– Мне сказали, что Пит уже на пути домой, – продолжает Джемма. – Мама считает, он должен помогать мне в кафе вместо тебя, но я не могу представить, чтобы он, закатав рукава, делал бутерброды и разогревал лазанью, а ты? Думаю Дженни, мамина новая утренняя сиделка, держит ее в курсе событий, когда я занята. Даже в хорошие дни мама не может вспомнить имя Пита, благослови ее Господь. Она называет его «друг Кэролайн». Я сказала ей, что в работе он мне не поможет. Менять цветы в вазах, загружать посудомоечную машину, намазывать тонким слоем масло на хлеб. Не могу представить его за этим занятием.

Она смеется. А я снова плачу. Представляю маму и гадаю, кто же будет стричь ей волосы, если я не выберусь с этого корабля. Я делаю это каждый месяц. Пользуюсь кухонными ножницами, хотя они не совсем подходят для такой задачи. Наряжаю маму в мой белый халат, включаю Гленна Миллера, папину любимую музыку, и она расслабляется. Кто теперь будет это делать?

– Ладно, не буду больше тянуть время, звонок может оказаться дорогим. Просто хочу сказать, что тебе следовало предупредить нас о своем участии в реалити-шоу, нахалка, и мы желаем тебе всяческой удачи. Что бы ни было, ты победишь. Надеюсь, тебе не придется есть гусениц или что-нибудь в этом роде. Но если все-таки придется, просто зажми нос и проглоти. Ты самая лучшая старшая сестра, Каз, и всегда была такой. Мы все будем смотреть твое шоу сегодня вечером. – Я слышу, как Мартин и Элис кричат что-то неразборчивое на заднем плане. – Тише, вы двое! Удачи, Каз. Мы скучаем по тебе.

Я дрожу, плачу навзрыд, вцепившись в телефон, как будто это моя сестра.

– Я скучаю по тебе, Джем, – шепчу, шмыгая носом. – Я так по тебе скучаю.

Глава 99

Выслушав записанные сообщения, мы, не сговариваясь, заключаем друг друга в хаотичные объятия. И в этом нет ничего неловкого. Каждый из нас заменяет любимого человека. Мы испытываем бурю эмоций, которую больше некуда выплеснуть.

Время, проведенное вдали от дома, невозможно измерить днями.

Эта линейная, универсальная шкала является недостаточным критерием для количественной оценки того, что мы продолжаем терпеть.

– Мои однокурсницы все время перекрикивали друг друга. – Фрэнни с влажными глазами улыбается. – Я с трудом разбирала слова, но было так приятно слышать их голоса. Рассказы про их обычную жизнь с общей кухней и душем, в котором плохо сливается вода, и велосипедом, который Амит вешает на стену, потому что на полу не хватает места. Было здорово услышать их непринужденную болтовню. Шум. Обычный, будничный шум. А кто тебе звонил, Каз?

– Сестра, – отвечаю я, кивая и расплываясь в улыбке. – Младшая.

– Джемма?

Снова киваю.

– Она говорила очень бодро. Сказала, мне следовало предупредить ее об участии в шоу. Она не знает, что для нас это тоже стало сюрпризом.

– Звонки записывались до выхода пилотного эпизода в эфир, – поясняет Мишель.

– А кто тебе звонил, Мишель? – спрашиваю я. – Родные?

– Если бы, – вздыхает она. – Хотелось бы мне услышать папин голос. Отец всегда с опаской относился ко всему, что казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он всегда мог успокоить мои нервы, понимаешь?

– Сочувствую, – отвечаю я.

– Звонила бывшая невеста Дэниела. – Мишель опускает взгляд на свои туфли. – Я даже слышала голос их маленькой дочери.

У меня комок в горле.

Мы все замолкаем.

– Бедняжки, – качает головой Фрэнни. – Надеюсь, его бывшая не видела то испытание. Надеюсь, девочка никогда не увидит его онлайн, когда подрастет.

Я сжимаю руку Фрэнни, затем поворачиваюсь и спрашиваю:

– А вам кто звонил, Смит?

– Мой старый добрый сосед, Марлон. – Он выглядит удивленным, что ему вообще позвонили. – Признался, ожидает, что меня вышвырнут из шоу пинком под зад в течение первых двадцати четырех часов. Сказал, я буду раздражать других участников и всех зрителей. Но в случае, если я все-таки останусь, он пообещал кормить моего кота и проверять почту.

– Я и не знала, что у вас есть кот, – произносит Фрэнни.

– Старый тощий одноглазый кот. Я оставил ему еды на неделю, но теперь за ним присматривает Марлон. А мне на секунду показалось, это будет…

Мы ждем, что Смит продолжит.

Он смотрит на телефон.

– Ну в любом случае это был не он. Звонил Марлон.

Мы ждем еще немного.

Смит делает глубокий вдох и потирает седую щетину на щеках.

– Это было в девяносто третьем году, Клинтон только что пришел к власти. – Он замолкает и кусает ноготь на указательном пальце, поглядывая на него. – Я сам был тогда ребенком, маленьким тощим ублюдком без денег и без каких-либо планов. Короче говоря, у нас с Рут родился мальчик. Сын. Мы с его матерью никогда по-настоящему не ладили, даже в первый месяц. У нее были свои проблемы, а у меня, конечно же, свои, целый каталог проблем. Я часто думаю о мальчике, когда после работы сижу на заднем крыльце с кружкой пива или курю, слушая шум уличного движения. Чем он занимается и как выглядит сейчас, похож он хоть немного на своего жалкого старика. Теперь он уже совсем взрослый, можете себе представить? Надеюсь, у него все хорошо. Правда надеюсь. После такого начала он заслуживает передышки, и я надеюсь, у его мамы тоже все в порядке, если она все еще с нами.

Умолкнув ненадолго, Смит хмурится и снова разглядывает свой заусенец.

