11

Прищурившись, князь Лют внимательно оглядывает стоящую перед ним девушку. Молодая, стройная, с миловидным свежим лицом, с распущенными по плечам длинными золотистыми волосами, она смело смотрит на князя.

— Кто ты, дева? — медленно спрашивает Лют.

— Я Любава, дочь твоего бывшего сотника Брячеслава. Вместе с тобой и киевским Игорем он ходил в последний поход на Царьград и не вернулся оттуда.

— Я помню его. Он был храбрым воином и умер со славой, как и подобает русичу. Но что привело ко мне тебя, его дочь?

— Княже, три дня назад я собирала в лесу грибы и наткнулась на раненого пса. Кто-то ударил его ножом, он потерял много крови и был едва жив. Я взяла его к себе, выходила целебными травами и кореньями. Но пес, едва встав на ноги, начал рваться в лес. Сегодня мы его отпустили, он прибежал в глухой овраг и стал разрывать лапами землю. Мы с матерью помогли ему и обнаружили мертвеца. Человек этот умер не своей смертью, княже, его убили. С этой татьбой я и пришла к тебе.

— Ты знаешь убитого?

— Да, княже. Это чужеземец, варяг. И не простой викинг или купец, а главный их жрец. Я слышала на торжище, что он пошел в лес и до сих пор не вернулся.

Лют опускает голову, хмурится. Он тоже знает, что в лесу исчез верховный жрец Одина, что его поиски ни к чему не привели. И вот сейчас, если девушка говорит правду, обнаружен его труп. Это может накликать беду. Русские законы делили убийства на два вида: в сваде, то есть в ссоре, неумышленно, по неосторожности, и в разбое, то есть заранее обдуманно, с умыслом. Сейчас был случай явного разбоя.

— В день, когда нашла собаку, видела еще кого в лесу? — спрашивает князь.

— Да. Встретила двух челядников одного хазарского купца. Заметив меня, они спрятались за деревом, но я за день до этого покупала у хазарина бусы и хорошо запомнила их.

— Кто тот купец?

— Хозрой. Он уже несколько дней сидит на торжище.

— Слыхал о таком, вертится он вокруг пришлых варягов. Понятное дело: у него товар, у викингов — деньги. Но что делать его челядникам в лесу, зачем прятаться? Ты не ошибаешься, Любава?

— Нет, княже, не ошибаюсь.

— Хорошо, жди меня во дворе. Укажешь место, уже оттуда я начну гнать след. И знай, что с этой минуты ты главный видок в этом деле.

Когда девушка выходит, Лют громко хлопает в ладоши, и на пороге горницы вырастает слуга-дружинник.

— Пошли за ярлом Эриком и хазарином купцом Хозроем, — приказывает князь. — Чтобы к обеду оба были здесь…

Хозроя приводят на княжеское подворье уже через час прямо с торжища, ярл Эрик является в назначенное время, окруженный десятком вооруженных викингов. Князь Лют, коротко сообщив собравшимся обо всем случившемся, велит Любаве идти в лес и показать место, где она нашла труп.

Жрец лежит в неглубокой яме лицом вниз, убитый ударом ножа в спину. По содранной одежде видно, что его тащили, прежде чем закопать здесь.

— Любава, — говорит князь Лют, — ты единственный видок, расскажи всем, что видела и знаешь. И помни, что за ложное слово падет на тебя гнев наших богов и тяжесть княжеской кары.

Торопясь от волнения, Любава быстро рассказывает все с самого начала.

— Хазарин, что делали в тот день в лесу твои рабы? — спрашивает Лют у Хозроя, когда Любава смолкает.

— Светлый князь, мои люди в тот день не были в лесу, — твердо говорит купец. — У меня здесь всего два раба, и оба весь тот день помогали мне на торжище.

— Что скажешь на это, дева? — спрашивает князь. — Настаиваешь ли, что видела в лесу слуг купца Хозроя?

— Это были они, княже. Я готова принести в том священную роту богам.

Лют смотрит на стоящего в окружении викингов Эрика.

— Ты все слышал, ярл? Кому у тебя больше веры: деве или хазарину? Дротт был твоим братом по крови и вере, а потому я прошу и тебя быть судьей в этом деле.

Эрик трогает свою густую рыжую бороду, пожимает плечами.

— Кто-то из двоих врет, а потому надо гнать след дальше.

Лют в знак согласия кивает головой, поднимает руку.

— Дева и купец, слушайте мое слово. Каждый из вас должен доказать свою правоту или уличить другого во лжи. А если через три дня и три ночи никто из вас не очистит себя от подозрений, вашу судьбу решит божий суд.

— Княже, у меня есть один видок, — громко звучит голос Любавы. — Он не может сказать в мою защиту ни одного слова, но он наверняка обличит хазарина во лжи.

— Кто он?

Девушка указывает на сидящего возле нее пса.

— Этот пес защищал своего хозяина и видел его убийц. Прикажи доставить сюда челядников хазарина, и пес укажет убийцу своего хозяина.

У Хозроя от страха перехватывает дыхание, но он ничем не выдает своего волнения.

— Светлый князь, моих рабов нет сейчас в городе. Еще утром я отправил их вниз по реке скупать мед и воск. Прости, светлый князь, за это…

И тут на помощь Хозрою приходит Эрик.

— Когда вернутся твои рабы? — спрашивает он.

— Завтра вечером.

— Сразу приходи с ними на княжье подворье. Мы с князем будем ждать там. И горе тебе, если ты лжешь…

12

Микула не первый год знает стоящего перед ним дружинника, но все-таки еще раз внимательно оглядывает его. Высокий, широкоплечий, весь налитый здоровьем и силой, это лучший сотник из числа подчиненных Микуле воинов, его правая рука в том непростом деле, из-за которого тысяцкий прибыл в Полоцк.

