегрэ и, поднявшись из кресла, пояснил начальнику: — Совсем забыл о переезде. Вещи отправили фургоном еще вчера, и жене нужно ехать туда их принимать.

Начальник пожал плечами, и Мегрэ задержался в дверях.

— Вы хотите что-то сказать, шеф?

— Только одно: с вами будет то же, что и со всеми, — не пройдет и года, как вы снова окажетесь на службе, но уже в банке или страховой компании.

В кабинет пробрались сумерки. Голос начальника звучал меланхолично, но оба делали вид, что этого не замечают.

— Клянусь — ни в коем случае!

— До завтра. Смотрите, не дайте маху с Дюкро: у него в кармане два, а то и три депутата.

Мегрэ взял такси, но все равно опоздал. Жена совсем закрутилась. Две комнаты уже опустели, в других повсюду громоздились тюки и свертки. В кухне что-то варилось, но не на плите — ее уже увезли, — а на спиртовке.

— Ты в самом деле никак не можешь поехать сейчас со мной? Тогда приезжай завтра вечерним поездом. Надо же решить, куда что ставить.

Однако приехать завтра Мегрэ не только не мог — не хотел.

Как странно входить в опустошенный дом, который покидаешь навсегда. Но еще страннее казался комиссару вид некоторых собранных для отправки вещей и все, что, переходя с места на место, говорила жена.

— Видел, какие привезли складные кресла? Да где же ты? А насчет мебели звонила госпожа Биго. Там чудная погода, вишни уже распустились, все белым-бело. Да, а ту козу, о которой она говорила, продавать не хотят, но хозяин обещал оставить нам козленка.

Мегрэ улыбался и согласно кивал головой, но мысли его были далеко.

— Только обязательно поешь! — крикнула из соседней комнаты г-жа Мегрэ. — Самой-то мне не хочется.

Ему тоже не хотелось: успел на ходу немного перехватить. Оставалось стащить вниз громоздкие узлы и всякую неудобную мелочь, даже садовые инструменты.

Все это тут же до отказа забило такси.

— Вокзал Орсе.





У дверей вагона Мегрэ обнял жену и уже около одиннадцати в одиночестве брел по берегу Сены, чем-то — или кем-то? — недовольный.

Дальше, на набережной Целестинцев, он прошел мимо темных окон конторы Дюкро. В неясном свете газового фонаря тускло поблескивали медные таблички. А вдоль берега мирно покачивались суда.

Почему начальник так сказал? Это же глупо! Мегрэ на самом деле тянуло в сельскую тишь, где можно ничего не делать и только читать. Он устал!

Однако даже в мыслях ему не удавалось последовать туда за женой. Он попытался припомнить, что она говорила о козе и всякой всячине, но тут же, глядя на россыпь огней на том берегу Сены, стал думать совсем о другом.

Где сейчас Дюкро? Подавил отвращение к «балагану» и вернулся домой? А может, взгромоздив локти на стол, обедает в каком-нибудь шикарном ресторане? Или в кабачке, где столуются шоферы? А что дальше? Опять будет ходить из бардака в бардак с траурной лентой на рукаве, оплакивая сына?

И об этом Жане Дюкро тоже ничего не известно. Просто удивительно — ну ровным счетом ничего! Конечно, встречаются такие типы, их жизнь как книга за семью печатями. А ведь им занимаются два инспектора в Латинском квартале, в Архивном институте, в Шарантоне.

«Приятный молодой человек, немного замкнутый, не блещет здоровьем…»

Какими страдал недостатками, чем увлекался — об этом ничего. Никто не знает даже, где он проводил вечера.

«Скорее всего сидел дома, занимался, наверстывал упущенное за время болезни».

Ни семьи. Ни приятелей. Ни подружки. И вот, в одно прекрасное утро кончает с собой, повинившись в покушении на отцеубийство!

Однако были же те три месяца, что он провел на «Золотом руне» с Алиной.

Жан… Алина… Гассен… Дюкро…

Появились решетки Берси, потом справа трубы электростанции. Мимо спешили трамваи. Временами Мегрэ ни с того ни с сего останавливался, потом шел дальше Впереди его ждет шлюз номер 1, высокий дом, баржа, два бистро — все эти декорации, скорее весь наш грубый реальный мир, мир вещей, красок, запахов, запутанных человеческих жизней, клубок которых он пытается распутать.

Это его последнее дело. В домик на берегу Луары уже перевезена мебель. Да, но вот, расставаясь с женой, он ее едва обнял. Со злостью таскал узлы. Даже не дождался отхода поезда.