– Я думал найти его, купить машину или что-то еще. – Он оглядывается. – Может, «тойоту», что-нибудь надежное, что он мог бы позволить себе содержать, не увеличивая расходы. Или внести залог за квартиру. Оплатить учебу для детей, которых он, возможно, захочет завести. Я обдумывал это задолго до того, как сел на корабль, и с помощью приза мог бы изменить его жизнь к лучшему. Но звонил не он, так что не понимаю, зачем я трачу ваше время на пустую болтовню. Это был просто мой приятель Марлон из соседнего дома. У него мастерская по ремонту компьютеров, довольно хорошее дело. Он молодец, что позвонил. И молодец, что присматривает за Дракеном.

Похлопываю его по руке, а затем поворачиваюсь к Мишель:

– Они так проявляют доброту? Продюсеры наконец-то проявили к нам немного милосердия?

– Я в этом не уверена, – прищуривается она. – Думаю, они рассчитывают на реакцию аудитории. На создание вирусных роликов. Просмотры, комментарии, обсуждения. Они дали послушать эти записи, чтобы пробудить у зрителей сочувствие к вам, как мне кажется. А если они хотят пробудить сочувствие, то меня беспокоит, что они собираются делать дальше.

Глава 100

Мы сидим, съежившись, у костра в передней части корабля. Тепло – наше единственное утешение. После телефонных звонков мы вернулись сюда, потому что по какой-то причине в этом бездушном двухуровневом люксе невозможно решать экзистенциальные вопросы или обсуждать близких. Пламя дарит надежду, а горизонт – перспективу. Когда я разбиваю лагерь на вересковых пустошах, мои мысли уносятся к более счастливым воспоминаниям о папе, о том, как мы пребывали в блаженном неведении и я зажигаю свечу, прежде чем забраться в спальный мешок. Выключаю телефон, и танцующее пламя приносит мне немного покоя. Оно на время успокаивает разум.

Океан – одно из самых суровых мест на планете, и свет от нашего костра не только служит маяком, мольбой о помощи, но и помогает продержаться еще немного.

– Я слышала их голоса по телефону. – Фрэнни сидит, закутанная в пальто, с головой накрытая одеялом, со спасательным жилетом у бока. – Они звучали так близко, но в то же время за тысячу миль и сто дней отсюда. Как будто из прошлого, где остался предсказуемый, безопасный мир с законами и правилами, и людьми, которые придут на помощь. С номерами телефонов, по которым можно звонить в экстренных случаях. Где суды решают, кто прав, а кто виноват. Они, наверное, сейчас наблюдают за нами, уткнувшись в свои ноутбуки. – Она вздыхает. – Не хочу, чтобы нас видели.

– Фрэнни, давай прогуляемся? – предлагаю я.

Мы возвращаемся на корму. По пути Фрэнни что-то тихо бормочет, спорит сама с собой и качает головой. Она ведет себя так, словно пьяна или находится под воздействием сильных обезболивающих. Ее глаза безумные, и я надеюсь, это голод и горе, а не начало чего-то худшего.

– Мы уедем отсюда, – говорю ей. – Ты и я. Вместе. Мы покинем этот корабль.

– Это ожидание, – отвечает она, все еще качая головой. – Ждешь чего-то следующего. Одного, затем другого, потом еще чего-то. У меня нет права голоса, ведь так? Хотя я изучала этот материал – личную независимость, концепции индивидуальной свободы, – я никогда не понимала этого до нынешнего момента. Кант говорил что-то о том, что моральная независимость – это способность устанавливать собственные моральные законы, а не подчиняться правилам других. Личная независимость – это способность принимать самостоятельные решения и следовать выбранному пути независимо от моральных факторов. Личное против морального авторитета, понимаешь? Эти ублюдки осуществят все задуманное, а мы должны это выдержать. Я больше так не могу. В любом другом шоу ты просто уходишь со съемочной площадки и вызываешь такси. Это тюрьма, а не развлекательная программа.

Ее глаза кажутся пустыми. Взгляд бесцельно блуждает по сторонам. Словно от телефонного звонка стало только хуже, а не лучше.

Я кормлю вместе с ней полдюжины собак, содержащихся в неволе, а кавказская овчарка следит за каждым нашим движением. Пес спокоен, но его зубы обнажены, губы подергиваются.

Мы выводим остальных пятерых облегчиться в отведенном месте. Полдюжины собак, выпущенных свободно разгуливать, уже загаживают остальную часть корабля. Но крыс стало меньше. Значительно меньше. Так что цена того стоит.

Я беру четыре банки собачьего корма.

Фрэнни хмурится.

– Ты собираешься покормить остальных шестерых?

– Нет, они сами себя кормят.

Прихватив две большие сковороды на кухне ресторана «Даймонд Гриль», я смазываю их маслом из фритюрницы. Добавляю соль, перец и хлопья чили.

Другие травы и специи спрятаны в складах, но у меня есть хотя бы это.

Когда я возвращаюсь, остальные относятся к моей идее скептически.

– Ты шутишь, – морщится Мишель. – Я не смогу это есть.

– Что ж, – вздыхает Смит, – ты не так голодна, как мы. А я попробую. Давай, Каз, приготовь нам.

Во мне поднимается желчь. Мне не нравится, как Смит ждет, что я подам ему еду. В кафе все по-другому, это деловые отношения. Взаимовыгодные.

– Если я приготовлю вам порцию, вы завтра уберете за собаками. Договорились?

Он кивает.

Открываю банки с собачьим кормом и ложкой выкладываю содержимое в большую миску для смешивания. Ставлю сковороду на тлеющие угли. Корм для собак более влажный, чем мясо, к которому я привыкла, и в нем больше желе, но я делаю все возможное, чтобы сформировать фрикадельки, обваливая каждую в соли, перце и чили, чтобы замаскировать их вкус.

– Жарь их подольше. – У Смита уже слюнки текут. – Если сможешь, обжарь во фритюре.

