— Ладно, народ. Давайте на борт. Давайте, бегом. Думаю, у нас найдутся кое-какие дополнительные припасы…
— Поспешим на стены, — сказал Абель-Фиттим, обращаясь к Бузи бен Леви и Симону фарисею в десятый день месяца Таммуза[2], в лето от сотворения мира три тысячи девятьсот сорок первое[3]. — Поспешим на крепостной вал, примыкающий к Вениаминовым воротам, в граде Давидовом[4], откуда виден лагерь необрезанных; ибо близится восход солнца, последний час четвертой стражи[5], и неверные, во исполнение обещания Помпея[6], приготовили нам жертвенных агнцев.
Дурга, господин Бесадии, не веря глазам, смотрел на ночную сторону Илезии сквозь иллюминатор своей яхты. Ослепительные вспышки были различимы даже из космоса. Вокруг бывших колоний полыхали обширные лесные пожары, разносимые постоянными ветрами.
Симон, Абель-Фиттим и Бузи бен Леви были гизбаримами, то есть младшими сборщиками жертвований в священном граде Иерусалиме.
Там были выжившие, Дурга знал это. Сдавшиеся солдаты Отряда Нова… старик Ганар Тос. Они связались с Дургой через портативные коммуникаторы, которые им удалось найти. К моменту, когда яхта хатта достигла орбиты, эфир оглашался их воплями о помощи. Но фабрики и склады… от них не осталось ничего, кроме пылающих руин.
— Воистину, — отозвался фарисей, — поспешим, ибо подобная щедрость в язычниках весьма необычна, зато переменчивость всегда отличала этих поклонников Ваала[7].
Исчезло все… Дурга не мог в это поверить. За одну ночь, за несколько часов…
— Что они изменчивы и коварны, это столь же истинно, как Пятикнижие[8], — сказал Бузи бен Леви, — но только по отношению к народу Адонаи[9]. Слыхано ли, чтобы аммонитяне[10] поступались собственной выгодой? Невелика щедрость поставлять нам жертвенных агнцев по тридцати серебряных сиклей[11] с головы!
— Ты забываешь, бен Леви, — промолвил Абель-Фиттим, — что римлянин Помпеи, святотатственно осаждающий град Всевышнего, может подозревать, что купленных жертвенных агнцев мы употребим на потребности нашего тела, а не духа.
Исчезло. Все исчезло.
— Клянусь пятью углами моей бороды! — воскликнул фарисей, принадлежавший к секте так называемых топальщиков (небольшой группе праведников, которые так усердно истязали себя, ударяя ногами о мостовую, что были живым упреком для менее ревностных верующих и камнем преткновения на пути менее талантливых пешеходов). — Клянусь пятью углами этой бороды, которую мне, как священнослужителю, не дозволено брить! Неужели мы дожили до того, что римский богохульник, язычник и выскочка осмелился заподозрить нас в присвоении священных предметов на потребу плоти? Неужели мы дожили?..
— Не станем допытываться о побуждениях филистимлянина[12], — прервал его Абель-Фиттим, — ибо сегодня впервые пользуемся его великодушием, а может быть, жаждой наживы. Поспешим лучше на городскую стену, дабы не пустовал жертвенник, чей огонь негасим под дождями небесными, а дымный столп неколеблем бурями.
Дурга медленно вздохнул и подумал о звонке, полученном лишь несколько минут назад от принца Ксизора. Приятный ободряющий звонок, напомнивший Дурге, что он в любом случае обязан заплатить «Черному солнцу», но в свете этого происшествия, Ксизор был бы рад обсудить новые условия оплаты. Глава «Черного солнца» дал понять, что с удовольствием помог бы Бесадии восстановить илезианские предприятия.