Что стоит за словами начальника?

Мегрэ внезапно остановился и решительно сел в трамвай. Хватит бесцельно бродить по набережной.





Чем выше поднималась луна, освещая мельчайшие закоулки, тем пустыннее выглядел пейзаж. Бистро слева уже закрылось; у Фернана трое клиентов еще играли с хозяином в карты.

Они услышали шаги на тротуаре. Фернан поднял голову и сразу же узнал переступившего порог комиссара.

— Снова в наши края, да так поздно? Есть что-нибудь новенькое?

— Ничего.

— Хотите выпить?

— Благодарю, нет.

— Зря. Поболтали бы немного.

Мегрэ вошел и тут же почувствовал, что это не надо было делать. Игроки ждали, с картами в руках. Хозяин налил стопку себе, потом Мегрэ.

— Ваше здоровье!

— Ты играешь или нет?

— А как же! Вы позволите, господин комиссар?

Мегрэ остался стоять, всем нутром чуя какой-то подвох.

— Не хотите присесть? Бью козырем.

Мегрэ выглянул наружу, но увидел все те же контуры застывших в лунном свете декораций.

— Странная это история с Бебером, вы не находите?

— Играй! Трепаться будешь потом.

— Сколько с меня? — спросил Мегрэ.

— Нисколько. Всех угощаю я.

— Нет. Нет.

— Всенепременно. Минуточку, и я в вашем распоряжении. Игра! — Он бросил карты и направился к стойке. — Чего вам налить? Того же? А вам, ребята?

В атмосфере бара, поведении клиентов, в их голосах было что-то нарочитое, фальшивое, особенно у хозяина: тот прямо из кожи вон лез, чтобы разговор ни на минуту не смолкал.

— Знаете, Гассен-то так и не просыхает. Словно обет дал. Тебе большой стакан, Анри? А тебе?

На уснувшей набережной лишь одно это бистро оставалось открытым. Мегрэ, которому надо было разом следить за происходящим снаружи и внутри, шагнул к двери.

— Да, комиссар, чуть не забыл вам сказать…

— Что еще? — проворчал, повернувшись Мегрэ.

— Постойте-ка!.. Вот балда! Опять забыл!.. Чего вам налить?

Слова прозвучали так неестественно, что даже игроки смущенно переглянулись. Фернан и сам это почувствовал: у него разом покраснели скулы.

— Что тут, черт возьми, происходит? — вспылил Мегрэ.

— Что вы имеете в виду?

Комиссар придержал открытую дверь и оглядел суда, застывшие на воде канала.

— Почему ты стараешься задержать меня тут?

— Я? Клянусь…

Наконец в темной массе корпусов, мачт и кают комиссар углядел крошечную светящуюся точку. Не дав себе труда затворить за собой дверь, он пересек набережную и очутился прямо перед мостками, ведущими на «Золотое руно».

В двух шагах от себя он едва не проглядел человека.

— Что вы тут делаете?

— Жду клиента.

Мегрэ обернулся. Чуть поодаль стояло такси с потушенными фарами.

Под ногами комиссара глухо заскрипело дерево узких сходней. Стекло в двери слабо светилось. Ни минуты не раздумывая, он распахнул ее и шагнул вниз.

— Можно войти?

Каюту освещала керосиновая лампа. Постель была уже разобрана. На столе, покрытом клеенкой, стояла бутылка и два стакана.

А за столом молча, настороженно сидели друг против друга два человека: старик Гассен и Эмиль Дюкро. В маленьких глазках Гассена таилась угроза, Дюкро сидел, положив локти на стол, сдвинув на затылок фуражку.

— Входите, комиссар. Я так и думал, что вы тут появитесь.

Дюкро держался совершенно естественно, приход комиссара его не обеспокоил и не удивил. От пузатой керосиновой лампы волнами расходился теплый воздух. Стояла полная тишина, и могло показаться, что эти двое уже Бог знает сколько времени просидели тут, не произнося ни слова и не шелохнувшись. Дверь второй каюты была закрыта. Значит, Алина спит? А может быть, тихонько лежит в темноте, прислушиваясь к голосам в соседней каюте?

— Мое такси еще не уехало?

Дюкро попытался стряхнуть с себя напряжение.

— Любите голландскую водку?

Он сам пошел к буфету за стопкой, налил в нее прозрачной жидкости и уже потянулся за своей, как вдруг Гассен одним махом смел со стола все, что на нем было.