Фрикадельки шипят, когда я осторожно переворачиваю их на сковороде. Боковым зрением замечаю горящие страницы журнала Vogue. В животе урчит, а в голове проносятся противоречивые мысли, потому что, хотя это и еда, она предназначена не для нас. Мы забираем еду у собак. Я считаю, это справедливо, потому что до сих пор они не пропустили ни одного приема пищи.

Усевшись у костра, мы съедаем по шесть фрикаделек.

– Неплохо, – хвалит Смит, отправляя в рот вторую фрикадельку.

Фрэнни не разговаривает, просто ест.

Мишель жалуется, что не сможет переварить такую еду, поэтому предлагает нам свою порцию.

Честно говоря, фрикадельки отвратительные, но съедобные. Я заставляю себя есть их, помня, что мне нужна энергия для любых предстоящих испытаний. Сегодня я услышала голос сестры, и это подстегнуло меня. Укрепило мою решимость. Я должна снова увидеть ее, маму и Пита.

Мишель рассказывает истории о том, как ее отец в одиночку воспитывал их с братом. Как он пожертвовал своим комфортом, отношениями, чтобы обеспечить их всем необходимым. Она рассказывает нам, как он каждое утро по дороге на работу отвозил их в школу, повествуя о далеких странах, в которых побывал во время службы в армии.

Я вспоминаю наши с Питом прогулки по его деревне. Осторожные, неуверенные разговоры о том, как мы будем жить вместе и когда-нибудь возьмем собаку, старую борзую или бультерьера из приюта для бездомных животных. Он заговорил об этом, когда мы возвращались из паба после воскресного обеда. Я всегда с неловкостью относилась к подобным решениям, к таким серьезным переменам в жизни. Но я начала представлять, что может произойти, когда мы заведем собаку. Стала подумывать об этой поездке и о том, не обсудить ли нам открыто долгосрочные планы.

– Как думаешь, может, в следующий раз приправить их чем-нибудь острым? – предлагает Смит.

– Извините, я была за много миль отсюда. Что?

– Приправить их. Чем-то…

Но его прерывает низкий рев корабельной сирены.

Два гудка.

Фрэнни встает.

Она следующая.

Глава 101

Горький привкус пережаренного мяса на языке.

Наше последнее испытание.

Мы оставляем костер на палубе гореть под сдерживающим пламя моросящим дождем и входим в помещения корабля. Шагаем молча. Сейчас все мои мысли о благополучии Фрэнни. Еще до испытания Дэниела она рассказывала мне про свои яркие кошмары о том, как ей приходится задерживать дыхание в чане с машинным маслом или как ее запирают в чемодане, поэтому я не могу представить ее страдания в этот момент. Утром Фрэнни призналась, что проснулась в холодном поту, уверенная, что уже умерла. Ей не обязательно было рассказывать мне, что снилось. Я всю ночь была рядом с ней.

В коридорах не видно никаких грызунов. Странно, но и никаких признаков присутствия собак тоже не наблюдается.

Вниз по лестнице, в мрачные тихие глубины «Атлантики». Пойдет ли это судно на утилизацию после того, что с нами здесь происходило? Затонет в каком-нибудь морском заливе, с повреждениями от пожара, одичавшими собаками и разграбленными магазинами? Кто после этого еще когда-нибудь ступит на этот корабль?

Центральное лобби освещено только экраном телевизора.

– Интересно, – бормочет Мишель. – Кого они выбрали на мою замену? Если это Миранда Уоллес, то я…

Лица на экране нет. Рта тоже. Только слово «Воздух».

Фрэнни выглядит бледной. Она что-то бормочет себе под нос и потирает ладонями плечи.

На экране появляются губы. Красные. Сложенные из крохотных пикселей.

Мы садимся.

Четыре стула.

«Не смейте, – мысленно твержу я. – Не причиняйте вреда этой бесценной девочке».

– Добрый вечер, пассажиры, – произносят новые губы. Голос звучит почти по-человечески, но ясно, что он исходит из компьютера, а не из живой гортани.

Мы ничего не говорим. Этот вечер далеко не добрый.

– Ваше последнее испытание – «Воздух». – Губы говорят бесполым синтезированным голосом: спокойным и собранным. – Франсин, это ваше личное задание.

Фрэнни снова бормочет что-то неразборчивое себе под нос. Она шепчет мантру. Я кладу руку ей на плечо, и она вздрагивает.

– Франсин, после того как я закончу говорить, вы подниметесь на верхнюю палубу. Это одиночное испытание. Остальные пассажиры пройдут в смотровую комнату в передней части корабля, сразу за грот-мачтой. Франсин, вы подойдете к основанию грот-мачты, которая возвышается на сто двадцать два фута над уровнем моря. Пожалуйста, обратите внимание, что это не дымовая труба и не смотровая площадка, которые использовались в предыдущем задании. Вы подниметесь по внешней лестнице на половину высоты. Затем сделаете четверть оборота вокруг своей оси и пройдете по мачте к другой лестнице. Поворачивайтесь по часовой стрелке. Затем подниметесь мимо радара и датчиков ветра на вершину. Высота – сто девяносто один фут над уровнем моря. Возьмите ключ от каюты, прикрепленный к верхней ступеньке лестницы. Спуститесь вниз и откройте дверь комнаты наблюдения, а затем вместе со своими попутчиками отправляйтесь наслаждаться наградами.

– «Атлантика»! – обращается Фрэнни, сжимая кулаки.

Губы не отвечают.

– Я назначаю на это испытание Каз.

Глава 102

Мой желудок сжимается.

– Нет, – говорю я, но слово вылетает почти беззвучно. Как выдох. – Ты не можешь… Мы так не поступаем, Фрэнни. Я уже прошла свое испытание.

– Номинация принята, – произносят губы на экране. – Удачи, Кэролайн. Пассажиры…

– Нет! – Я вскакиваю.

