— Я пойду с ним, — ровно сказал святой.

— И ты, Йоган?!

Фон Вернер круто развернулся, взбежал по пандусу и скрылся в воротах эллинга.

— Идти надо, — произнёс Олег. Слова давались с трудом, словно просеивались через густое сито. Только сейчас он заметил, что сжимает в руке занесённый над головой топорик, и медленно его опустил. — Пока Зова нет. И пока Вернер не передумал. Подниматься недолго. Часа три. Местность знаю.

— С Богом, — кратко ответствовал монах.



Солнце старалось вовсю, но его лучи не могли пробиться сквозь серебристую защиту чудо-костюмов. Правда, голову пекло изрядно, по бровям стекал пот, и Олег жалел, что не додумался поискать в Информатории какую-нибудь чудо-панаму. Наверняка бы нашлась. Иоанн молча, с размеренностью автомата, вышагивал рядом. Прошли место, где когда-то была съёмочная площадка ялтинской киностудии. Вспомнилось, как отец таскал его, совсем ещё мальца, с собой — смотреть, как снимают «Пиратов двадцатого века», а потом, уже позже — «Сказку странствий». Эх, в «Сказке…» он даже в массовке участвовал — трёшка за съёмочный день, целое сокровище, а бородатый режиссёр Митта смешно бегал, размахивал руками и орал: «Я тут перед вами на пупе верчусь, а вы как следует панику изобразить не можете…» Сон. Не было этого и быть не могло. Палящее солнце, безлюдный мёртвый мир, чудовища и чудеса… Было, есть и будет.

Удивительно, местность в Голубом заливе почти не изменилась. Олег держался пока поросших травой и редкими сосенками холмов. Забирались они всё выше, но после полуторачасового подъёма стало ясно, что леса не избежать. На опушке сделали короткий привал — отдышаться в тени буков.

Посидели. Тихо здесь было. Очень тихо. Астроном вслушивался, — ни посвиста хатуля, ни шорохов, ни даже птичьего крика. Мёртвая безветренная тишь. С одной стороны, вроде бы и хорошо. А с другой — странно. Везде, куда ни сунься, зверьё, а здесь прямо заповедник какой-то… для людей.

— Может быть, пройдём легко? — зачем-то спросил он у святого.

На что тот ответствовал:

— На всё воля Божия.

В лесу они сразу наткнулись на хорошо утоптанную тропу, ведущую вроде бы в нужном направлении. Опять же, с одной стороны, удобно, потому что местность сделалась скалистой. А с другой — подозрительно. Если нет зверей, то откуда тропа?

Время шло, тропа петляла, обходя скальные массивы и крупные валуны. Олег прикидывал направление по солнцу. Если так дело пойдёт и дальше, то ещё немного… что там Дитмар болтал о всяких ужа…

Вот оно. Приехали.

Тропа сделала очередную петлю. В десяти шагах от них, на небольшом валуне стояло двое… существ? Пожалуй, существ, отдалённо напоминавших людей. Точнее — австралопитеков. Сутулые, много ниже человека, покрытые бурой свалявшейся шерстью, руки до земли… Странной формы черепа, слишком большие, словно раздутые, больше человеческих, но с мощными надбровными дугами. Клыкастые пасти.

Глаза. Жёлтые. Взгляд — насквозь, навылет. Приказ — безмолвный, но внятный: сюда. Ближе. Астроном и святой одновременно качнулись. Шаг, ещё шаг. Словно в дурном кино. Ноги чужие. Ослушаться невозможно. Ближе. Ещё ближе.

Ш-ш-ш! Откуда? И ещё раз: ш-ш-ш! Плазмоган! Чары исчезли, чудовища покатились с валуна и замерли.

— Дитмар!

— Дитмар! — эхом откликнулся Иоанн.

Тишина, затем шорох — откуда-то сверху. Вот он, Дитмар фон Вернер, с кошачьей своей ловкостью спускается со скалы. Плазмоган уже за поясом, в руке — увесистый дротик, подарок сирен. На голове — капюшон.

— Откуда ты?.. — только и спросил Олег.

— В семействе фон Вернеров трусов не было, — лаконично разъяснил немец. — Вы бы тоже нахлобучки надели. Сейчас начнется.

И, не дожидаясь, пока астроном придёт в себя, взялся за воротник его костюма, потянул — воротник превратился в такой же капюшон. Иоанн, сообразив, справился сам.

— Что начнётся-то?

— Повезло, что твари были вместе. Два — ноль в нашу пользу. Теперь не сунутся. — Вернер похлопал по рукояти плазмогана. — Их гипноз на людей действует только на близкой дистанции. Зато животные…

— Какие животные?

— Сейчас увидишь, — пообещал немец. — Будет хуже, чем в джунглях. По тропе бегом марш.

Да, это было хуже, чем в джунглях. Значительно хуже. Началось с атаки пары нетопырей. Средь бела дня. Одного заколол дротиком Дитмар, второго сразил мечом монах. А дальше… Пауки, гусеницы, какие-то грызуны, ящеры — не столь гигантские, как тот, на которого охотились хатули. Но было и отличие. Если в джунглях животные вели себя естественно, подчиняясь лишь инстинктам, то сейчас проявлялось внешнее управление: очередное чудище выскакивало или вылетало из-за деревьев и набрасывалось с одной целью — немедленно укусить, ужалить, ударить.

«Без костюмов мы бы не продержались и пяти минут», — подумал Олег, разрубая хитин вцепившейся в ногу сколопендры и одновременно прихлопывая ладонью угнездившегося на другой ноге гигантского комара. Гарри Гаррисон, блин, «Неукротимая планета». Что-то хатулей пока не видать… Впрочем, их и так не очень-то разглядишь… так что — не надо… Получай! И ты получай! И ты, дрянь!!!

Всё же они продвигались вперёд. Дважды Олега и Иоанна сбивали с ног крупные твари, и тут уж немец пускал в дело универсальный резак. Экономит заряды. Зачем? Дальше будет хуже? Ох…

Лес закончился внезапно. Ну, конечно. Идеально ровное, словно нарочно расчищенное место. Башни. Купола. Ворота. Огромные. И всего лишь двести метров открытого пространства.