— Ярослав, — говорит Микула, — мы смогли перехитрить наших врагов в священной роще, но не усмотрели за ними до конца. Они убили старого варяжского дротта, и теперь голос и воля бога викингов Одина в руках вещуньи Рогнеды и хазарина Хозроя. Они хотят бросить двадцать сотен варяжских мечей против наших братьев-киевлян. Наша цель — не допустить этого. Вот я и призвал тебя ночью. Если наши враги не дремлют, не время спать и нам.

— Я слушаю тебя, воевода.

— Сегодня в лесу найдено тело убитого дротта. Я уверен, что его смерть — дело рук Хозроя и Рогнеды, но это надо доказать князю Люту и ярлу Эрику. Это могут сделать только Любава и уцелевший пес покойного. Это понимаем не только мы, но и убийцы, и они постараются избавиться от видоков любым способом. Мы должны сберечь девушку и пса до судного дня. Возьми десяток лучших воинов и не отходи от Любавы ни на шаг.

— Воевода, с этой минуты ее жизнь будет на моей совести, — склоняет голову сотник.

— Выслушай и запомни на прощанье один совет: пуще всего опасайся старого хазарина. Он хитер и вероломен, подл и коварен, для него нет ничего святого. А потому бойся его как ползучей гадины…

13

Лодка утыкается носом в берег, останавливается. Сотник Ярослав поднимается со скамьи, легко прыгает на песок, смотрит на двух гребцов-дружинников, вытаскивающих из уключин весла.

— Захватите рыбу и сразу к Любаве… буду ждать вас у нее.

Он поправляет на голове шапку, стучит сапогом о сапог, стряхивая с них прилипшую рыбью чешую, взбегает вверх по склону обрыва. Придерживая рукой ножны меча, быстро шагает по тропинке, причудливо петляющей между кустами. Солнце прячется за верхушки деревьев, в лесу начинает темнеть, от близкой реки веет прохладой. Сотник зябко передергивает плечами и с сожалением думает, что зря не взял с собой на рыбалку плащ, оставив его утром в избе у Любавы.

Вдруг он замедляет шаг, останавливается. Прямо на тропа лежит узорчатый пояс, к нему пристегнут широкий кривой кинжал в богато украшенных ножнах. Сотник наклоняется к поясу, и в тот же миг сильный удар дубиной обрушивается ему на голову.

Он приходит в сознание на дне глубокого оврага. Руки и ноги связаны, во рту кляп, ножны меча и кинжала пусты. Не показывая, что пришел в себя, Ярослав сквозь едва приоткрытые веки бросает внимательный взгляд по сторонам. Возле костра сидят пятеро, троих из них сотник узнает сразу: это хазарский купец и два его раба-челядника. Недалеко от огнища лежат на земле еще несколько воинов-варягов, они пьют из кубков хмельный ол, заедая его вяленой рыбой с хлебом. Ярослав напрягает слух.

— Что скажешь, раб? — спрашивает Хозрой у своего челядника. — Сделал, что я велел?

— Да, господин. Я узнал: киевский тысяцкий поставил на постой к Любаве пять своих воинов. По твоему приказу мы выкрали старшего.

— Хорошо. Окуните его в ручей, пусть очнется.

Сотника грубо хватают за ноги. Он слабо стонет, и его снова кладут на землю.

— Рус, ты полностью в моей власти, — говорит Хозрой. — Выбирай: проведешь нас в избу к Любаве или примешь смерть в этом овраге.

Ярослав презрительно кривит губы, отворачивается. Хозрой поднимается на ноги, со злостью пинает сотника в бок.

— Проклятый рус, я так и знал, что он откажется. Но ничего, одним на подворье меньше будет.

Он отходит к костру, смотрит на челядников.

— Тушите костер, сейчас идем к Любаве. А ты, — смотрит он на одного из рабов, — останешься здесь и перережешь русу горло.

Когда костер гаснет, а Хозрой со своими спутниками исчезает в лесу, оставшийся в овраге челядник подходит к Ярославу. Выхватив нож, он заносит его над головой сотника, но затем опускает. Разве он забыл, что душа убитого руса, видевшая и запомнившая убийцу, будет преследовать его днем и ночью, во сне и наяву, чтобы отомстить? И потому он не отберет жизнь у связанного руса, пусть он умрет сам. Проверив надежность пут на руках и ногах сотника, он привязывает его к дереву. Пусть комары отнимут жизнь у руса, пусть им мстит его душа, лишенная тела и не вознесшаяся к предкам, обреченная неприкаянной вечно скитаться между небом и землей…

Недалеко от избы Любавы Хозроя встречает один из его тайных соглядатаев.

— Все в порядке, господин, — сообщает он, — русы спят. Все ночуют на сеновале, так что Любава с матерью в избе одни.

Хозрой не теряет ни минуты, все им продумано заранее. Десяток варягов, которым он хорошо заплатил, осторожно перелезают через плетень. Четверо из них с обнаженными мечами замирают возле сеновала, остальные подкрадываются к избе. Вот они подпирают колом дверь, обкладывают стены сухим мохом, поливают его дегтем. После этого четверо с луками в руках прячутся в кустах напротив окон, двое остаются возле стены. Вспыхивает едва заметный огонек, пахнет дымом. Внутри избы раздается собачий лай, варяги, спрятавшиеся в кустах, натягивают тетивы своих луков, но спустить их не успевают. В воздухе свистят стрелы, и все четверо падают мертвыми на сухую траву. Двое поджигателей бросаются к плетню, но стрелы неизвестных стрелков догоняют их на полпути. Четверо викингов, стоящих возле дверей сеновала, бросают мечи и хватаются за свои луки, но поздно: они тоже разделяют участь остальных своих товарищей, пережив их лишь на несколько мгновений.