– Желаю вам семь футов под килем!

Экран гаснет.

– Что… что, черт возьми, ты наделала?!

Фрэнни качает головой. Она выглядит измученной, под глазами темные круги.

– Я не смогла бы пройти через это, Каз. Можешь ненавидеть меня, это нормально. Ненавидь меня вечно. Но я не смогу подняться по этой лестнице, у меня не выйдет. Прости, ты намного сильнее меня. – Ее голос понижается почти до шепота: – У меня бы ничего не вышло.

Весь мой мир переворачивается с ног на голову.

Снова.

– Ты можешь это сделать, Каз, – говорит Смит.

Качаю головой:

– Не могу и не буду. – И я кричу во весь голос: – Я требую, чтобы нас немедленно увезли с этого корабля!

– Тогда поздравляю, мистер Смит. – Мишель пожимает плечами. – Полагаю, вы только что выиграли.

Я хмурюсь, глядя на нее из-за такой перемены тона.

– Мне жаль, – продолжает Мишель. – Но Фрэнни сделала выбор. Она не будет дисквалифицирована, но ни за что не выиграет, даже с огромным легионом ее преданных поклонников. Видите ли, Фрэнни была самой популярной. По крайней мере до того, как меня выкинули к вам. Если ты откажешься, Каз, Смит победит по умолчанию. Может, мы причалим позже этим вечером, и ему вручат приз и бутылку шампанского, а ты отправишься домой, почти выиграв. Думаю, ты получишь несколько достойно оплаченных интервью в журналах. Ты могла бы…

– Думаешь, мы близки к концу? – спрашиваю я. – Ты знаешь это или предполагаешь?

– Я ничего не знаю, – отвечает она. – Но я чувствую это, а ты? Шоу почти закончилось.

Смит ходит кругами, обдумывая услышанное.

– Фрэнни самая популярная?! – уточняет он.

– Простите, – произносит Фрэнни. – Я знаю, это было неправильно. Но мои ночные кошмары… то, что случилось с Дэниелом… я просто не могла.

Все смотрят на меня.

– Я не испытываю к тебе ненависти, Фрэнни. Сейчас ты мне не очень нравишься, но я не испытываю к тебе ненависти.

Больше, чем когда-либо прежде, мне хочется оказаться подальше от всех, от этого места. Мне невыносимо хочется совершить долгую прогулку в одиночестве, чтобы проветрить голову.

Смит смотрит на Мишель.

– Ты говоришь это, чтобы увеличить количество просмотров, чтобы убедиться, что кто-то, хоть кто-нибудь, справится с этой задачей? Мишель, скажи нам правду, ты все еще работаешь на них?

– А вы говорите это, потому что хотите, чтобы она отказалась от участия в испытании? – вскидывает брови-ниточки Мишель. – Понимаю. Играй в шахматы, пока другие играют в шашки, верно, Смит?

Я потираю виски.

А потом выхожу из лобби.

Глава 103

Элис, моя племянница, в двенадцать лет испытывала в школе такой большой стресс из-за постоянных контрольных работ и обилия домашних заданий, что беспокойство негативно сказывалось на ее оценках. Она так сильно переживала, что это мешало ей добиваться успеха. В конце концов она научилась смотреть на вещи со стороны. Элис рассказала мне, как поняла, что если делать перерывы на отдых и иногда позволять себе ошибаться, то в итоге все получается намного лучше. Я горжусь ею. В следующем году она станет первой Рипли, поступившей в университет.

У меня подкашиваются ноги, когда я выхожу из лобби и поднимаюсь по лестнице. Зеркала ведут видеозапись. Светильники наблюдают за мной. Мои собственные друзья следят за каждым моим шагом.

Мне остается лишь стараться из последних сил.

Элис права.

Остальные укрылись в наблюдательной комнате, а Фрэнни даже набралась наглости пожелать мне удачи.

По правому борту корабля хлещет сильный ливень. Свистит ветер, и дым от потушенного костра тяжело висит в воздухе.

Не то чтобы я начала считать Фрэнни приемной дочерью или что-то в этом роде, но я действительно относилась к ней как к подруге. Возможно, как к юной версии Джеммы. Умной, честной и порядочной. Почему она так поступила со мной? Могла бы просто отказаться от задания и с достоинством принять поражение. Этот поступок стал для меня самой болезненной пощечиной с того утра, когда я подняла с крыльца местную газету и осознала истинные масштабы отцовского обмана.

Я десятки раз проходила мимо мачты, но никогда не рассматривала ее вблизи. Да и зачем? Мачта просто огромная. Стальная, выкрашенная в белый цвет, с горизонтальным кронштейном на уровне одной трети и еще одним – на уровне двух третей. Снизу мачта кажется высокой и непоколебимой, как маяк. Мигающие огни на вершине напоминают пролетающий над головой самолет.

Оглядываюсь через плечо, но не вижу лиц в наблюдательной комнате, только капли дождя и мое изможденное отражение в стекле. Повернувшись обратно к мачте, делаю первый шаг вверх по лестнице, хватаясь за перекладины так крепко, что костяшки пальцев белеют. Взбираюсь на несколько ступенек. Они скользкие от дождя и холодные на ощупь. Никакой страховки. Нет шансов на спасение или медицинскую помощь, если я оступлюсь.

Твержу себе, что моряки занимались этим веками. Карабкались по снастям, добираясь до «вороньего гнезда», ремонтируя и обслуживая главный парус. Но ведь не так. Их не снимали со всех сторон, не морили голодом, не показывали по всему миру в качестве развлечения.

Порывы ветра заставляют прижаться к трапу, обхватив руками перекладины, чтобы меня не сдуло. Я нахожусь всего в пяти или шести метрах над палубой, но более чем в тридцати метрах от воды и, возможно, в трех тысячах метров от морского дна. Корабль качается на волнах, и если я упаду, то не смогу предсказать, ударюсь ли о твердую деревянную палубу или рухну в океан.