— Туда! — рявкнул барон. — Быстро! Я прикрою!

— А… — начал было Олег, но Иоанн молча толкнул его в спину, и они бросились к обсерватории.

Вовремя.

По всему фронту вдоль опушки лезла крупная нечисть. Фон Вернер открыл веерный огонь из плазмогана. Оглянувшись на бегу, астроном заметил, что барон медленно пятится вслед за ними: увеличивает сектор обстрела, не давая зверью отрезать им путь с флангов. Надолго ли его хватит? Секунды растянулись: одна… другая… третья… Вот олень — гигантский, метров пять — с удивительным проворством ринулся справа, ясно, что он успеет их перехватить. От таких челюстей никакой костюм… кости перемелет… Нет, Дитмар! Ай да стрелок! Успел. Сто метров до ворот. Пятьдесят. Тридцать!

Плазмоган умолк. Олег снова обернулся. Господи! Два ящера сомкнули челюсти на ногах поверженного немца, ни лица, ни тела Дитмара не видно под грудой чего-то мерзкого и шевелящегося, только серебристо сверкает плазмоган в откинутой руке.

Конец. Два — один. И очень скоро счёт вновь изменится не в нашу пользу.

Снова тишина. Почему? Куда делись пауки и ящеры?

Понятно. Бесшумно раздвинулись створы, в проёме ворот обнаружилось ещё одно человекообразное существо. Жёлтые глаза и безмолвный приказ. Но нет уже Дитмара.

Вблизи оно оказалось ещё страшнее. С клыков каплет слюна. Смотрит… Смотрит. Короткий взмах руки, нет, лапы, на руке не может быть таких когтей, удар, и сверхпрочная ткань комбинезона святого разрывается — от шеи через грудь, наискосок.

Конец. Два — два.

Он не смог даже зажмуриться. Сейчас… Сейчас…

— Аксион эстин!

Хриплый голос, нечеловеческий, без выражения. Голос механизма. Он не сразу понял, что слова произнесло существо, и что он снова свободен. А когда понял, неудержимая ярость заставила взмахнуть топориком и опустить его на несуразно огромную башку твари. Существо рухнуло рядом с Иоанном.

Олег поспешно наклонился над святым. Ещё жив, но безнадёжен. Он не медик, но всё ясно. Поломана ключица, торчат осколки рёбер… похоже, разорвано лёгкое. На губах кровавая пена. Но взгляд — ещё осмысленный и по-прежнему строгий. Вот так. Святой Иоанн Готский.

— Иоанн! — Олег с ожесточением вцепился в плечи святого, даже не думая, что причиняет тому боль, возможно, нестерпимую. — Иоанн! Запомни! Ты не в аду, не в чистилище! Ты причислен! К лику святых! Ты — святой! Это испытание! Это всего лишь испытание! Ты будешь в раю, слышишь ты меня, ну, ответь, слышишь?!

Святой шевельнул губами, силясь что-то произнести, но не смог. Тело его сотрясла конвульсия, и взгляд остановился.

Сволочи, подумал Олег, закрывая ему глаза. Какие же вы все сволочи… Аксион эстин, говорите? Посмотрим…

Он вскочил и чуть ли не бегом ворвался в обсерваторию. Ворота за его спиной бесшумно закрылись.



Холод. Холод и незримое присутствие. Чьё? Аппаратура, назначение которой он уже понимал. И уже понимал бессмысленность затеи. Играючи, включил и настроил главный телескоп на поиск ближайшего геостационара. Никаких окуляров не нужно, всё проецируется на экран. Огромный тор — орбитальная станция — яростно сверкает в лучах солнца. УФ-фильтры. Инверторы. Длинные усы — оранжереи. Ближе. Ещё ближе. Существо. Человекопаук. Очередной продукт корпорации «Сигнус Деи». Заточенный под невесомость, блин горелый. Плывёт себе и собирает в корзинку какие-то плоды. И бессмысленный взгляд. Совершенная автоматика станций позволяет обслуживание на инстинктивном уровне. Они так же глупы, как сигнусы и сирены.

Кто, как и зачем. Кто? Как? Зачем? — подумал он.

Однозначный ответ, подумал он, не может быть получен в рамках информационной проекции, именуемой человеческим мозгом. Материальная Вселенная — всего лишь рябь, голограмма на поверхности субквантового океана. Спецификой развёртывания неявленных уровней реальности управляет активная информация. Единственно возможным способом её представления для людей является волновая функция. А этого недостаточно.

Дэвид Бом, подумал он, гениальный сын еврея-эмигранта из захолустного Мукачево. Осмелившийся оспорить не только учителя, Эйнштейна, но и самого Нильса Бора.

Это близко, подумал он, однако в базовом уравнении квантового потенциала Бома имеются скрытые параметры. Поэтому нелокальные эффекты квантового потенциала, когда все точки пространства становятся неразделимыми, и само понятие пространства-времени теряет смысл, людям недоступны. Между тем всё просто. Времени нет. Настоящее не превращается в прошлое, а в виде свёртки уходит на субквантовый уровень. Любая информация сохраняется. ЛЮБАЯ.

Он мысленно написал уравнение квантового потенциала — только теперь ясно видел значения скрытых параметров под гамильтонианами — плотность пакета информации, когерентность информации и степень связности. А потом вывернул наизнанку — переписал для квадратов волновых функций. Действуя матричными операторами, через интегралы связности вывел уравнение материализации. Проще пареной репы.

Понятно — кто. Понятно — как. Зачем? Зачем персонажи? Если можно, по идее Фёдорова, воскресить всех живших когда-либо на Земле?

Уравнение было огромно. Локализация информационного потенциала цивилизации планеты Земля. Несколько мгновений ему понадобилось на то, чтобы сообразить, где тензор гравитации, а где — пространства-времени, а остальное было ясно. Уравнение имело единственное решение — вырожденное состояние. Гибель. Развал.

Критический скрытый параметр, подумал он, — плотность информационного пакета. Если его увеличить хотя бы на два-три порядка…

Но тогда уравнение не имеет единственного решения!

Совершенно верно, причём все решения нетривиальны и ведут к дальнейшему повышению информационной плотности.