Хитер и изворотлив хазарин Хозрой, но он не учел, что хитры и другие. Сотник Ярослав, поселившись у Любавы с четырьмя дружинниками, шести остальным велел днем находиться в другом месте, а ночью тайно и бесшумно пробираться через зады подворья к избе и не спускать с нее глаз. И все случилось именно так, как рассчитал русский сотник. Когда стоявший в стороне Хозрой увидел появившихся на подворье шестерых русичей с луками в руках и выскочивших с сеновала еще четверых с обнаженными мечами, он понял все, И он бросился в темноту, как тать, преследуемый сторожами.

14

Голос священника звучит тихо и проникновенно:

— Дочь моя, уже не первый раз предупреждаю я об опасности, но ты не внемлешь словам моим, все боишься защитить себя и сына,

Ольга удивленно вскидывает глаза.

— Защитить сына? Но что ему угрожает? Святой отец, ты что-то знаешь?

— Дочь моя, смотри, ты можешь опоздать в борьбе с недругами…

— Я слушаю тебя, святой отец.

В глазах священника зажигается радостный блеск. Вот тот долгожданный миг, когда он вложит в ее смятенную душу свою волю.

— Беда грозит не только тебе, но и сыну. Я знаю лишь один способ спасти Святослава. Но он потребует от тебя истинно материнской мудрости и твердости. — Григорий замолкает, внимательно смотрит на Ольгу.

— Продолжай, — глухо говорит княгиня.

— Твой сын должен находиться там, где его не достанут никакие враги, Разве по договорам с Византией, заключенным князем Олегом и князем Игорем, Русь и империя не должны помогать друг другу?

Ольга грустно усмехается.

— Я знаю эти договора, святой отец. Но Русь еще никогда не просила помощи у империи, зато сколько раз молила об этом Византия. И сколько раз посылала Русь ей на помощь свои дружины, проливала свою кровь за ее интересы. Я не нуждаюсь в помощи империи, святой отец.

— Ты не так поняла, дочь моя. Не Русь будет просить помощи у Византии, а ты, мать и христианка, попросишь убежище для своего сына у патриарха, но для этого ты должна крестить сына. Первый среди христиан не может приютить у себя язычника.

Глаза Ольги широко открываются.

— Крестить? Кто мне это позволит?

— Мы сделаем это тайно, дочь моя, о крещении будут знать только двое — ты и я.

Ольга задумывается. Священник принимает это за смятение и колебание и спешит закрепить успех, тотчас велит служке принести купель и все необходимое для крещения.

— Приступим, дочь моя? — осторожно спрашивает он.

Ольга не успевает ответить. Полог шатра распахивается, на пороге вырастают фигуры воевод.

— Прости, великая княгиня, что тревожим, — говорит Ратибор. — Мы проверяли стражу и видели, как к твоему шатру скользнула тень. Потому и решили узнать, все ли у тебя спокойно.

Взгляд воеводы останавливается на купели, лежащих на столе евангелии, кропиле, большом кресте.

— Что задумал, ромей? — грозно спрашивает Ратибор.

Григорий выпрямляется перед воеводой во весь свой рост, берет со стола крест-распятие, выставляет его перед собой.

— Не богохульствуй, язычник! Не мешай творить святой обряд!

— Святой обряд? — Воевода отшатывается и хватается за меч.

— Остановись, воевода, — устало говорит Ольга и машет рукой Григорию: — Иди отдыхать, святой отец. А вы, Асмус и Свенельд, проводите его.

Когда в шатре остается один Ратибор, Ольга откидывается на спинку кресла, звонко, весело смеется. От неожиданности Ратибор вздрагивает.

— Прости, великая княгиня!

— Я смеюсь над ромеем, — говорит Ольга. — Смешны и жалки эти иноземцы в своем самолюбовании и кичливости. Ромей думает, я не вижу, что он хочет править через меня Русью.

— Он опасен, великая княгиня, — замечает Ратибор.

— Знаю, воевода. И потому не хочу рисковать жизнью сына. Сегодня утром ты возьмешь княжича к себе в дружину. Мудрейший из русичей — Асмус — его дядька, так пусть еще и храбрейший из воинов станет ему учителем. Пусть уже сейчас знает княжич друзей и врагов Руси, пусть отроком познает жизнь и думы русичей, пусть с детства растет заступником земли русской.

— Ты правильно решила, великая княгиня, — дрогнувшим голосом говорит Ратибор. — Пусть сама Русь будет учителем и воспитателем юного княжича, а тысяцкий Микула станет ему наставником и другом. Но что делать с ромеем?

— Забудь о нем, воевода. Ромей хитер, льстив и вероломен, но таковы все, кто правит новым Римом, нашим извечным недругом. А чтобы побеждать врагов, их надо знать, причем не только то, что они говорят и пишут о себе, но и что скрывают. Я многое узнала у ромея, но сколько еще хотелось бы и понять! Я хочу познать, как живет империя, как управляют базилевсы своими двунадесятью народами, как собирают они налоги, как борются со смутами. Так пусть мой святой отец, сам того не ведая, послужит не только новому Риму, но и Руси…

15

Деревянный пол скрипит и прогибается под тяжелыми шагами князя Люта, который, заложив руки за спину, ходит из угла в угол перед стоящим в дверях тысяцким Микулой.

— Я не звал тебя, киевлянин. Разве мои гридни не сказали, что после обеда я всегда почиваю?

— Сказали, князь. Но что значат слова гридней, коли брат нужен брату?

— Я не брат тебе, тысяцкий. Но раз ты пришел, готовься держать ответ за свои дела. О них я хотел говорить с тобой вечером, но ты сам ускорил этот разговор.

— Слушаю тебя, князь.

— Вчера утром на подворье Любавы, дочери покойного сотника Брячеслава, найден десяток побитых стрелами варягов. В этой татьбе ярл Эрик обвиняет тебя, тысяцкий Микула. Он требует на тебя управы.

Нахмурив брови, Микула пристально смотрит на Люта.

— Управы требует только варяжский ярл или ты тоже, полоцкий князь?