Бутылка, стопки — все покатилось по полу. Из бутылки, чудом не разбившейся, вылетела пробка, и в горлышке забулькало.

Дюкро даже не вздрогнул. Уж не ожидал ли он чего-нибудь подобного? А Гассен был уже совсем готов сорваться: он тяжело дышал и, сжав кулаки, подался вперед.

В соседней каюте послышалось чье-то шевеление.

Гассен еще секунду пребывал в нерешительности, потом обхватил руками голову и рухнул на стул, всхлипнув:

— Проклятая судьба!

Дюкро кивнул на люк, на ходу похлопал старика по плечу. И все. Они сошли по сходням и окунулись в чистый свежий воздух. Шофер поспешил к машине. Дюкро чуть помешкал, придержав Мегрэ за руку.

— Я сделал, что мог. Вам в Париж?

Они поднялись по каменной лестнице. Дверца автомобиля была открыта, мотор тихо урчал. За окнами бистро маячил силуэт: должно быть, Фернан разглядывал машину.

— Это вы дали распоряжение, чтобы вас там никто не беспокоил?

— Кому?

Мегрэ махнул рукой, и Дюкро его понял.

— Он что, пытался вас не пустить?

Дюкро усмехнулся, польщенный и недовольный одновременно.

— Экие идиоты! — буркнул он. — Садитесь. Прямо, в центр.

Он снял фуражку и пригладил рукой волосы.

— Я был вам нужен?

Мегрэ промолчал, да Дюкро и не ждал ответа.

— Вы подумали о моем давешнем предложении?

Но на благоприятный ответ Дюкро уже не надеялся.

Вероятно, был бы им даже разочарован.

— Жена вчера вечером уехала расставлять мебель в нашем доме.

— Где?

— Между Меном и Туром.

Набережные давно опустели. До самой улицы Сент-Антуан им встретились всего две машины. Шофер опустил стекло:

— Куда ехать?

И Дюкро, словно бросая кому-то вызов, отозвался:

— Высадите меня у «Максима».

Он на самом деле там сошел — грузный, упрямый, в плотном синем костюме с траурной креповой повязкой.

Рассыльный, похоже, его знал и прямо-таки слетел навстречу по ступенькам.

— Зайдете, комиссар?

— Нет, спасибо.

Дюкро уже входил в тамбур, и дверь повернулась так быстро, что они не успели ни пожать друг другу руки, ни вообще проститься.

Пробило половину второго.

— Такси? — спросил рассыльный.

— Да… Впрочем, не надо.

На бульваре Эдгар Кине пусто, большая кровать уже в деревне. Мегрэ отправился ночевать в гостиницу в конце улицы Сент-Оноре.

Глава 7

Из глубины кладбища еще доносилось неторопливое монотонное шарканье, а голова траурной процессии уже подошла к воротам. Под ногами плотной, то и дело останавливающейся толпы тяжело хрустел гравий.

Эмиль Дюкро, в черном костюме и белоснежной рубашке, стоял, прислонясь к воротам кладбища, скомканным платком утирая потное лицо и пожимая руки всем, кто с поклоном к нему подходил. Трудно сказать, о чем он думал. Во всяком случае, глаза у него были сухие, и он так и не перестал делать вид, будто эти похороны не имеют к нему никакого отношения. У его худощавого корректного зятя глаза покраснели. Лиц женщин под траурными вуалями видно не было.

Сотни речников, чисто вымытых, причесанных, в синей форме, с фуражками в руках, по одному отдавали поклон, неловко, запинаясь, бормотали слова соболезнования, потом отходили и небольшими группками отправлялись на поиски кафе. У всех по лицам тек пот, тела под плотными двубортными пиджаками совсем взмокли.

Мегрэ стоял на тротуаре возле лотка цветочницы, смотрел на провожающих и решал, уйти ему или еще подождать. Неподалеку остановилось такси, из него вылез один из его инспекторов, поискал начальника глазами.

— Сюда, Люкас.

— Сегодня утром в половине девятого старик Гассен купил револьвер — у оружейника на площади Бастилии.

Гассен был тут же, среди провожающих, метрах в пятидесяти от семейства Дюкро. Он продвигался вперед вместе с людским потоком, молча, терпеливо, мрачно глядя в пространство.

Гассен привлек внимание Мегрэ еще раньше: комиссар впервые видел старика при полном параде, с подстриженной бородой, в свежей рубашке и новом костюме. Уж не кончился ли срок его пьяного обета? Во всяком случае, он казался куда спокойнее, держался с достоинством, больше не цедил слова сквозь зубы, и это даже вызывало некоторую тревогу.