Он вывел информационную плотность объекта «Анна Каренина» — как векторную суперпозицию представлений. Уравнение казалось бесконечным, но это было не так. Первый член выделялся явно — авторская фантазия. Прочие вектора шли по группам, причём под гамильтонианами имелись мощные алгебраические матрицы сумм представлений. Сотни миллионов читателей. Иллюстрации. Киноверсии. Спектакли. Фантазии и мечты. Отождествления себя с персонажем. Всё записано на субквантовом уровне. Мене, текел, упарсин.

Он применил преобразование Фурье — ибо оно раскладывает сигнал любой сложности в ряд регулярных волн — и чуть не задохнулся от красоты открывшейся картины… Да, можно понять. Можно.

Неужели у меня нет выбора? — подумал он.

Выбор есть всегда, ответил он сам себе.



Солнечные стрелы били уже из-за яйлы. Сколько времени он провёл там? Иоанн… А чудовище исчезло. Мог ли ты подумать, святой Иоанн Готский, говорил он сам себе, снимая пояс с мечом с неподвижного тела, что Тысячелетнее Царство уготовано не людям, но творениям их фантазий? А ты, Дитмар, говорил он себе, с трудом разжимая пальцы барона, чтобы извлечь плазмоган из его руки, думал ли, что и ты прав со своей расой великанов? Хотя по иронии судьбы, ближе к истине оказался еврей-«лжеучёный» Дэвид Бом. И не вы аксион эстин, но я. Господи, за что? Смотрящий по Крыму. Вергилий. Конечно, я. Учёный. Любитель фантастики. Понять и принять. Дитмар бы не принял. Иоанн — тем паче. А я? Я — аксион ли эстин? И, главное, хочу ли я быть им? НЕ ЗНАЮ!

В цилиндрических магнитных доменах жёсткого диска информация записана в виде ориентации магнитных моментов. Для нас она нематериальна. Но вот некто выбирает файл «Олег Сахновский», жмёт кнопку «принт». Является распечатка — твёрдая материя. Или голограмма, если принтер топографический. Качество — высшее. А почему, собственно, высшее, а не «быстрое черновое»? Откуда мне знать, кто я — сраная, наспех выполненная копия Олега Сахновского или точная? Или улучшенная? Копия-супермен? Нет ответа. У Активной Информации не спросишь. Как и не спросишь — ЗАЧЕМ? Что всё это для неё? Изящный эксперимент? Высокое искусство? А может быть — священный долг? Повышать информационную плотность квантового потенциала?

А я кто такой, чтобы судить? Ведь всё просрали, всё прогадили! Вся планета в развалинах. Наигрались. И снова наиграемся, дай только шанс. Математически доказано, мля. Мене, текел, упарсин… И сейчас в Англии воскресают Холмс и Ватсон, и Оливер Твист, и Джен Эйр… А во Франции — д\'Артаньян и три мушкетёра. И Ришелье.

Он расхохотался. Хороший мысленный эксперимент. Воскрешённый НАСТОЯЩИЙ Ришелье встречает Ришелье, придуманного Дюма. Ценного. С информационной плотностью в тысячи раз выше информационной плотности реального великого политика…

Он почувствовал чьё-то присутствие, обернулся. В отдалении, на крутом утёсе сидела она. Царевна-Лебедь. Гордая шея, белоснежные перья. Он пошёл к ней, его мотало из стороны в сторону, он не замечал этого, лишь бормотал: «Не улетай… подожди, не надо, не улетай…» Она ждала.

— Скажи мне, — он не узнал своего голоса, — прошу тебя, скажи мне хотя бы ты… скажи мне хоть что-нибудь, иначе я сойду с ума…

— Тыхоро-оши-ий, — пропела сигнус. — Ноты-ыменя-яуже-енелю-юби-ишь…

И полилась песня. В ней не было слов. Или он не мог их разобрать. В песне была печаль и тоска, и тоска перетекала в надежду, а надежда снова сменялась печалью, а затем голос крылатой певуньи возвышался, и вот уже угроза и гнев слышались в нём, и ярость и страсть… и снова тихая печаль и боль… и надежда.

«Не надо!» — хотел крикнуть он, но не смог. В груди толкнулся Зов. Близко, понял он. Совсем близко. Кацивели, нет, — Понизовка. Что делать?

Закат окрасил облака над морем в пурпур и золото. Что ж. Зов силён, но от этого не удержит. Есть выбор. Есть! В плазмогане Дитмара ещё мерцает индикатор заряда. В эллинге ждут три девушки. Или — информационные пакеты? Или — истиннолюди? Кто-то четвёртый вот-вот явится в мир.

Он поднёс плазмоган ко лбу.

В груди клокотал Зов, в глаза смотрела смерть, и сердце рвала печальная песнь Царевны-Лебедь.

Сигнусадеи…

      Сигнус.

          Деи.

            Лебедь.

                 Бог.

                   Лебедь Божий…

У человека всегда есть выбор.

Наталья Лескова

Марсианин

Есть ли жизнь на Марсе? Нет ли жизни на Марсе? Науке это неизвестно. Наука еще не в курсе дела. Х/ф «Карнавальная ночь»
Глава первая

Есть ли жизнь на Марсе?

— Я вас последний раз спрашиваю — чьё это художество? — Трынделка вышагивала по проходу, нависая над партами. — Советую признаться по-хорошему!

Я хмыкнул, развалился за партой, посмотрел на стенку, где по нежно-салатовой умиротворяющей краске кроваво-огненными буквами было написано:



Как у нашей у Трынделки
Во-о-от такие буфера,
В сладких грёзах о которых
Не усну я до утра.



«Художество» было моё, но признаваться я не собирался. Ещё чего.

— Что тут за улыбки? — Трынделка вперила в меня свои глазища. Того и гляди, сканирование начнёт. Это без допуска-то? А, пускай начинает — у меня мозги как надо прошиты. Только сканер себе обломает…

— Твоих рук дело! — шипит Трынделка, и глазами в меня — тыц-тыц. Ну, давай-давай! Посмотрим, кто кого.

— Кто это сделал? Ты? Я последний раз спра…

— Извините, но врать нехорошо.