Та часть города, куда поспешали наши почтенные гизбаримы и которая носила имя своего строителя царя Давида, почиталась наиболее укрепленной частью Иерусалима, ибо была расположена на крутом и высоком Сионском холме. Вдоль широкого и глубокого кругового рва, вырубленного в скалистом фунте, была воздвигнута крепкая стена. На стене, через равные промежутки, подымались четырехугольные башни белого мрамора, из которых самая низкая имела в вышину шестьдесят, а самая высокая — сто двадцать локтей. Но вблизи Вениаминовых ворот стена отступала от края рва. Между рвом и основанием стены возвышалась отвесная скала в двести пятьдесят локтей, составлявшая часть крутой горы Мориа. Таким образом, взойдя на башню, носившую название Адони-Бэзек, — самую высокую из всех башен вокруг Иерусалима, откуда обычно велись переговоры с осаждавшими, — Симон и его спутники могли видеть неприятельский лагерь с высоты, на много футов превышающей пирамиду Хеопса, а на несколько футов — даже храм Бела[13].
«Нет, — подумал Дурга. — Только не еще раз…»
— Воистину, — вздохнул фарисей, опасливо взглянув с этой головокружительной высоты, — необрезанных — что песку в море или саранчи в пустыне! Долина Царя стала долиной Адоммина.
Во-первых, повстанцы забрали тысячи паломников, и разведка Ксизора сообщала, что им, по всей видимости, удалось найти «лекарство» для лечения зависимости от Возрадования. При таком количестве паломников, которые теперь расскажут правду об Илезии, новые желающие едва ли найдутся.
— А все же, — заметил бен Леви, — покажи мне хоть одного неверного — от алефа до тау[14] — от пустыни до крепостных стен, который казался бы крупнее буквы «иод»[15]!
И т\'ланда Тиль, которого Зиер нанял на должность верховного жреца, бросил один перепуганный взгляд на планету и наотрез отказался принимать хоть малейшее участие в этом мероприятии.
— Спускайте корзину с серебряными сиклями, — крикнул римский солдат грубым и хриплым голосом, казалось, исходившим из подземных владений Плутона, — спускайте корзину с проклятыми монетами, названия которых благородному римлянину не выговорить — язык сломаешь! Так-то вы благодарны нашему господину Помпею, который снизошел до ваших языческих нужд? Колесница Феба — истинного бога! — уже час, как катит по небу, а ведь вы должны были прийти на крепостную стену к восходу солнца. Эдепол![16] Или вы думаете, что нам, покорителям мира, только и дела, что дожидаться у каждой паршивой стены ради торга со всякими собаками? Спускайте, говорю! Да глядите, чтобы ваши дрянные монеты были новенькие и полновесные!
«Нет, — подумал Дурга. — В следующий раз я пойду другим путем».
И он, конечно же, будет, этот следующий раз. Он найдет новый способ сделать Бесадии богаче, чем когда-либо. И если ему, Дурге, придется быть в услужении у принца Ксизора — что ж, тогда он поднимется на вершину «Черного солнца».
— Эль Элоим![17] — воскликнул фарисей, когда резкий голос центуриона прогремел среди скал и замер у стен храма. — Эль Элоим! Что еще за бог Феб? Кого призывает этот богохульник? Ты, Бузи бен Леви, начитан в писаниях необрезанных и жил среди тех, что имеют дело с терафимом[18]; скажи, о ком толкует язычник? О Нергале?[19] Об Ашиме?[20] О Нибхазе?[21] Тартаке?[22] Адрамелехе?[23] Анамалехе?[24] О Суккот-Бенифе?[25] О Дагоне?[26] Белиале?[27] Ваал-Перите?[28] Ваал-Пеоре?[29] Или Ваал-Зебубе?[30]
Сначала он станет виго. А потом… может быть, бросит вызов самому Ксизору. Или даже Императору. Дурга знал свои способности и счел, что управлять имперским космосом может не хуже других…
— Ни о ком из них. Но не отпускай веревку чересчур быстро; корзина может зацепиться за выступ вон той скалы, и тогда горе нам! — ибо ценности святилища будут из нее извергнуты.