— Пока только ярл.

— Князь, я привык отвечать за свои дела. Но сейчас у нас есть другое, более важное.

Микула подходит к открытому окну, расстегивает широкий пояс, кладет его вместе с мечом на лавку, начинает снимать кольчугу. Замерев от удивления на месте, Лют смотрит, как тысяцкий стягивает с себя вначале кольчугу, затем рубаху и, обнаженный по пояс, становится в поток солнечных лучей, льющихся через окно в горницу.

— Смотри, князь, — говорит он, поднимая руку.

И в лучах солнца под мышкой у тысяцкого Лют видит выжженное каленым железом тавро: длинный русский щит и скрещенные под ним два копья. Это тайный знак, наложенный в грозовую ночь на днепровской круче. Точно такой же знак уже двадцать лет носит на своем теле и полоцкий князь.

— Здравствуй, брат, — тихо говорит Лют. — Прости за обидные речи, что слышал от меня. Почему сразу не сказал, кто ты?

— Потому что ты знал меня только как посла великой княгине Ольги. Но сегодня утром прискакал ко мне гонец от главного воеводы Ратибора с вестью о раде наших другов-братьев и взятии Искоростеня. Потому, княже, я буду говорить с тобой от имени рады и воеводы Ратибора, ставшего после смерти князя Игоря нашим первым и старшим братом. Не великокняжеский гонец, а твой брат будет говорить с тобой.

— Слушаю тебя, — склоняет голову Лют.

— Узнав о смуте в древлянской земле, недруги Руси решили воспользоваться этим, поживиться за ее счет. И рада велела нам, князь Лют, не допустить, чтобы викинги ярла Эрика обнажили меч против Руси, чтобы никакой другой супостат с запада или севера не топтал Русскую землю. Вот чего требует от нас с тобой рада, вот о чем по ее повелению пришел я говорить с тобой.

Глаза полоцкого князя зло сверкают, губы растягиваются в кривую, недобрую усмешку, пальцы обеих рук сжимаются в кулаки.

— Значит, вороги решили слететься к русским рубежам?! — с присвистом переспрашивает он. — Что ж, пускай слетаются, посмотрим, кто из них назад улетит!

Ударом ноги он распахивает дверь.

— Гридень! Прикажи принести нам с тысяцким заморского вина и старого меда! Самого лучшего, что храню для дорогих гостей! И живо, нам некогда ждать!

16

Подворье перед княжеским теремом полно народа. Тут полоцкие горожане и ремесленники, смерды из окрестных весей, русские и варяжские дружинники, славянские и иноземные купцы с торжища. Вездесущая детвора облепила даже деревья и крыши соседних домов. На высоком крыльце терема сидит князь Лют, рядом с ним стоят ярл Эрик и тысяцкий Минула, за ними теснится группа знатных полочан и викингов. Перед крыльцом лицом к князю и ярлу стоят хазарин Хозрой и Любава, слева от них сидят на длинной деревянной скамье русские и варяжские жрецы. Толпа бурлит, она возбуждена и полна нетерпения. Князь Лют поднимает правую руку. И сразу на подворье наступает тишина.

— Заморский гость и ты, русская дева, — говорит князь, — я дал вам три дня, чтобы вы доказали правоту своих слов. Что скажешь ты, купец?

— Мои рабы не были в лесу, светлый князь, они могли бы подтвердить это даже при испытании огнем и железом. Но они до сих пор не вернулись ко мне, я не знаю, где они и что с ними.

— Кто еще, кроме исчезнувших рабов, может очистить тебя от навета?

— Никто, светлый князь. Я стар и одинок, брошен даже своими рабами. Кто может стать на мою защиту? — Голос хазарина дрожит от волнения, на глазах появляются слезы. — Вся моя надежда — только на твое великодушие и доброту, светлый полоцкий князь.

— А что скажешь ты, дева? — спрашивает Лют.

— Челядники купца были в лесу, — громко отвечает девушка. — Их видела я, их может узнать этот пес, который защищал своего хозяина. Поэтому кто-то и хотел сжечь нас обоих., поэтому и нет сегодня на судилище челядников купца.

— Кто еще, кроме бессловесного пса, может подтвердить твой навет на купца? — спрашивает Лют.

— Сам купец, — смело говорит Любава. — Разве мнимое исчезновение его рабов не говорит о том, что он боится показать их псу убитого дротта?

В толпе на подворье возникает гомон, но князь Лют снова поднимает руку, и шум стихает.

— Купец и дева, никто из вас не убедил меня в своей правоте. И потому тяжбу между вами пусть решит божий суд. Я обещал вам его, так пусть он свершится!

— Да будет так, — твердо говорит стоящий рядом ярл Эрик.

Сидящие на скамье верховный жрец Перуна и главный дротт Одина встают, варяг вздымает руки к солнцу, славянин с силой бьет концом посоха в землю.

— Божий суд!..

Русичи знают несколько видов божьего суда: испытание огнем, железом, водой, или судебный поединок между сторонами или свидетелями. Божьи суды применяются, когда показаний послухов или видоков, а также других доказательств явно недостаточно. Тогда правоту одной из сторон указывают боги, всегда встающие на сторону невиновного. Но у славянки и у хазарина разные боги. Значит, покровительство неба обеспечено обоим, и остается самый надежный и проверенный способ — поединок. Но как могут сражаться старик и женщина?

— Купец и дева, вашу судьбу должны решить боги! — говорит князь Лют. — Но негоже бороться старости и материнству, а потому волю богов пусть узнают те, кто встанет на вашу защиту! Так гласят законы и так будет!

Князь медленно обводит глазами замершую перед ним толпу.

— Люди! Русичи и иноземцы! Кто желает встать на защиту гостя из Хазарии и доказать его невиновность?

Какое-то время над подворьем висит тишина.

— Я сделаю это!