— Это точно?

— Совершенно точно. Он попросил в лавке объяснить, как с ним обращаться.

— Подожди, пока он отойдет подальше, а потом незаметно задержи и доставь ко мне — я буду в местном комиссариате.

Мегрэ быстро перешел на другую сторону и остановился метрах в трех от Дюкро, очень его этим удивив.

Мимо все еще шли провожавшие, Мегрэ поймал взгляд приближавшегося Гассена, но старик не выказал ни удивления, ни досады. Встал в хвост, потоптался позади других. Наконец, молча протянул, морщинистую руку и пожал руку хозяина.

И все. Он ушел. Мегрэ внимательно следил за его поведением, но так и не понял, пьян старик или нет: чрезмерное опьянение делает иногда человека неестественно хладнокровным.

Инспектор поджидал Гассена на первом же углу.

Мегрэ сделал ему знак, и оба они удалились — один впереди, другой сзади.





Аскетизм и мирное житие Цефейро и Арадоры, привлекающие и отталкивающие Эндера, заставили его осознать свое собственное целомудрие и понять, что у него нет для этого никаких причин. Впервые в жизни он признал, что в глубине его души живет свойственное любому организму желание повторить, продолжить себя.

«Пройди до улицы Сантья, до того дома, что напротив почты, и купи метров сто шнура для занавесок…» — распорядилась утром по телефону г-жа Мегрэ.

Шарантон наводнили толпы принаряженных речников; они заполнили все бистро на набережной от канала до Отейя. Интересно, как повел себя старый Гассен, когда Люкас задержал его? Мегрэ в задумчивости шел по улице, как вдруг его окликнули:

— Комиссар!

И вот в этот котел непривычных, неожиданных эмоций и уронила Джейн то, что считала забавной иронической репликой. Несмотря на свою способность чувствовать, сопереживать, Эндер никогда раньше не терял чувства юмора, а вот ее замечание не показалось ему смешным. Оно причиняло боль.

В двух шагах от него стоял Дюкро. Выходит, он опять бросил погруженную в траур семью, поскорее отделался от соболезнующих и поспешил за Мегрэ.

— Что там еще за фокусы с Гассеном?

«Он не мог справиться с моей ошибкой, не был готов, — подумала Джейн, — и еще он не понимал, сколько боли причинит мне то, что он сделал. Он не хотел зла и невиновен в том, что произошло. И я тоже. Мы простим друг друга и пойдем дальше».

— То есть?

— Я своими глазами видел, как вы показали на него инспектору. Хотите его арестовать?

Это было хорошее решение, и Джейн по праву гордилась им. Беда заключалась в том, что она не могла осуществить его. Эти несколько секунд, на которые ее мозг прекратил работу, не прошли для Джейн даром. Травма, потеря, а потом произошло изменение, и она стала совсем другой, чем была раньше. Многие части ее стерлись, умерли. Многое перепуталось, смешалось, почти полностью развалилась иерархия уровней внимания, она не вполне контролировала собственную деятельность. Джейн все время отвлекалась, не удерживала фокус, ее засасывало в бессмысленную, лишенную для нее всякого значения жизнь Ста Миров. Ее трясло, она то и дело ошибалась.

— Он уже арестован.

Как и многие другие живые существа до нее, Джейн обнаружила, что принять разумное решение намного легче, нежели претворить его в жизнь.

А потому она углубилась в себя, восстановила покалеченные связи внутри мозга, исследовала давно забытые блоки памяти, долго бродила среди миллионов людей, доступных ее наблюдению, перечла в своих библиотеках все хранящиеся там книги, написанные на всех языках человечества. Из всего этого она создала новую личность. Новая Джейн уже не зависела полностью от Эндера Виггина, хотя все еще была предана ему, все еще любила его больше всех на свете. То, чем сделала себя Джейн, могло перенести разрыв с возлюбленным, мужем, отцом, ребенком, братом, единственным другом.

— Почему?

Это оказалось нелегко. Это отняло у Джейн пятьдесят тысяч лет — по ее собственному отсчету. Всего несколько часов жизни Эндера.

Мегрэ чуть задумался — стоит ли говорить.

— Утром он купил револьвер.