Даже не знаю, что хуже.

Взбираюсь еще на шесть ступенек, с мокрыми руками, мимо медленно вращающегося радара.

Мелким оранжевым шрифтом, слишком мелким, чтобы его можно было прочитать с уровня палубы, на нем написано «Поднимайтесь выше», а затем, когда радар завершает поворот, на другой стороне я вижу надпись «на свой страх и риск».

Глава 104

Отец никогда не рассказывал о своем пристрастии к азартным играм. Этим он занимался втайне, поздно вечером или прячась во время обеденных перерывов. Когда мне было чуть за двадцать, я пережила трудную зиму, деля свою тогдашнюю квартиру с моим тогдашним парнем. Как только он переехал ко мне, сразу начал ревновать. Он желал знать, как я добираюсь до работы в детском саду, какие отцы заходят за детьми и что они мне говорят. Хотел, чтобы я передавала их точные слова. В той квартире с одной спальней стало настолько невыносимо, что я начала объедаться сладостями. Это может показаться невинным пороком по сравнению с проблемами Джеммы, и во многом так оно и было, но это повлияло на мою жизнь. Папа прятал свои квитанции о ставках и выигрышах. Джем скрывала свою заначку. Я рассовывала шоколад и конфеты по всей квартире, чтобы они были под рукой, когда мне понадобится утешение. Неизлечимая язвенная болезнь пронизывает все корни и ветви нашего семейного древа.

Прижимаюсь всем телом к трапу. Шторм усиливается. Он стремится сорвать меня с места и выбросить в океан. Корабль кренится из стороны в сторону, а рядом нет никого, кто мог бы подбодрить меня или выкрикнуть мое имя. За мной наблюдают миллионы, и все же я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Взбираюсь по ступеньке за раз, медленно, осторожно, изо всех сил хватаясь за горизонтальные перекладины, прижимаясь к лестнице, к мачте. Лежаки, разбросанные внизу, похожи на обломки плавучего дерева, а вода в открытом бассейне выплескивается на палубу с каждым ударом волн. Я думаю о Дэниеле, все еще запертом в другом бассейне. Ветер бушует. Расположенный высоко надо мной флюгер вращается так быстро, что кажется размытым пятном. Мое лицо мокрое, волосы промокли насквозь. Я дрожу, стуча зубами, когда поднимаюсь на следующую ступеньку. Смотрю вперед. Вверх. Не поддаюсь искушению глянуть вниз.

Осталось еще три ступеньки.

Солнце уже село, и последние слабые лучи исчезают за горизонтом.

Поднимаюсь еще на ступеньку, но корабль кренится на левый борт, поэтому я перестаю карабкаться и просто цепляюсь изо всех сил. Во рту солоно. Вода стекает по спине и попадает в носки. Я – тряпичная кукла в стиральной машине.

Пальцы немеют. Они не так надежны, как мне хотелось бы. Я забираюсь на верхушку секции и оглядываюсь по сторонам. Мне нужно сделать шаг в сторону и потянуться, чтобы обогнуть мачту. На этом уровне она имеет окружность промышленной трубы. Я должна осторожно обойти ее, найти нужную перекладину, а затем взобраться на следующую, еще более высокую лестницу. Протягиваю ногу и ищу перекладину, но та слишком далеко. Ледяная вода стекает по моему лицу. Я тянусь дальше в сгущающуюся темноту и нащупываю опору для ног. Придется взять себя в руки. Я должна добраться до следующей лестницы. Крепко зажмуриваюсь, и перед мысленным взором возникают мама, Джемма и ее дети, которые в ужасе смотрят на меня. Мама качает головой, испуганная, хрупкая, сбитая с толку, взволнованная. Я вытягиваю ногу и позволяю ступеньке принять на себя мой вес, а затем разворачиваюсь всем телом и цепляюсь за следующую лестницу.

Отплевываясь, задыхаясь, я держусь. Белый трап, белая мачта, белый радар, белый флюгер. Но когда я оглядываюсь, все вокруг черное. Если посмотреть вверх или вниз, видно только темноту.

Разминаю пальцы, чтобы разогнать кровь, а затем поднимаюсь на ступеньку. Еще на две. Я хорошо продвигаюсь. Взбираюсь дальше, и в этот момент прямо у меня над головой раздается корабельный гудок.

Глава 105

Мои ноги болтаются в воздухе. Я вишу, раскачиваясь и крича в пустоту. Но мне удается взять себя в руки и вновь нащупать ногами лестницу. Цепляюсь за нее, как детеныш обезьяны – за свою мать.

Карабкаюсь вверх.

Расстояние подо мной слишком велико, чтобы я могла это осознать, а корабль кренится как пьяный, и каждое движение усугубляется высотой над уровнем моря. Только что я была над палубой, а в следующее мгновение мы переместились так далеко, что между мной и холодным океаном внизу уже ничего нет.

Меня снимают каждую секунду. Камеры следят за моим продвижением, люди анализируют, оценивают, высказывают свое мнение. Но это наше последнее испытание, и эта мысль придает мне сил.

Взбираюсь на верхушку мачты, и на мгновение перед мысленным взором возникает папино лицо. Проползаю мимо другого радара, и надо мной вспыхивают огни, яркие огни, показывающие другим судам и самолетам, где мы находимся. Одна из лампочек – красная, и это напоминает о фонаре перед домом бывшего мужа Джеммы. Он думал, что поступил умно, заменив лампочку на красную. Считал это забавным. Но мне было не до смеха в тот день, когда я нашла сестру на полу в его гостиной, съежившуюся между стеной и подлокотником дивана. Она не забрала Элис и Мартина из школы. В тот день у Джеммы случился передоз. Ее муж утверждал, что это не так, что она просто была под кайфом, но я все видела своими глазами. Ее губы посинели, как и мои сейчас. Кожа теряла цвет. Моя младшая сестра, которая в школе была лучше меня практически во всем – в учебе, спорте, дружбе, – валялась между стеной и грязным диваном.