— А! Кто сказал?!

Трынделка выпрямилась, словно арматуру проглотила. Я вздохнул с облегчением. А сканер у нее ничего… Вполне себе сканер. И откуда только такой взялся? Поднажми она немного, и первая линия защиты точно бы накрывалкой накрылась.

— Это я сказал, — поднялся над классом мальчик-одуванчик с третьего ряда. Белобрысенький, щупленький, глаза в кучку, чёлка по линейке подстрижена. Это что еще за забагованный? Новенький, что ли? Может быть… Учитывая, что в школу я захожу, когда совсем делать нечего, и только за тем, чтоб с Трынделкой поцапаться, ничего удивительного, что в классе всякие новенькие без моего ведома завелись.

— Это я сказал, — спокойно повторил новичок. — Пять минут назад вы утверждали, что задаете вопрос в последний раз. А теперь вы задаёте его снова. Значит, ваше заявление было ложным, а врать нехорошо.

Трынделка покраснела. Потом побледнела.

— Вон из класса! — Её узловатый палец уткнулся в новичка, а потом, описав окружность, указал на дверь. — И без опекуна в школе не появляйся! И ты, — она резко оборотила ко мне пылающий взгляд, — тоже вон! По тебе давно депрограммирование плачет! Куда только опекуны смотрят! Был бы ты под моей опекой…

— Вы действительно этого хотите? — Я поднялся, взглянул с высоты своих почти двух метров прямиком в разрез ее платья. — Или жаждете, чтоб я вас поопекал, а?

— Убирайся сейчас же! И без опекунов…

— В школу не приходи, — закончил я за нее и покинул класс.

Бедная-бедная Трынделка! Мне её иногда жалко — такая она злющая. И зачем только в социальную школу пошла? Сидела бы себе дома — мозг в Канал — да обучала бы нормальных детишек нормальным способом. Нет же, принесло её сюда, к нам — деткам избранным, усиленно социализируемым, тем, «кому в будущем суждено взять на себя тяжкую ношу управления человеческим ресурсом, бла-бла-бла…» Впрочем, хорошо что принесло — без нее тут была бы вообще скукотень полная, хоть вой, а так — всё разнообразие в жизни.

Кстати, о разнообразии. Что это тут за выскочка выискался? Наглеть в школе — это моё единоличное право. Совсем однокласснички без меня распустились, раз всякие новички на мою лапочку-Трынделку покушаются… Надо с этим разобраться, ох надо.



Парнишка стоял в коридоре, белёсыми ресницами хлопал и по сторонам пялился.

— Ты кто такой, а? — начал я разговор сразу и всерьёз. Припёр его к стенке и навис угрожающе — всем своим нехилым ростом. Страшно, да?

Оказалось — ни фига не страшно. Он уставился прямо на меня и спросил вежливо до одури:

— Что именно вас интересует? Моё имя? Род занятий? Социальный статус?

— Выделываешься? — Я сомкнул брови на переносице так, что уши затрещали. Обычно это действует безотказно…

— Нет. Просто я не понимаю и хочу уточнить… Кстати, что у вас с лицом? Это нервный тик?

— Ща как по лбу дам, узнаешь, что у меня такое с лицом!

— Извините, я не понимаю взаимосвязи между этими событиями…

И тут я не выдержал и захохотал. Вот кто бы мог подумать, что типчик с внешностью «дурачок типичный» может так изысканно выражаться?

— И откуда ты только такой взялся… — только и мог сказать я сквозь смех.

— С Марса.

Он что, чокнутый? Или притворяется?

— Ага, а я с Венеры.

— Этого не может быть. Колония на Венере была уничтожена девяносто лет назад… Или вы… Вы… Вы тоже — Сохранённый?!

И прежде чем я успел понять, что за тут такое творится, он мне на шею бросился. То есть собирался броситься. Потому что охранная система у меня безотказно работает. Любое несанкционированное физическое вторжение в персональную зону воспринимается моей боевой прошивкой как враждебное. Мальчонку чуть по стенке не раскатало.

— Эй, ты там как, жив? — Я наклонился к нему и, отключив охранку, протянул руку, помогая подняться.

— Вроде…

— На будущее. У меня кибер-мозг нехилую защитную функцию имеет. Сунешься без спросу — мало не покажется. Жизнь у меня, понимаешь, трудная, полная невзгод и опасностей…

— За вами тоже клерки охотятся? — Парнишка смотрел на меня понимающим взглядом. А я на него непонимающим вытаращился.

— Кто-кто? Что еще за клерки?

— Неужели вы не знаете? Если вы действительно Сохранённый с Венеры, то…

— Так, — решил я сразу расставить все точки и запятые. — Во-первых, хватит «выкать». Во-вторых, ты пошутил — я пошутил. И прикроем лавочку. На Марсе жизни нет. На Венере — тем более. Хватит бредятину нести.

Он уставился на меня таким же взглядом, какой был у моего щенка перед форматированием. С тех пор год прошёл, но я до сих пор его глаза помню… А еще говорят, псевдозверушки ничего не понимают. Да они все лучше нас чувствуют — и близость небытия и боль предательства… Но тогда у меня выбора не было. А сейчас…

— Эй ты, Марсианин! Хватит дуться — лопнешь, — сказал я примирительно. — Ты что, действительно с Марса?

— Да.

— И хочешь сказать, что там земная колония есть?

— Да.

— И давно?

— Около ста тридцати пяти лет, со времён Третьей Мировой.

— Это невозможно.

— Почему ты пришёл к такому выводу?

— Да потому! Если бы люди жили на Марсе, об этом бы по Каналу трещали… — начал было я и осёкся. Потому что кто, как не я, не далее чем вчера, вопил на всю Оперу, что каждое слово, сказанное по Каналу, — ложь, а правды там столько же, сколько ноликов в цифре «три».