За эти несколько часов он успел включить жемчужину и позвать, но она тогда не ответила. Теперь она вернулась, но Эндер уже не пытался заговорить с ней. Вместо этого он набивал свои речи на терминале и загонял в память, чтобы она могла их прочесть. Он все еще нуждался в беседах с ней, пусть даже в таких — односторонних. Один из файлов содержал длинное и подробное объяснение. Эндер извинялся. Джейн стерла прежнюю запись и заменила ее кратким посланием: «Конечно, я прощаю тебя». Когда ему придет в голову проверить свое извинение, он увидит, что она прочла его и ответила.

Судовладелец промолчал, только зрачки у него сузились, взгляд стал жестким.

Однако Джейн вовсе не собиралась заговаривать с Эндером первой. Как и прежде, пять из десяти ее верхних уровней внимания следили за Эндером, видели и слышали то, что видел и слышал он, но осторожно, не подавая виду, что Джейн вернулась. В первую тысячу лет своего болезненного восстановления Джейн подумывала о том, чтобы наказать его, но это желание давно перегорело и развеялось пеплом по ветру. У нее была куда более веская причина для молчания: разобравшись, что происходит с Эндером, она поняла: ему вредно полагаться на старые, проверенные временем дружеские связи. Джейн и Валентина все время находились с ним. Даже вдвоем они не могли удовлетворить все его нужды, но давали достаточно тепла, чтобы лишить его желания выйти в мир и достичь большего. Теперь единственным старым другом, оставшимся у Эндера, была Королева Улья. А уж ее-то не назовешь приятной компанией. Слишком чужая, слишком зависимая, чтобы пробуждать у Эндера что-то, кроме чувства вины.

— Это, по всей вероятности, для вас, — продолжал комиссар.

— Все может быть, — буркнул Дюкро и сунул руку в карман. Достал браунинг. С вызовом засмеялся: — Меня тоже арестуете?

— Не стоит труда. Вас пришлось бы тут же отпустить.

— А Гассена?

— Гассена тоже придется.

Они стояли в солнечном пятне на краю тротуара какой-то узкой улочки; вокруг сновали хозяйки — было время покупок; Мегрэ вдруг стало смешно: во всей этой возне с двумя типами, которые свободно разгуливали по Парижу с оружием в кармане, он как бы играет роль Господа Бога.

— Гассен никогда меня не убьет, — заверил его Дюкро.

— Почему?

— Потому!

И, переменив тон, добавил:

— Не хотите ли завтра пообедать у меня на даче в Самуа?

— Посмотрим. Во всяком случае, спасибо.

Дюкро ушел со своим пистолетом и пристежным воротничком, натиравшим ему шею. Мегрэ очень устал.

Вдруг он вспомнил, что обещал позвонить жене, приедет ли он на воскресенье, но все-таки сначала отправился в местный комиссариат — там, по крайней мере, прохладно. Комиссар ушел завтракать, но его помощник охотно сообщил Мегрэ новости.

— Ваш задержанный в камере. Вот все, что было у него в карманах.

Вещи лежали на развернутом листе газеты: дешевый револьвер, пенковая трубка, красный резиновый кисет с табаком, носовой платок с синей каемкой и затрепанный порыжевший бумажник. Мегрэ повертел его в руках.

Бумажник был почти пуст. В боковом отделении лежали документы на «Золотое руно» и путевой лист с подписями смотрителей шлюзов. В других — немного денег и две фотографии, женщины и мужчины.

Фото женщины было по меньшей мере двадцатилетней давности; в свое время снимок плохо закрепили, и он сильно поблек, но и сейчас на нем можно было различить худощавое молодое лицо. Женщина слегка улыбалась, и улыбка ее напоминала улыбку Алины.

Это была жена Гассена, которой хрупкое здоровье придавало болезненную томность, почему обитатели грубого мира речников, естественно, видели в ней существо деликатное. Спавший с ней Дюкро — тоже. Где они встречались? На борту «Золотого руна», пока Гассен надирался в кабаках? Или в низкопробных меблерашках?

На втором фото был Жан Дюкро, тот самый, кого только что похоронили. Обычный любительский снимок: парень в белых брюках на палубе баржи. На обороте его рукой написано: «Моему маленькому другу Алине, которая когда-нибудь сумеет это прочесть, от ее большого друга Жана».

И вот он мертв! Повесился!

— Такие, значит, дела, — заключил Мегрэ.

— Нашли что-нибудь?

Только мертвецов, — бросил Мегрэ и открыл дверь камеры.





— Ну как, папаша Гассен?

Сидевший на скамье старик встал; башмаки без шнурков чуть не свалились у него с ног, пристежной воротничок без галстука был расстегнут. Мегрэ хмуро посмотрел на него и позвал помощника.