Я руководствуюсь каким-то примитивным способом выживания, животным инстинктом или автопилотом, о существовании которого раньше и не подозревала. Шаг за шагом.

Некоторые перекладины смазаны маслом или чем-то подобным. Меня это не шокирует и не вызывает отвращения, я просто принимаю факт. Вытираю ладони, чуть отдыхаю и продолжаю. Моментами почти теряю контроль, но держусь крепко. Запястья и колени ноют, дрожь такая сильная, что боюсь прокусить себе язык, но я поднимаюсь все выше.

Смогу ли я вообще спуститься вниз?

Всматриваюсь в бархатную черноту океана, небес, а затем поднимаю взгляд.

Ветер хлещет дождем мне в глаза, в уши, и я изо всех сил пытаюсь удержать равновесие. Руки немеют от бесконечного мокрого снега. Так ли чувствует себя пожарный, взбирающийся по лестнице с крыши пожарной машины? Но у них есть специальная подъемная корзина. Обучение. Надежная команда. Это не одно и то же.

Замечаю на мачте надпись, нанесенную курсивом, ярко-зеленой краской.

«Выше или ниже?»

Поднимаюсь на следующую ступеньку.

«Держаться или крутиться?»

У меня замирает сердце. Кто это написал? Когда? Предназначено ли это для меня? Конечно да.

Я делаю выбор, который сделал бы он.

История повторяется.

«Орел или решка».

С трудом сглатываю и продолжаю подниматься.

Я раскачиваюсь взад-вперед, влево-вправо, а иногда и подтягиваюсь на руках, как это делал Дэниел. Далеко внизу корабль похож на игрушку для купания. Он едва держится на плаву. Его качает на поверхности воды глубиной в несколько миль.

Еще две ступеньки – и мне приходится остановиться, чтобы перевести дух. Руки ноют, плечи горят, ладони сморщились от постоянной влаги. В тот день, когда мы хоронили папу, мои пальцы выглядели точно так же. Шел не такой сильный дождь, просто йоркширская морось, но я отказалась от зонта, который предложил дядя Уильям, тот самый строитель. Я желала ощутить дождь на лице. Хотела почувствовать что-то прямое, ясное и честное, нечто иное, чем стыд, смешанный с горем утраты. Папу похоронили рядом с его родителями, и на отпевание почти никто не пришел. Его прежние коллеги избегали нас. Его друзья прислали извинения. Не знаю, почему мы хотели, чтобы на похороны пришло много людей. Особенно мама, она отчаянно этого желала. Но казалось, будто стыд заразителен. Люди опасались его подхватить. Стыд за то, что папа сделал: лгал нам и благотворительной организации, причинил боль стольким людям без всякой на то причины. Он даже не получал удовольствия от азартных игр. Никогда не наслаждался деньгами или ощущением победы. Он просто вынужден был играть. Это была форма постепенного, бессмысленного саморазрушения, которое в конце концов нанесло ущерб семьям по всей округе.

Еще одна ступенька. Вижу, как серые облака летят по ветру, и мне кажется, что я нахожусь внутри них. В этой части океана, такой отдаленной, такой лишенной света, что сам Бог с трудом смог бы нас найти, качка только усиливается.

У нас не получилось устроить полноценные поминки в отеле или кафе, мама не могла этого себе позволить, поэтому мы скромно помянули папу дома, пока у нас не отобрали дом. Я приготовила папины любимые бутерброды с ветчиной и сосиски в тесте, а мама вымыла все поверхности и полы, чтобы дом сверкал. Это была ее последняя отчаянная попытка сохранить респектабельность. Она не заслуживала такого отношения. Она ничего не выиграла от поведения отца.

Его ложь дорого ей обошлась.

И обходится по сей день.

Дождевая вода попадает мне в уши и пропитывает нижнее белье. Спина затекла от холода и напряжения. Я поднимаюсь все выше и выше, а до вершины, кажется, целая сотня метров. Лестница словно удлиняется с каждым моим шагом. Сизифов труд, но я слишком измучена, чтобы полностью это осознать. Мне остается лишь держаться и дрожать. Застыть. Без всякой надежды на помощь. Я цепляюсь руками за перекладины и кричу, как раненое животное. Из-за мамы, из-за Джеммы, но в первую очередь из-за отца. Я оплакиваю душевную боль, его страдания и последствия его выбора, как и моего. Мы пытаемся исправить ошибки и терпим неудачу.

Наш позор неизгладим.

История повторяется.

Я знаю, что произойдет, если оставаться на месте. Начнется переохлаждение. Навалится сонливость. Я потеряю ясность мысли. Возможно, даже засну и в этом забытьи упаду вниз. Несколько секунд ужаса, за которыми последует резкий треск. Удар головой о палубу или тридцатиметровое погружение в воду. Погружение, а не подъем. Благословенное облегчение. Падение в полуночную зону. Глубина тысяча метров, две тысячи. Мое тело сожмется, сомнется, стиснется. Капилляры полопаются один за другим. Три тысячи метров. А потом, осторожно, словно положенная невидимой рукой на матрас в неосвещенной комнате, я устроюсь на морском дне.

Глава 106

Корабельный гудок возвращает меня к реальности. Я могу достичь вершины. Я почти добралась. Я ни за что не засну и не упаду. Я могу победить, устранить ущерб, обеспечить родным некоторый комфорт, некоторую безопасность, заработанную самопожертвованием и служением.

Голос Джеммы звучит в ушах, когда я поднимаюсь выше. «Шаг за шагом. Просто продолжай в том же духе. Это всего лишь лестница, взбирайся по ней и не останавливайся. Не переживай сейчас, когда все закончится, тогда и будешь погружаться в мысли, как ты любишь это делать».