Лют сразу узнает шагнувшего. Это Индульф, сотник из дружины ярла Эрика, один из лучших бойцов. Исполинского роста, с могучими плечами, длинными руками, обладающий необузданным нравом, он силен и опытен. В бою он всегда стоит в передней шеренге, первым бросается на чужую стену щитов. Не знает только князь Лют, какой ценой удалось купцу Хозрою купить этого воина.

Посреди подворья Индульф останавливается, со свистом вырывает из ножен длинный тяжелый меч, облокачивается на огромный, величиной с амбарную дверь, щит. Его шлем, украшенный перьями, сверкает, кольчуга, усиленная на груди квадратными стальными пластинами, тускло блестит, сам викинг, уверенный в своей силе и непобедимости, горделиво смотрит по сторонам. Дикой и несокрушимой силой веет от его огромной фигуры, страх и ужас вызывает его чуть искривленный широкий меч, его заросшее густой бородой и испещренное багровыми шрамами лицо.

А перст князя Люта уже направлен на Любаву.

— А кто встанет на защиту славянской девы? Кто принимает вызов отважного викинга Индульфа?

Едва стихает звук его голоса, как тысяцкий Микула делает шаг вперед.

— Я, княже!

Толпа на подворье взрывается гулом восторженных голосов. Микула спускается с крыльца, идет сквозь расступающийся перед ним людской водоворот, Не доходя до викинга несколько шагов, тысяцкий останавливается, спокойно обнажает свой меч. Варяг на голову выше русича, рядом со стройным и подтянутым славянином он кажется каменной глыбой.

Стоящий на крыльце князь Лют резко опускает руку.

— Да свершится воля богов!

И в то же мгновенье, даже не размахнувшись, викинг прямо с земли устремляет свой меч в грудь русича. Но Микула начеку. Не сдвигаясь с места, он лишь подставляет край своего щита. Рванув меч назад, Индульф заносит его над головой и обрушивает на противника новый удар. Отскочив в сторону, Микула избегает удара и мгновенно наносит свой, но русская сталь лишь скользит по умело подставленному щиту. Проревев, словно раненый тур, викинг выставляет вперед огромный щит и, вращая над головой мечом, наступает на русича. Удары падают один за другим. Микула с трудом увертывается от них, принимая на щит только самые опасные.

— Индульф, Индульф! — беснуются стоящие в толпе викинги.

Они знают толк в подобного рода зрелищах. Наемные воины, сражающиеся почти во всех концах мира, они видели бои специально обученных рабов-гладиаторов, поединки на ипподромах людей с дикими зверями, не в диковинку им и судебные поединки. И схватка между такими опытными и знаменитыми воинами, как Индульф и Микула, доставляет им истинное наслаждение.

Подбадриваемый криками товарищей, Индульф наседает на Микулу. От его частых и сильных ударов уже нет возможности уклоняться, они сыплются градом, все чаще и чаще падают на русский щит. И вот под очередным ударом щит трещит. Кажется, что еще немного, и он разлетится вдребезги. И тут Микула отбрасывает щит в сторону и обхватывает рукоять меча обеими руками. И вмиг стихают крики беснующихся викингов. Все находящиеся на подворье вдруг понимают, что настоящий бой начинается только сейчас.

Глаза Микулы недобро вспыхивают, на лице появляется и застывает злая гримаса. Пригнувшись, киевлянин первый прыгает на врага. Быстр и точен удар его меча, искрится и гремит под ним варяжский щит, а славянский меч уже сверкает перед самыми глазами викинга, заставляя его отшатнуться в сторону. Теперь наступает Микула. Он заставляет Индульфа все время прятаться за щитом, не дает ему возможности нанести ни одного своего удара. Но вот, выбрав момент, Индульф быстро шагает вперед и заносит свой огромный меч над головой Микулы. Прыгнув навстречу, Микула перехватывает его своим мечом. И так они замирают в шаге друг от друга. От неимоверных усилий на шее варяга вздуваются синие вены, округляются и лезут из орбит глаза, багровеет лицо. И когда кажется, что славянин сейчас не выдержит, он вдруг отпрыгивает в сторону и приседает, держа перед собой меч. Индульф бросается вперед, тут Микула с силой выбрасывает свой меч под открывшийся левый край щита варяга.

Многоопытен и расчетлив киевский тысяцкий, зорок и верен его глаз, а потому точен и неотразим удар. Меч входит в узкую полоску между двумя стальными пластинами на кольчуге викинга. Сделав шаг навстречу Микуле, он тяжело падает на землю.

Какое-то время на подворье стоит мертвая тишина, затем она взрывается громкими криками полоцких горожан и дружинников, Лишь викинги, угрюмо насупившись, хранят молчание.

— Люди, русичи и иноземцы! — звучит над подворьем голос князя Люта. — На ваших глазах свершился суд божий, само небо указало нам правого и виновного! Русская дева, волей богов ты очищена от подозрений, и все твои слова признаны правдой! А ты, хазарин, будешь держать ответ за свое злодеяние.

Князь оборачивается в сторону Хозроя, но место, где купец только что был, пусто. Презрительно скривив губы. Лют поднимает руку.

— Люди, слушайте все! Хазарский купец Хозрой отныне не гость Руси, а тать и головник! Всяк, кто изловит и доставит его ко мне, получит награду!

Подворье постепенно пустеет, вскоре на нем остается лишь группа викингов, окруживших мертвого Индульфа, Устало опустившись на крыльцо, Лют смотрит на Эрика.

— Ярл, вечером у меня застолье, жду на нем и тебя с викингами.

17

Веселье в княжеском тереме в полном разгаре, когда Лют ставит на стол свой кубок, трогает за локоть Эрика.

— Ярл, погоди пить, хочу спросить тебя.

Эрик с неудовольствием отнимает от губ чашу с вином, вытирает рукой липкую от хмельного зелья бороду.

— Слушаю тебя, брат.