— Ну, всё равно, — не сдавался я. — Если на Марсе есть жизнь — должен же хоть кто-то про это знать! Корабли же должны туда летать! Космодромы для этого нужны! И всё такое! Разве можно было бы всё это пропихнуть незаметно…

И я снова осёкся. Потому что кто, как не я, не далее чем позавчера, вопил на всё Кладбище, что люди — как свиньи. Уткнут глазёнки в землю и дальше собственного рыла не видят. Даже если сейчас начнётся Четвёртая Мировая или пришельцы прилетят Землю захватывать, всех будет беспокоить только одно — не отменят ли из-за этого вечернее шоу с Виски Фью? Да что там пришельцы! Вон, Бренцкая зона уже больше сотни лет прямо возле города раскинулась — и кто про неё знает? Так что с Земли каждый день могут по сто ракет стартовать — никому до этого никакого дела не будет.

— Ладно, — сказал я решительно. — Значит, есть жизнь на Марсе. А ты — настоящий Марсианин. А чего ты тут делаешь?

— Не знаю.

— Ну, ты вообще! Прилетел с Марса на Землю — и сам не знаешь зачем?

— Да. Я не помню. Мне провели частичное форматирование памяти в психиатрическом отделении Центрального Госпиталя, где я находился последние полгода.

— В психушке? Форматирование памяти? — Вот тут мне всё стало окончательно понятно. Стоит только неделю школу прогулять, как в классе обязательно какой-то псих заведётся. Ну всё, в самом деле, пора прикрыть лавочку. У меня своя дорога, у этого забагованного — своя. И всё-таки…

— Эй, Марсианин, ты чего делать собираешься вместо уроков?

— Не знаю. На скамейке возле дома посижу, пока опекун не вернётся.

— Пошли, лучше по городу пошатаемся… Достопримечательности Земли тебе покажу.

— Буду премного признателен, — ответил он с вежливым поклоном. Он что, это серьёзно? Ну, точно — Марсианин!



В Опере было прохладно, хотя на улице за сотню градусов зашкаливало. Асфальт чуть не дымился. И это уже сентябрь…

— Хорошо! — Я с наслаждением растянулся на креслах шестого ряда — единственного, на котором еще сохранились кресла. — Эй, Марсианин, присаживайся. Чувствуй себя как дома. Круто здесь, да?

— Что это? — Он так и не присел, стоял в проходе, крутил головой, рассматривая барельефы и роспись на потолке — единственное, что еще более или менее сохранилось от былых красот.

— Оперный театр. Что, нет у вас на Марсе таких, да? Впрочем, на Земле тоже нет. Раньше были. Видишь ту хрень впереди? Это сцена. Там раньше всякие дядьки-тётьки бегали и дурными голосами вопили… Что-то вроде: «Меня не любишь, но люблю я, так берегись любви моей!»

— Зачем? — Марсианин снова обвёл глазами зал.

— Как зачем? Искусство было такое… Ну, до того, как единственным видом искусства была признана Многоканалка.

— Нет, я понимаю, что искусство. У нас на Марсе есть театры, хотя и не такие… Но зачем любви — беречься? Я не понимаю смысла этого песенного высказывания. Один из атрибутов искусства — его способность отражать реально существующие проблемы. Неужели проблема опасной любви является настолько актуальной для землян?

Хрюк! — это был единственный звук, который я смог выдать после подобного высказывания.

— Я сказал что-то смешное? — Марсианин был невозмутим как… как марсианин. И от такой невозмутимости очередной «хрюк» у меня в горле застрял.

— Ага. Очень смешное. Я тебе только что человеческим языком объяснил: единственное искусство, которое на Земле есть, — это Многоканалка. Там все актуальные проблемы отражены, заражены и выражены. Ты, хоть и Марсианин, но не нежить, кибер-мозг есть, к Каналу подключаться можешь. Поэтому должен иметь представление — и о проблемах, и об искусстве. А любовь… — Я поёжился. — Любовь — это действительно штука опасная. Хуже водородной бомбы. Стоит только зазеваться — в размазню размажет.

Марсианин задумался так, что едва мозги не заскрипели.

— Если Канал действительно является единственным для землян способом творческого самовыражения, то получается, что главная проблема людей — это игнорирование проблем?

Хрюк! — Похоже, такая реакция на его изречения скоро для меня станет естественной. А впрочем, это действительно было бы смешно, если бы не было так в точку.

— Угу, — мрачно хрюкнул я. — Да здравствует безпроблемное процветающее общество, где каждый получает по потребностям, а потребность существует только одна — лежать дома на диване, вперив мозги в Канал. Что, у вас на Марсе разве не так? — Я с усмешкой посмотрел на него.

— Нет, — ответил он просто.

— А вообще, как у вас там? Какая она — жизнь на Марсе?

Он всё-таки сел, ещё раз покрутил головой, словно мысли туда повкручивал, а потом произнёс со вздохом:

— Хорошая жизнь. Не похожая на вашу.

— Это я понял. У вас, наверное, даже Канала нет…

— У нас есть Коммутатор, но это средство обмена информацией, не имеющее никакого отношения к искусству.

— Ага, а для искусства у вас есть настоящие марсианские театры, — сказал я с насмешкой. — В каждом городе по сотне, поди…

— Нет, конечно, — Марсианин был по-прежнему невозмутим. — Во-первых, город у нас только один, Арей, всего двадцать тысяч жителей. Он под землёй находится, в недрах Тарсиса, естественные пустоты которого мы приспособили для своих нужд. Во-вторых, театров у нас не сотня, а чуть больше четырёх десятков.

На этот раз мне даже хрюкать не хотелось. Привык уже. Спросил почти с марсианской серьёзностью:

— Четыре десятка на двадцать тысяч человек? Как-то жирно вы там какаете…

— Не понимаю, каким образом выделительный процесс связан с количественным соотношением театров и жителей? Но у нас действительно любят театры. Мне театр стерео-тени очень нравился. Сидишь в темноте, а вокруг тебя возникают очертания образов. И ты сам достраиваешь их до полноценной картины восприятия. И каждый в театре смотрит собственный спектакль. А ещё — кристаллический театр. Но это очень сложно, когда зрители сами воссоздают недостающие грани, по решётке мыслеобразов актёров. Хотя и классические театры, вроде этого, у нас есть. Оперный, драматический, театр танца. Но я их не очень любил. Они слишком малого требуют от зрителя.

— Ха, разве зритель не должен просто на актёров пялиться и свою развлекушку развлекать, мозги отключив?