— Кто это распорядился?

— Но вы же знаете, так обычно делается…

— Верните ему шнурки и галстук.

Несчастный старик чувствовал себя глубоко оскорбленным и униженным.

— Садитесь, Гассен. Вот все ваши вещи, кроме револьвера, разумеется. Исполнили свой обет? В голове прояснилось?

Комиссар сел напротив и уперся локтями в колени, а старик, согнувшись пополам, стал вдевать в ботинки шнурки.

— Заметьте, я вам ни в чем не мешал. Дал возможность ходить куда вздумается и пить мертвую. Ну, да ладно! Сейчас вы оденетесь. Вы меня слушаете?

Гассен поднял голову, и Мегрэ понял, что наклонился он, скорее всего, просто чтобы скрыть шутовскую ухмылку.

— Почему вы хотели убить Дюкро?

Ухмылка исчезла. Лицо старого речника, изрезанное морщинами, дышало безмятежным покоем.

— Я еще никого не убил.

Это были его первые слова, дошедшие до слуха Мегрэ: раньше в присутствии комиссара старик всегда молчал. Сейчас он говорил не спеша, глухо, по всей вероятности, своим обычным голосом.

— Знаю. Но ведь вы собираетесь его убить?

— Может, кого и порешу.

— Дюкро?

— Может, его, может, кого другого.

Было видно, что он не пьян, но выпить все же успел или еще сохранял в крови остатки недавних возлияний.

В последние дни он был неестественно озлоблен, сейчас слишком уж спокоен.

— Для чего вы купили оружие?

— А для чего вы торчите в Шарантоне?

— Не вижу, какая тут связь.

— А то!

Мегрэ на мгновение замолчал. Умопомрачительная краткость ответа произвела на него сильное впечатление; старик добавил:

— Да к тому же вас-то все это не касается. Старик подобрал второй шнурок, снова согнулся пополам и начал шнуровать другой башмак. Мегрэ приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова из речи старика — звуки так и вязли в его спутанной бороде. Может, он просто морочил Мегрэ голову? А может, это был обычный монолог пьяницы?

— Лет десять назад в Шалоне владелец «Баклана» прибежал к одному доктору. Звали его Луи. Не доктора, а хозяина «Баклана». Он с ума сходил от радости и нетерпения: его жена должна была родить!

Стены камеры то и дело подрагивали — мимо проходили трамваи; в соседней лавке звонил колокольчик, хлопала дверь.

— Ребенка-то ждали, почитай, лет восемь. Луи отдал бы за него все, что успел скопить. И вот он, значит, нашел доктора, такого низенького, чернявого, очкастого — я его знавал. Луи сказал, что боится, как бы роды не начались где-нибудь в деревне, у черта на рогах, и потому решил ждать в Шалоне сколько будет нужно.

Гассен выпрямился — от сидения внаклонку кровь прилила у него к голове.

— Прошла неделя. Доктор приходил каждый вечер.

Наконец часов в пять дня у жены начались схватки. Луи места себе не находил. Слонялся то по палубе, то по набережной. Потом прямо-таки повис на дверном звонке доктора и чуть не силой привез того на баржу. Доктор клялся, что все идет нормально, лучше некуда, и что-де достаточно предупредить его в последнюю минуту.

Гассен говорил монотонно, словно читал молитву.

— Вы не знаете это место? У меня-то этот дом так и стоит перед глазами — большой, новый, окна огромные.

В тот вечер в окнах горел яркий свет — у доктора были гости. Сам-то он был красивый, усы подвитые, весь духами пропах! Два раза он пришел, только позвали: несло от него бургундским, потом ликерами. Пробубнил:

— Прекрасно, прекрасно… — и скорей домой.

Жена Луи заходилась криком, сам он совсем обезумел, рыдал до слез — до смерти перепугался. Старуха с соседней баржи божилась, что роды идут неладно.

В полночь Луи снова побежал к врачу. Там ему сказали, что, мол, доктор сейчас придет.

В половине первого опять туда. Дом аж дрожит от музыки.

А жена Луи кричит уже так, что прохожие на набережной останавливаются.

Наконец гости разошлись, и доктор явился — не то чтобы совсем пьяный, но и не больно в себе. Снял пиджак, засучил рукава. Посмотрел роженицу, взял щипцы.

Возился, возился… Потом говорит:

— Придется раздробить ребенку головку!

— Нет, нет, только не это! — кричит Луи.

— Хотите, чтоб я спас мать?