Конец близок. Еще семь ступенек. Я карабкаюсь, и мои дрожащие руки напоминают полузамороженные куски ветчины. Зубы громко клацают.

На мачте я замечаю ключ-карту от каюты. Последний ключ прикреплен карабином к верхушке лестницы. И тут ветер дует с такой силой, что разносится рев, словно от грома. Корабль кренится, я теряю равновесие и остаюсь висеть на руках высоко над палубой, а трап, кажется, вот-вот сломается.

Я умру здесь, в этом проклятом месте, где меня никто не видит, но все наблюдают.

Корабль снова кренится, и, не обладая ни мастерством, ни ловкостью, я врезаюсь спиной в лестницу и хватаюсь за нее изо всех сил, обвивая ногой, прижимаясь грудью, как будто это возлюбленный или потерявшийся ребенок.

Когда я добираюсь до вершины, мокрый снег грозит превратиться в снегопад. Я видела объективы камер, встроенных в конструкцию, мертвые глаза, мерцающие на перекладинах, но здесь словно просыпаюсь от лихорадочного сна. Спина мокрая, пульс учащенный, дыхание поверхностное.

Я нахожусь на самой высокой точке «Атлантики».

Зажав ключ-карту в зубах и вгрызаясь в пластик, я начинаю спуск. Часть меня, та, что испытывает искушение спрыгнуть со скалы или разбиться на машине, этот крошечный осколок безумия, спрятанный глубоко в нашем мозгу, готова ослабить хватку и соскользнуть вниз. Я маниакально улыбаюсь при мысли об этом.

Спускаюсь мимо радара, флюгера и огней и перехожу к последнему участку лестницы, упав с которого, возможно, – я не уверена, но возможно, – смогу выжить. Пусть это будет перелом таза, раздробленное бедро, но я доживу до конца этого отвратительного фарса.

Сделав последний шаг на палубу и внезапно ощутив себя самой прочной вещью в мире, похожей на базальтовую скалу, а не на плавучее дерево, я сжимаюсь в комок и плачу. Сквозь дождь, сквозь темноту раздаются голоса. Чьи-то руки на мне. Одеяла. Мою голову накрывают чужим пальто. Слова. Поцелуи. Кто-то зовет меня уйти из-под мокрого снега.

Папа, ты чувствовал это каждый раз, когда выигрывал? Каждый раз, когда проигрывал?

В комнате наблюдения все ликуют, но я начинаю замыкаться в себе. В глазах мутнеет, словно я смотрю через старую подзорную трубу, а в ушах шумит. Не могу говорить. Меня растирают. Снимают с меня мокрую одежду и заворачивают в одеяла, а Мишель водит руками вверх-вниз по моей спине, и я снова отчетливо различаю их голоса. Комната обретает четкость.

– Где она? – спрашиваю я.

– Что? – уточняет Мишель. – Кто?

Я оглядываюсь.

– Где Фрэнни?

Глава 107

В жизни бывают моменты, когда возникает ощущение, будто вот-вот произойдет что-то ужасное, но ты ничего не можешь сделать, чтобы это предотвратить.

Фрэнни нет в комнате.

Ее нигде нет.

Колени все еще дрожат после подъема, пока я бегу сквозь шторм по палубе и кричу: «Где ты?», но ветер уносит слова, как только они срываются с моих губ.

С правого борта налетают шквалистые порывы.

Луч фонарика Смита выхватывает перевернутые шезлонги и двери, выбитые барными стульями.

– Франсин? – зовет он. – Фрэнни?

С ней все будет в порядке. Джемма же справилась. Фрэнни просто захотела побыть одна, спрятавшись в коридоре или кают-компании.

Мишель показывает пальцем.

Я несусь по палубе к левому борту, поскальзываясь на мокром снегу, спотыкаясь.

– Фрэнни! Спускайся, пожалуйста. Все почти закончилось. Фрэнни, пожалуйста, милая!

Но она остается сидеть на перилах, свесив одну ногу за борт корабля.

Шторм на мгновение стихает.

Несколько секунд тишины.

Фрэнни смотрит на нас в ответ. Ее рыжие волосы завитками прилипли к коже. Лицо ничего не выражает.

– Ты правильно сделала, что назначила меня, – говорю я, подходя ближе. – Ты была права с самого начала, Фрэнни. У меня получилось, не так ли? Я в порядке. Возвращайся, ну же. Давай вместе согреемся и все обсудим.

Она медленно поворачивает голову.

Отводит от меня взгляд.

Фрэнни не падает и не соскальзывает. Она смещается в сторону.

У меня срывается голос. Мы бросаемся к перилам. Не могу разглядеть ее там, внизу. А потом она всплывает на поверхность, отплевывается, очень маленькая, и почти мгновенно исчезает под волной.

Корабль продолжает движение, оставляя ее позади.

– Спасательные жилеты и средства поддержания плавучести, – командует Мишель. – Давайте выбросим как можно больше спасательных жилетов.

Смит корчится на палубе, по-видимому, в шоке. Его грудь сотрясается, и он что-то бормочет.

– Он молится, – говорит Мишель. – Нужно бросить для нее спасательные жилеты. Она найдет их, потому что молодая и сильная. Но ты должна помочь.

Я встряхиваюсь, собираю спасательные жилеты и выбрасываю их в океан. Десятки штук.

– Спасатели найдут жилеты, – поясняет Мишель. – И тогда они найдут ее.

Глава 108

Есть такая печаль, когда забываешь, как говорить или двигаться.

Забываешь, как существовать.

В поисках Фрэнни мы светим фонариками, но их лучи слабые. Пытаемся выкрикивать ободряющие слова, но наши голоса тонут в бушующем ветре. Стараемся заметить ее в океане, но слишком темно, а корабль уже ушел далеко.

И снова я бессильна.

Кричу так яростно, что у меня пропадает голос.