Дурга взглянул на сувенир этого кошмарного дня. Длинный окровавленный рог. Наконец-то, Арук отомщен, подумал он. Да упокоится он с миром…
С помощью грубого приспособления тяжело нагруженную корзину спустили в толпу солдат; и сверху было смутно видно, как римляне собрались вокруг; но огромная высота и туман мешали разглядеть, что там делается.
Господин хаттов включил внутреннюю связь, и пилот немедленно отозвался.
Прошло полчаса.
— Забрать войска наемников, — приказал Дурга. — Далее курс на Нал Хутту. Здесь делать больше нечего. Отправляемся домой.
— Мы опоздаем, — вздохнул по прошествии этого времени фарисей, заглядывая в пропасть, — мы опоздаем! Кафалим снимет нас с должности.
— Да, Ваше превосходительство, — ответил пилот.
— Никогда больше не вкушать нам от тука земли[31]! — подхватил Абель-Фиттим. — Не умащать бороды благовонным ладаном, не повивать чресел тонким храмовым полотном.
Дурга откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Взяв в руки рог Тероензы, он задумчиво погладил его и начал строить планы на будущее…
— Рака![32] — выругался бен Леви. — Рака! Уж не вздумали ли они украсть наши деньги? О, святой Моисей! Неужели они взвешивают священные сикли скинии[33]?
— Вот наконец-то сигнал! — воскликнул фарисей. — Сигнал! Подымай, Абель-Фиттим! Тяни и ты, Бузи бен Леви! Либо филистимляне еще не отпустили корзину, либо господь смягчил их сердца, и они положили нам увесистое животное!
Хэн Соло и Чубакка продолжали спорить о дальнейшей судьбе кореллианских сирот, когда спустя шесть часов, при выходе из гиперпространства, система связи оповестила их о вызове.
И гизбаримы изо всех сил тянули за веревку, а корзина медленно поднималась среди сгустившегося тумана.
Чуй настаивал, что они должны отвезти детей на Кореллию, где о них сможет позаботиться семья. Хэн возражал, что это будет тратой топлива и времени.
— Высади их в космопорту любого цивилизованного мира, и кто-нибудь о них позаботится, — сказал он.
Чубакка ответил, что, будучи сам отцом, он считает, что единственный путь — это доставить детей на Кореллию.
— Бошох хи! — вырвалось у бен Леви спустя час, когда на конце веревки обозначилось что-то неясное. — Бошох хи!
Хэн сверкнул глазами на вуки и включил связь, чтобы принять сообщение. Над приборной панелью возникло изображение Джаббы Хатта.
— Бошох хи! Вот тебе на! Это, должно быть, баран из энгедийских[34] рощ, косматый, как долина Иосафата[35]!
— Хэн, мой мальчик!
— Это первенец стада, — сказал Абель-Фиттим. — Я узнаю его по блеянию и по невинным очертаниям тела. Глаза его прекраснее самоцветов из священного нагрудника[36], а мясо подобно меду Хеврона[37].
— Это тучный телец с пастбищ Васана[38], — промолвил фарисей. — Язычники поступили великодушно. Воспоем же хвалу. Вознесем благодарность на гобоях и псалтерионах. — Заиграем на арфах и на кимвалах, на цитрах и саквебутах[39].
— Здорово, Джабба, — сказал Хэн. — Чего тебе?
Только когда корзина была уже в нескольких футах от гизбаримов, глухое хрюканье возвестило им приближение огромной свиньи.
— Эль Эману! — воскликнули все трое, возводя глаза к небу и выпуская из рук веревку, отчего освобожденная свинья полетела на головы филистимлян. — Эль Эману! С нами бог! Это трефное мясо![40]
Джабба слегка нахмурился от неприветливости кореллианина, но тут же забыл о этом
— Хэн, я поздравляю тебя! Рейд прошел блестяще! Я очень рад!
— Потрясающе, — мрачно сказал Хэн. — Ты ради этого делал межзвездный вызов?