— Ты обещал спросить совета у богов и сказать мне, куда двинешься из Полоцка со своими викингами. С тех пор прошло много времени, а я так и не слышал твоего ответа. Скажи мне его сейчас…

— Боги не дали нам ответа, брат. Один указал старому дротту дорогу на древлян, а райские девы валькирии, говорившие с вещуньей Рогнедой, и огненные стрелы, посланные Тором, позвали нас в поход на полян. Когда новый дротт снова хотел узнать волю неба, боги не ответили ему ничего. Я до сих пор не знаю, что мне делать.

— Жаль, — жестко говорит Лют, — потому что завтра вечером тебе придется покинуть полоцкую землю.

Эрик удивленно поднимает брови.

— Завтра вечером? Ты торопишь меня? А мне еще Нужно узнать волю богов и держать перед походом совет со своими воинами-гирдманами.

— У тебя для этого будет сегодняшняя ночь и целый день завтра, ярл. За это время ты можешь сделать все. Главное, запомни одно: чтобы завтра вечером ни одного твоего викинга в Полоцке не было,

Ярл с грохотом ставит чашу на стол, поднимает на Люта глаза.

— Ты гонишь меня, брат? Ты забыл о святом законе гостеприимства?

Глаза Люта сужаются, на скулах вздуваются желваки.

— Закон гостеприимства, ярл? И это говоришь мне ты? Мы, русичи, добры и приветливы к своим друзьям и гостям, но мы суровы к врагам. А ты уже не гость на полоцкой земле, ярл. Вступив в злодейский сговор с хазарином Хозроем, ты собираешься вести своих викингов на киевлян, наших братьев. Возноси хвалу небу, что я еще разговариваю с тобой.

Эрик с такой силой ударяет кулаком по столу, что подпрыгивают и падают кубки.

— Ты угрожаешь мне, полоцкий князь? Смотри, пожалеешь об этом.

Лют тихо смеется.

— Мне незачем угрожать тебе, ярл. Я просто не хочу лишней крови, а потому взываю к твоему благоразумию. Ты перестал быть гостем полоцкой земли — так покинь ее подобру-поздорову.

— Ошибаешься, князь. Одно мое слово, и конунгом Полоцка стану я.

Лют хватает Эрика за локоть, с силой сжимает его и, заставив ярла встать, подводит его к открытому настежь окну.

— Взгляни на подворье, ярл.

Тряхнув головой, чувствуя, что начинает трезветь, Эрик смотрит во двор. Внизу у длинных столов вперемежку сидят русские и варяжские дружинники. Эрик с ужасом замечает, как пьяны его викинги. Многие еле держатся на ногах, другие свалились на землю и спят под столами, те, что еще способны передвигаться, сгрудились вокруг седого певца-скальда и подпевают ему хриплыми голосами. Эрик обращает внимание и на то, как много снует сегодня между столами княжьих прислужников-гридней в шлемах и боевых кольчугах. От взгляда ярла не ускользает и несколько групп русских дружинников, стоящих в тени деревьев невдалеке от пирующих со щитами и копьями в руках.

Подошедший к Люту киевлянин Микула протягивает ему горящий факел, и князь со зловещей усмешкой оборачивается к Эрику.

— Ярл, стоит мне взмахнуть этим факелом в окне, и через минуту на подворье не будет ни одного живого викинга. А через час будут подняты на копья все остальные варяги, находящиеся в городе. Я отправил им от твоего имени три десятка бочек самого крепкого пива и несколько сулей вина, и потому они сейчас так же пьяны, как эти, — кивает Лют на подворье.

— Вокруг города четырнадцать сотен викингов, — глухо произносит Эрик. — Они завтра же отомстят за нас.

— Эти викинги тоже не доживут до завтра, ярл. Вокруг Полоцка стоят по весям на кормлении у смердов двадцать пять сотен моих дружинников. И если твои викинги сейчас спят, то мои русичи готовы к бою и только ждут сигнала, чтобы обрушиться на них. Взгляни на ту стрельницу, — кивает князь в сторону виднеющейся в окно части городской стены.

Только тут Эрик замечает на крепостной башне русских дружинников с зажженными факелами в руках. У их ног темнеет куча валежника.

— Костер на стрельнице — это смертный приговор твоим варягам, — продолжает князь. — А теперь, ярл, взвесь все, что слышал и видел.

Эрик попеременно смотрит на Люта и Микулу, опускает глаза.

— Я вас понял, русы. Даю слово ярла и викинга: завтра вечером в Полоцке не останется ни одного варяга.

18

Пробравшись в избу, занимаемую ярлом Эриком, Хозрой прячется в самый темный угол и ждет. Ярл возвращается с княжеского пира в мрачном расположении духа.

— Челом тебе, великий ярл, — заискивающе говорит из своего угла хазарин.

— А, это ты, проклятый искуситель, — зло цедит Эрик. — Это благодаря тебе меня, непобедимого ярла, гонят из Полоцка как последнюю собаку.

— Все идет как должно. Выслушай меня, славный ярл.

— Говори, — напрягается Эрик. — Но смотри, как бы эти слова не стали последними в твоей жизни.

— Час мести не так далек, как тебе кажется. Скажи, куда ты пойдешь из Полоцка?

— Еще не знаю.

— Киевская княгиня разрешает тебе следовать по Днепру в Русское море и дальше в Константинополь — не упускай эту возможность. И когда будешь проплывать мимо Киева, захвати его и провозгласи себя великим киевским князем.

Эрик презрительно фыркает.

— Это не так просто, хазарин.

— А и не так трудно. Киевские дружины с княгиней Ольгой сейчас в древлянской земле. А в Киеве мои верные люди, которые расскажут тебе обо всем, что там делается, и помогут захватить город. И тогда конунгом всей Руси будешь ты, славный ярл, а полоцкий князь Лют приползет к тебе на коленях, моля о пощаде.