— Нет. Цель искусства — не отключить мозг, а позволить ему реализовать невостребованные в повседневности потенциалы.

Бух!

Это я упал. С кресел — в проход. Не, серьёзно, этот забагованный — точно Марсианин. Земляне так не могут рассуждать по определению. Даже после полугода в психушке.

— Ладно… А чем вы там дышите? И лопаете что? Или вы там одним чистым искусством питаетесь?

— Конечно, нет. Уровень нашей науки позволяет нам использовать материальный синтез для получения воздуха, воды и других необходимых нам веществ из вулканических пород Тарсиса. Это энергоёмкий процесс, но наши технологии позволяют решить проблему. С органическими соединениями было хуже. Поначалу мы зависели от поставок с Земли, но после войны за Независимость наши отношения с бывшей метрополией значительно ухудшились. И нам пришлось развивать своё сельское хозяйство… Сейчас проще, у нас есть преобразователи органики. Но многие марсиане до сих пор имеют сады и фермы, поскольку единение с природой приносит успокоение и позволяет достичь внутренней гармонии…

Я только головой мог покачать. Несмотря на бредовость, история становилась всё занятнее. Хотя тон Марсианина по части эмоциональности мог дать фору информаториуму.

— Значит, у вас с Землёй война была?

— Да, около ста лет назад.

— А почему я про неё ничего не слышал? Я же не только в открытых помойках Канала рылся, и закрытые зоны хакать приходилось. И там только про Третью Мировую, которая сто сорок лет назад была, данные есть. Разве можно целую войну закроить?

— Можно. Ты же и сам это понимаешь…

И мне ничего не оставалось, как кивнуть. Потому что я знал: закроить можно всё что угодно. Информация — вещь послушная, что хочешь с ней, то и делай. Хочешь — стирай что было, хочешь — выдумывай чего не было. Кругом — ложь и ничего, кроме лжи. Правды вовек не сыскать, да и никого она не интересует…

— Ну и кто в вашей войне победил? — спросил я, чтоб что-нибудь спросить.

— Мы, но наша победа была относительной, — Марсианин вздохнул, что выглядело забавно — этакий вздыхающий справочник. — Нам не удалось утвердиться на Венере, к которой у нас был свой интерес. Но наша Марсианская Колония смогла избавиться от пагубного земного влияния. И теперь мы строим наш собственный мир, мир торжества разума.

Тут я рот где открыл, там и закрыл. И попытался представить себе этот мир «разумного торжества», где сельским хозяйством занимаются для достижения «внутренней гармонии», где есть «кристаллические театры» и нет Канала. Где люди даже на отдыхе думают о раскрытии «потенциалов своего мозга». Б-р-р-р! Я в такую сказку даже поверить не могу. Такую идиллию можно выстроить только внутри своей черепной коробки, когда лежишь на уютной кроватке в психиатрическом отделении Центрального Госпиталя. Нет жизни на Марсе. Нет, и не было никогда. А Марсианину этому давно мозги перепрошить надо.

— Эй, Джокер, ты здесь? — раздалось со сцены.

Я повернул голову. Ребята пробирались в зрительный зал как обычно — из-за кулис. Пончик с двумя кульками в руках, Призрак Оперы как всегда какое-то барахло из реквизита на себя нацепил, а Зубастик сидит, свесив ноги в оркестровую яму и руками машет. Да ещё улыбается — всеми своими зубищами.

Я тоже рукой махнул достаточно равнодушно — нечего их баловать.

— А это ещё кто? — Зубастик — прыг да скок — в один момент возле нас оказался, ткнул пальцем в новичка, обошёл его кругом, со всех сторон оглядел. Разве что не обнюхал. Впрочем, что с Зубастика взять? Собачья натура.

— Это — Марсианин. Знакомьтесь.

— Он что, теперь с нами будет? — спросил Призрак Оперы.

— Ага.

— А у меня еды на пятерых не хватит… — виновато протянул Пончик, разглядывая свою поклажу.

— Значит, посидишь на диете. Давно пора, — я вытащил из пакета кусок протопастилы и зачавкал на всю Оперу.

Пончик обиженно запыхтел.

— А он что, правда, с Марса? — Зубастик всё ещё нарезал круги вокруг новичка.

— Ага, а ты — с Луны! — фыркнул Призрак Оперы. — Ты давно мозги диагностировал? На Марсе жизни нет.

— А вот и есть! — Зубастик выпрямился, руки в бока упёр. Гордо засиял всеми зубами. — Я у своего опекуна ту, заблокированную зону памяти хакнул! И мы такое узнали! Оказывается, он раньше на космодроме работал. Диспетчером на линии Земля-Марс. Там раз в два года движение — как трафик на Канале во время «Субботнего вечера».

— А почему — раз в два года? — спросил Пончик, глотая слюну.

— Потому что период между противостояниями Земли и Марса занимает семьсот восемьдесят дней, — это уже сам Марсианин голос подал. — По-вашему — чуть больше двух лет. А по-нашему — год. Мы года по Противостояниям меряем.

— Нехилый у вас годик! — Зубастик уставился на гостя с уважением. — А сколько тебе лет тогда?

— По-нашему — восемь лет и четыре месяца.

— Во круто!

А я грыз протопастилу, стараясь не скрипеть зубами от злости. Это что такое получается?! Весь этот бред — правда, что ли? И ещё — почему это я обо всём узнаю в последнюю очередь?! Ну, Зубастик… Ну, погоди!

— Так-так, — я в упор посмотрел на Зубастика. — Что ты ещё знаешь такого, о чём мне знать не положено?

— Я… Это… Ну… — Зубастик потупил взор и всем видом изобразил хомячка с гранатомётом. — Я хотел сказать, честно, Джокер… Я просто забыл… Я только позавчера его хакнул, и сразу же тебе сказать хотел… Но ты тогда такой злой был… Сразу нас на Кладбище потащил, с вампирами драться. А потом из головы вылетело… Ну просто вылетело — и всё… Забыл…

Я ещё минуту сверлил его взглядом, пока хомячок с гранатомётом не превратился в хомячка с пылесосом. Такого виноватого и полностью сознававшего всю тяжесть своего преступления. Так-то лучше.