Зажав бороду в кулак, Эрик тяжело ходит по избе от стены к стене. И вдруг останавливается, вскидывает голову.

— Я захвачу Киев! А если Русь не признает меня конунгом, позову на помощь тевтонов и ляхов. Пообещаю полоцкую и новгородскую земли Свионии, и под мое знамя встанут новые тысячи викингов.

— Великий хазарский каган поможет тебе, славный ярл.

Глубокие морщины на лбу Эрика разглаживаются.

— Не вечером, а уже в полдень я покину город. И горе полочанам. Когда я стану конунгом Руси, они заплатят мне за все.

Осторожно приблизившись к Эрику, Хозрой трогает его за локоть.

— Прости, великий ярл, но у меня к тебе просьба. Помоги мне незамеченным выбраться из города.

— Хорошо, хазарин, мои викинги спрячут тебя.

На другой день слуги ярла вывозят Хозроя в телеге среди мешков с провизией. За городом у реки они незаметно выпускают его, и хазарин исчезает в кустах, направляясь к трем дубам — условленному месту, где его дожидаются рабы.

К трем дубам на берегу Двины Хозрой выходит в темноте. Спрятавшись в кустах, тпижды ухает филином. Услышав в ответ протяжный волчий вой, выходит на берег, оглядывается по сторонам. От ствола одного из деревьев отделяется фигура в плаще, склоняет в низком поклоне голову, быстро идет к реке. Хозрой следует за ней. В густом тальнике под высоким глинистым берегом спрятан челн, на веслах сидит еще одна фигура в темном плаще с наброшенным на голову капюшоном. Раб протягивает Хозрою руку, помогает шагнуть в шатающийся на волнах челн. Рабы дружно ударяют веслами по воде, челн отходит от берега, выплывает на быстрину.

Приятная истома разливается по телу хазарина. Все, что надлежало сделать в Полоцке, сделано. Все осталось позади. Теперь скорей в Киев…

Один из гребцов, тот, что встречал Хозроя на берегу, откладывает в сторону весло, сбрасывает с головы капюшон.

— Хазарин, узнаешь ли меня? — глухо звучит над водой его голос.

Хозрой вздрагивает, с ужасом смотрит на гребца. Что это — сон, навьи чары? Прямо перед ним на скамье сидит тот самый русский сотник, которого по его приказу обманом захватили на лесной тропе и который сейчас должен гнить в земле.

Не спуская глаз с хазарина, сотник выдергивает из-под скамьи большой рогожий куль, и Хозрой, вдруг все сразу поняв, падает на колени.

— Пощади! Я дам тебе золота, сколько сможешь поднять. Пощади!..

Быстрым движением сотник набрасывает рогожу на Хозроя, и через минуту большой дергающийся куль с плеском исчезает в омуте.

— Подождем, — говорит Ярослав, кладя к себе на колени лук. — Это такая порода, того гляди выплывет,

В появлении сотника нет ничего загадочного. Его хватились у Любавы сразу же, как только пришли с уловом остальные два его товарища. Решив, что сотник просто где-то задержался и придет позже, все спокойно поужинали и легли спать. Ночное нападение варягов заставило уже по-новому воспринять исчезновение сотника. Взяв пса убитого дротта, дружинники вернулись на берег реки, откуда Ярослав один ушел к Любаее, и собака по следу нашла сотника.

Поверхность реки неподвижна, слабо шумит и клубится водяным туманом бездонный омут. Сотник откладывает в сторону лук, берет весло.

— В путь, друже. Мы должны быть в Киеве раньше варягов…

19

Хазарская конница идет на рысях по черной бескрайней степи. Старый хан Узбой, не первый раз совершающий набег на Русь, ведет ее только по ночам, сверяя свой путь по свету ночных светил и по одному ему известным степным приметам. Приказ, полученный ханом от самого кагана, короток и ясен: внезапно напасть на Киев, сжечь и уничтожить его, и так же быстро уйти в степь. Кагану на этот раз не нужно ни русское золото и меха, не нужны ему светлотелые и голубоглазые красавицы славянки и толпы полонянников. Кагану нужно просто уничтожить Киев и вызвать этим недовольство княгиней, оставившей город на произвол судьбы. Кагану нужна смута на Руси, большая смута. Тогда легче будет подчинить славян великой и могучей Хазарии.

На третий день пути хан велит позвать к себе сотника Саола.

— Саол, — говорит он, — ты знаешь степь не хуже меня, знаком ты и с русами. Не сегодня-завтра мы должны встретить их заставы и дозоры, стерегущие Русь от степи. Скачи со своей сотней вперед, и пусть ни одна русская застава не даст сигнала об опасности…

Первый русский сторожевой пост хазары обнаруживают уже на следующий день. На вершине степного кургана стоит высокая сторожевая вышка, на ней под навесом сложен готовый каждую минуту вспыхнуть костер из сухого валежника, рядом навалена куча сырой травы. На вышке маячат дозорные с копьями в руках, под вышкой стоят наготове под седлами лошади. Остальные русы должны быть парами рассыпаны по степи, именно они обязаны сообщить на вышку о замеченной опасности. И тогда на вышке вспыхнет огонь, на него сверху будет брошена влажная трава, и в безоблачное небо поползет густой столб дыма, сообщая следующему русскому посту о надвигающейся на Русь опасности. И так, от поста к посту, тревожная весть помчится к Киеву.

Спешившись, хазары осторожно подползают в высокой траве как можно ближе к вышке. Еще немного, и они будут у подножия кургана, там, где из предосторожности трава выкошена. И тут тревожно ржет один из русских коней. Оба дозорных настораживаются, один наклоняется над сложенным костром. И хотя до вышки еще не меньше двухсот шагов, хазары вскакивают и, выпустив стаю стрел, со всех ног бегут к вышке, над которой уже тонкой, еле заметной струйкой вьется дым. Русы, оставив копья, прямо со сторожевой площадки прыгают на лошадей, забрасывают за спины щиты, на скаку рвут из сагайдаков луки. Но хазары не преследуют их. Зачем? Дорога к следующему посту предусмотрительно перекрыта, так что русам не предупредить своих товарищей, а потому они не страшны. Ну а что можно взять в качестве добычи с этих русов, хотя и смелых, но простых воинов? Изрубленную в бою кольчугу, залитую кровью рубаху? Зато можно легко получить в горло метко пущенную стрелу, удар в грудь острым прямым мечом. Нет уж, пусть русы скачут куда угодно, хазарам не до них, глазное — не дать разгореться огню. Несколько степняков, взобравшись на площадку вышки, разбрасывают костер, затаптывают тлеющие ветви.

Сотник Саол довольно щурит узкие глаза, потирает руки. Первый сторожевой пост — самый опасный, другие дозорные, надеясь на своих товарищей, будут менее осторожны и бдительны. И взмахом короткой ременной нагайки он посылает своих конников вперед, где, по его расчетам, должен находиться следующий русский дозор…

В одном переходе от Днепра хан останавливает своих всадников. Сотник Саол сделал свое дело — ни один сигнальный русский костер не загорелся, Русь не знает о приближении к ее границам степных воинов. И завтра утром, проведя ночь на берегу безвестной речушки, притоке Днепра, отдохнувшая хазарская конница полным наметом, уже не таясь, понесется на Киев, и ничто не спасет славянский град, не отведет занесенной над ним кривой сабли…

20

В береговой песок уткнулись десятки варяжских лодий, их паруса бессильно обвисли, весла вытащены из воды. Яркая луна заливает желтым светом речную гладь, подступающий к самой воде лес. Вокруг догорающих костров спят викинги. За их плечами долгий, утомительный путь из далекого Полоцка.

Кроме стражи, не спит в своем шатре и ярл Эрик со своими двумя ближайшими сотниками. Напротив варягов стоит высокий, сутулящийся человек, он с головой кутается в дырявый плащ, на его глаза низко надвинута облезлая шапка.

— Я слушаю тебя, раб, — говорит Эрик. — Что велел передать мне твой хозяин?

— Он ждет тебя и готов сделать все, что ты ему прикажешь, славный ярл. Но прежде он должен знать, чего ты хочешь.

Эрик обнажает зубы в хищной усмешке, хрипло смеется.

— Мне нужен стол великих киевских конунгов, трел. И твой хозяин должен помочь мне в этом.

Фигура в плаще низко склоняет голову.

— Я понял тебя, светлый ярл. Но прежде чем стать великим князем всей Руси, надо взять Киев. А русы не отдадут его без боя… А каковы они в бою, ты знаешь…

— Я знаю русов, трел, — высокомерно произносит Эрик. — Но я знаю и то, что в Киеве всего три сотни воинов, остальные ушли с княгиней Ольгой под Искоростень и до сих пор не вернулись оттуда. Еще я знаю, что русы в Киеве ниоткуда не ждут беды и потому беспечны…

— Это только половина правды, славный ярл, — спокойно звучит голос человека в плаще. — Да, в городе только три согни дружинников. Но еще несколько дней назад из-под Искоростеня возвратилась конница воеводы Ярополка, и где она сейчас, — неведомо. Только боги знают, ярл, кто кому готовит западню: ты русам или они тебе.

Эрик кривит губы, с презрением смотрит на фигуру в плаще.

— Без риска не бывает удачи, трел. Ты был плохим воином, потому и стал рабом, мне не нужны твои советы. Лучше запоминай то, что передашь своему хозяину. Я не собираюсь лить кровь своих викингов на киевских стенах, я возьму город хитростью. Завтра часть моих викингов будет на киевском торжище, пусть твой хозяин тайно спрячет пять десятков из них в самом городе. Ночью ты проведешь по лесу три сотни викингов к Жидовским воротам, и по моему сигналу мы нападем на них сразу с двух сторон: снаружи и из самого города. А когда разгорится бой у ворот, остальные викинги ворвутся в Киев со стороны Днепра. Ты все понял, трел, ничего не напутаешь?

— Ничего, славный ярл. Я передам моему хозяину все сказанное тобой слово в слово.

Эрик лениво машет рукой.

— Тогда иди. А с закатом солнца снова будь у меня. Спеши, не теряй зря времени.

Фигура в плаще отвешивает низкий поклон и шагает к выходу. Едва за ней задергивается полог, один из сотников, в течение всего разговора не спускавший глаз с раба, оборачивается к Эрику.

— Ярл, ты уверен, что это тот человек, о котором говорил Хозрой? — спрашивает он.

Эрик с удивлением на него смотрит.

— От кого он может быть еще?

— Это не раб, — убежденно говорит Рогнар. — Я видел много рабов, но он на них непохож. Я смотрел на его осанку, вслушивался в его голос, и я говорю: он чувствует себя равным нам.

— Он назвал тайное слово, известное только мне и Хозрою.

— Только поэтому он и ушел живым, — угрюмо цедит сквозь зубы Рогнар. — И все-таки что-то настораживает меня. Кажется, я уже где-то видел этого человека, слышал его голос.

— Может, ты видел его у Хозроя? — предполагает Эрик. — Или встречал в империи. Ведь рабы меняют хозяев так же часто, как монеты кошельки.

Рогнар отрицательно качает головой.

— Нет, ярл, я никогда не запомнил бы раба, для меня они, все одинаковы.

— А может, он просто похож на кого-то?

— Может. И все-таки я чую: этот человек принесет нам беду.

— Пустое, Рогнар. Что может сделать жалкий раб?

— Предать. Трел — это говорящее животное, а ведь — даже собака иногда кусает своего хозяина. Он может открыть наш. тайный сговор киевлянам.

Эрик задумывается, медленно гладит бороду.