— Значит, на Марсе действительно есть колония? — спросил я, делая вид, что меняю гнев на милость, — настоящей милости от меня Зубастик не скоро дождётся, это точно.

— Похоже на то! — Простодушный Зубастик облегчённо продемонстрировал свой кошмарный оскал. — И они даже торгуют с Землёй, товары всякие возят… Во всяком случае, когда Кэш там работал пять лет назад, так было.

— И сейчас — так же, — снова встрял в разговор Марсианин. — Почти восемьдесят процентов марсианской продукции уходит на экспорт — к вам. Кибер-мозги, например, те, которые альфа-класса, — они все на Марсе произведены. На Земле пока таких технологий нет.

— Ха! — Я чуть пастилой не подавился. — Хочешь сказать, у меня мозги марсианские?

— Если альфа-класс, то да.

Это надо было переварить. Вместе с пастилой. Мало того что на Марсе есть жизнь, так я ещё этой жизни своим мозгом обязан!

— Кстати, похоже на правду, — задумчиво сказал Пончик. — Заметили, что раз в два года цены на кибер-мозг и прошивки к нему сильно падают, а потом снова вверх ползут? И обновления и патчи для мозгов появляются раз в два года…

— Да бросьте вы! — Призрак Оперы фыркнул. Во время всего предыдущего разговора он стоял, привалившись к бортику, отделяющему зал от оркестровой ямы, и тихонько насвистывал арию дона Хосе — что свидетельствовало о его плохом настроении. В хорошем он обычно свистел «Тореадора». — Вам в мозги спам заливают, а вы и рады…

— Значит, ты не веришь, что я Кэша хакнул?! — Зубастик от злости чуть не затявкал.

— Что ты его хакал — верю. А что хакнул — нет. Его блок даже Джокер взломать не смог, что тут про тебя говорить? — презрительно изрёк Призрак, а я довольно кивнул. Вот-вот, и я о том же!

— Но как же?! — Зубастик изобразил обиженного хомячка во весь рост. — Я же видел! Сам видел! И космодром, и диспетчерскую..

— Ты про ложные блоки слышал? — сказал Призрак Оперы голосом моей любимой Трынделки. — Это когда настоящую память прячут за стенкой, а на стенке красивую картинку малюют — такую сказочку. А потом ставят ещё один блок. Вот, ты верхний блок снял, сказочку увидел и радуешься. Только и всего.

— Да ну? А он, — Зубастик снова ткнул пальцем прямо в нос Марсианину, — тоже врёт?

— Конечно. Захотел Джокеру в доверие втереться, вот и заливает...

Зубастик рот открыл, но что сказать с ходу не придумал, то на меня, то на Марсианина возмущённо зыркал. Это уже становилось скучно.

Я отправил в рот последнюю пастилку и кинул пакет Призраку — когда набито генеральское брюхо, наступает время кормёжки солдат. А он сегодня свой паёк честно заслужил. В отличие от Зубастика.

— Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе — какая, на фиг, разница? — Я втиснул в голос столько равнодушия, сколько туда могло влезть. — У нас дела поважнее имеются. Лопайте давайте, и айда на Кладбище, а то вампиры уже заждались. И ты, — я повернулся к Марсианину, — с нами пойдёшь. Посмотришь, как у нас на Земле развлекаются.

— Но я… — начал было он. И замолчал. То, что мои приказы не обсуждаются, даже забагованной марсианской голове стало понятно.

Глава вторая

Простой вопрос

Я пришёл домой, когда «детское время» давно закончилось. Рухнул на диван в гостиной, закинул ноги на спинку и глубоко — до самого основания кибер-мозга — задумался. О возможности жизни на Марсе.

Ерунда это всё, конечно. Сказки только в сказках бывают. Невозможен такой мир, про который этот забагованный рассказывал. Или всё-таки возможен? И хотел бы я жить в таком мире? В мире разума? Не знаю…

Наш мне точно не нравился. Социально-адаптированный. Информационно-обеспеченный. Уткнутый носом в Канал. Где до реальности никому и дела нет, кроме нас — старьёвщиков, да наших закадычных противничков — вампиров. Хотя вампиры — ребята неплохие, даром что нежить. Нет, именно поэтому и неплохие, что нежить. Официально их называют НСНИ, или «внесистемники». Живут себе спокойно, никто их не «социализирует», никто не «информатизирует» по двадцать четыре часа в сутки. Без Канала как-то обходятся. Впрочем, некоторые вампирчики, такие как Дракула, и с консоли могут куда угодно влезть, получше, чем иные — напрямую. Поэтому он очень даже «И», хотя всё равно не «С». Но кто из нас полный «С»? Уж никак не я с моим альфа-мозгом и тремя спецпрошивками…

Мы с вампирами уже много лет «в делёж территории» играем. Им — Кладбище, нам — Опера. Им — развалины сталелитейного завода, нам — заброшенный торговый центр. Им — канализация, нам — метро. Вот так и забавляемся старыми игрушками человечества. Хотя делить там нечего — ненужные объекты по городу тысячами разбросаны, бери — не хочу. Но нужно же нам развлекушку устраивать? Чтоб не в Канале, а в реальности воевать.

На прошлой неделе мы за Старое кладбище бились. Нравится оно мне — посмотришь на годы на могилках — и мурашки по коже: тысяча восемьсот, тысяча девятьсот, две тысячи… Сидишь и думаешь: как люди тогда жили — в этих «тысяча восемьсот» и «тысяча девятьсот», когда еще трупики на кладбищах складировали, а не в компанию «Танатос» на переработку отправляли? О чём они думали, к чему стремились? Неужели к тому, к чему мы сейчас притопали? Впрочем, разве мы могли притопать к тому, к чему никто никогда не стремился? Наверняка они только о том и мечтали, чтоб всё было тихо и спокойно, чтоб ноги в потолок и думать поменьше. Неужели мечтали? А может, они были такими же, как мы — ненавидели «сегодня», грезили «вчера» и стремились изменить «завтра»? Кто сейчас знает… Сейчас они трупиками на кладбище лежат, а мир… Мир катится не пойми куда. Эх, прошить бы нашей Земле-матушке Мировую Революцию во все сектора!

Я усмехнулся, вспомнив нашу сегодняшнюю революционную деятельность. Когда мы с вампирами, вместо территориального дележа, решили магазинчик секс-услуг в Коммерческом Канале хакнуть. И не столько для того, чтоб из кассы на вампирский счёт деньги перекачать, сколько для того, чтоб скины у выставленных на продажу ботов поправить. Причём таким образом, чтоб никто и понять не мог, что был подлог. До тех пор, пока озабоченный клиент не увидит в своих объятиях вместо грудастой блондиночки беззубого старичка с бензопилой. Ха! Вполне себе революционная акция — может, получив такой подарочек, правильные СИ-личности с испугу решатся из своих диванных норок вылезти и найти себе настоящих блондинок. Как там Кэш говорил? «Канал не должен быть способом реализации всех человеческих потребностей. День, когда это произойдёт, станет последним днём человечества».

При мысли о Кэше злость в меня клыками вгрызлась — грызь, грызь, грызь. Эх, почему это Зубастику так повезло в жизни! И он даже нормально взломать блок не может! Ух, как это меня всё бесит! Три дня назад — и ни слова мне?! Был бы Кэш моим опекуном…

Да ещё Марсианин… Во время наших развлечений он себя прилично вёл. На подрывную деятельность смотрел без удивления, а когда стража нагрянула — драпал без суеты. Даже Пончик и то больше нюнек обычно разводит, чем этот пришелец забагованный. Ух, бесит! Потому что так спокойно на опасность реагировать могу только я! Люблю острые ощущения, это позволяет чувствовать себя живым, а не каким-то придатком к Каналу. Я вечно лез, куда не надо. Ещё до того, как Кэша встретил и про Мировую Революцию узнал. А уж после того, как узнал, — тем более. Но это — я. А этот пришелец откуда такой взялся? Разве что и в самом деле с Марса.

— О, ты, наконец, соизволил прийти… — Прядки пушистых волос пощекотали моё лицо.

Ну вот, что за жизнь! Ни подумать, ни расслабиться.

— А что, не надо было? — огрызнулся я, закрывая все приложения внутри и открывая глаза снаружи.

— Не груби старшим, — Кисонька нависала надо мной пышногрудой нависалкой. А вот интересно, у кого бюст больше — у Трынделки или у моей законной опекунши? Воспоминание о Трынделке пришлось кстати.

— Тебя в школу вызывают. Хотят моё поведение обсудить. Сходи завтра, ага?

— О боже! — Кисонька наклонилась ещё ниже, и её светлые локоны колечками устроились на моих щеках. — Можно подумать, мне больше нечем заняться, как обсуждать твоё поведение с этими… — И она губки сделала пышным бантиком. — Зачем тебе вообще школа? Ты уже сейчас можешь вместе со мной на Канале работать. Через пару недель ты всё равно совершеннолетним станешь, а с твоими мозгами…

— Ага, с моими альфа-мозгами марсианского производства, — ухмыльнулся я.

У Кисоньки сразу система зависла. Глазёнки выпучились, губочный бантик развязался, даже грудь перестала соблазнительно колыхаться. Во, всегда б она была такая — неподвижная. Проблем было бы меньше.

Но отвисла Кисонька быстро.

— Так, дорогой, что это за новая выдумка? — Она шумно втянула ноздрями воздух.

— Выдумка? Дорогая, а вот фигли ты бы психовала из-за какой-то выдумки? Давай-давай, выкладывай, моя радость, что ты знаешь про жизнь на Марсе?

— Жизнь на Марсе?! Какой бред! Где ты только такого нахватался? — Кисонька перестала давить на меня своим весом, скинула конечности с дивана, присела рядышком. И лицо от меня отвернула. Ха, будто бы я не знаю, чем она сейчас занимается! Наверняка уже к Каналу подключилась, это даже по голосу понятно — такая насыщенная эмоциями безучастность бывает только тогда, когда взаимодействуешь с миром и внутри, и снаружи.

— Где я могу чего нахвататься, как не в школе?

— Больше в эту школу ни ногой! — В голосе Кисоньки от обычного мяуканья и следа не осталось, только скрежет железными когтями по стеклу. Не зря подчинённые её Стальной Гадюкой величают. Впрочем, такой она мне даже нравилась.

Я тоже сел на диванчике, за плечики её приобхватил.

— Ну и чего ты взъелась?

— Ничего… — ответила она после минутного подвисания. — Сложный был день. Да и ты тоже проблем добавляешь… Опять мне пришлось со Стражей Правопорядка ситуацию разруливать. И когда тебе только это надоест? Я, конечно, понимаю, подобное поведение — обратная сторона избыточной социализации. Поэтому и терплю. Но всё же нормальные дети так себя не ведут…

— Давай не будем про «нормальных детей», а? А то так и к вопросу о «нормальных опекунах» подойти недолго… — огрызнулся я.

За свою жизнь я семь раз менял условия опеки. Никого из тех, на чьём попечении я находился, нельзя было назвать в полном смысле «нормальным». У каждого был свой задвиг — то на один мозг, то на другой, то на оба сразу. Как там Кисонька сказала? «Обратная сторона избыточной социализации»? Ага, видимо, оно самое — что поделать, если сейчас в мире существует всего два типа людей. Либо адекватно социализированные трупики, удовлетворяющие все свои потребности через Канал. Либо избыточно социализированные «управители человеческим ресурсом и бла-бла-бла», которые от своей избыточности бесом бесятся. Как Кисонька. Как все мои бывшие опекуны. Как я. Вот кто тут больший «внесистемник» — вампиры несчастные или те, кто во главе системы стоят? Впрочем, ещё есть Кэш.

— Ну что с тобой происходит, а? — Рука Кисоньки прошарила по ёршику моих волос. — Может пора заканчивать с детскими выходками? Ты просто губишь свою жизнь среди этих… отбросов! Будь ты немного серьёзнее, давно мог бы вести свою программу, не хуже чем этот клоун Виски Фью!

— Я ненавижу Канал…

— Конечно. Если бы ты его любил, ты был бы среди обычных «подключённых», а не среди тех, кто будет руководить подключением других и…