Мы – заложники на дьявольском корабле. А теперь потеряна еще одна душа. Невинная. Кто-то может сказать, что Фрэнни покончила с собой, но я считаю, что жизнь у нее украли. Этот корабль, люди, установившие камеры, безликие руководители, которые наживаются на нас, – они убили Франсин, и я клянусь своей жизнью, что когда-нибудь заставлю их заплатить.

Мы трое выглядим как выжившие после стихийного бедствия, в котором хотели бы погибнуть.

Случившееся не обсуждаем, потому что о чем тут говорить?

На горизонте вспыхивает молния. Она раздваивается перед тем, как коснуться воды.

Тишина. Отсутствие каких-либо звуков. Затем грохот грома.

Переходим на нос корабля, но в такую погоду не можем развести огонь, поэтому Мишель, Смит и я удаляемся в двухуровневую каюту и там, в тишине, без разговоров и планирования, сооружаем что-то вроде крепости из одеял и пуховых перин. Без внешнего источника тепла, с металлическими конструкциями корабля, холодными как лед на ощупь, с остаточным теплом, которое давным-давно ушло в этот непримиримый океан, мы полагаемся на то тепло, которое у нас еще осталось. Слои одеял сохранят часть нашего зловонного жара. И если мы задохнемся во сне, что ж, возможно, это будет мирным избавлением. Прижимаемся друг к другу, как тогда, в машинном отделении, только уже без Франсин.

Смит кашляет. Звук такой, словно у него пневмония. Сколько еще существует способов покончить с нами на этом корабле?

Мы забрали четыре бутылки воды из каюты экипажа, воспользовавшись карточкой-ключом, которую я подобрала на верхней ступеньке трапа. Четыре бутылки воды и шестнадцать упаковок лапши быстрого приготовления. Рацион для четырех человек, а не трех.

Что творилось у нее в голове, когда она подходила к ограждению? Когда перелезала через него? Какую боль она испытывала? Ее терзала совесть из-за назначения меня на задание или она просто устала от непрекращающихся испытаний последних дней? Папа не выглядел особенно грустным за день до своей последней прогулки. Он казался умиротворенным, если уж на то пошло. Мы с мамой часами обсуждали, что должны были заметить признаки и успеть переубедить его.

Честно говоря, я не думаю, что были какие-то признаки.

Мишель спит, обхватив себя руками, а я не могу перестать видеть свою юную подругу каждый раз, когда закрываю глаза. Зернистый снимок Франсин, потерявшейся в море. Ее уносит все дальше и дальше. Вокруг тьма. Крошечная букашка в необъятном водоеме. Подобрали ли ее или она еще где-то там, ждет? Замерзла ли до такой степени, что сердце замедлилось, а затем остановилось, и она болтается на волнах в спасательном жилете или тонет с открытыми глазами, глядя на корпус корабля?

Смит лежит тихо и, по-моему, уснул.

Это засняли? Они не стали бы показывать ее прыжок. Они не могли выпустить в эфир что-то подобное.

Конечно, могли. Они хотели, чтобы это произошло. Возможно, даже задумали все для того, чтобы один из нас шагнул в забвение.

Каждый молча съел по пачке лапши, смешанной с холодной водой из бутылок, сырой, не разваренной, прежде чем завернуться в эти вонючие одеяла. Я до сих пор чувствую на языке привкус мучнистого бульона и лука.

Мишель просыпается, впадает в панику, зовет отца, дергает ногами, и я успокаиваю ее, чтобы она снова заснула.

И продолжаю сидеть в двухуровневом люксе «бриллиантового» класса на самом лучшем в мире океанском лайнере среднего размера, сжимая в руке записку, которую Фрэнни оставила в пластиковой бутылке из-под минеральной воды.

Прежде чем забраться под одеяло, я перечитываю записку в последний раз.

«Мама и папа, я люблю вас. Простите, что ничего не сказала. Я больше так не могу».

Глава 109

На следующее утро ветер стихает, но воздух по-прежнему холодный, а гребни волн – серебристо-белые.

У меня щемит сердце.

Расставленные в беспорядке кастрюли и миски полны дождевой воды, а еды у нас теперь больше, чем было за последние несколько дней, благодаря награде за испытание. И все же наш коллектив настроен на поражение. Мы успешно прошли все четыре испытания, но проиграли. Никто из нас не умер от голода или холода, но мы всё потеряли и все мы потеряны.

Дэниела и Фрэнни больше нет.

Они принесены в жертву этому кораблю.

Я заканчиваю сооружать импровизированный мемориал в память о Фрэнни, пока Мишель и Смит разводят огонь, укрывшись от ветра за волнорезом. Барных стульев и лежаков, которые можно сжечь, хватит еще на неделю или даже больше. А если разберем деревянные панели, двери и сцену в театре, то сможем обогреваться годами. Невидимые и в то же время видимые, растаскивающие этот гниющий корабль на щепки. Мы понимаем, что до этого не дойдет, потому что чувствуем приближение конца. Правозащитные организации ни за что не позволят этому продолжаться.

В глубине души я знаю, что сегодня все закончится.

Ее мемориал находится рядом с его. Мерцающие свечи на батарейках. Пассажирские билеты на рейс снабжены фотографиями и штрихкодами. Фрэнни хотела освободить своего отца от необходимости нанимать друзей и соседей в терпящий крах бизнес и дать ему возможность уйти на пенсию, чтобы провести некоторое время с женой и их друзьями. Она знала, что он болен, его организм ослаблен, и хотела подарить ему несколько легких лет. Я подумывала положить здесь записку Фрэнни вместе с фотографиями, солнечными очками в желтой оправе и блеском для губ, но так и не смогла заставить себя сделать это. Записка слишком личная. Спрячу ее в нашем люксе, и если мы когда-нибудь доберемся до берега, постараюсь передать родителям девушки.

Потерялась в море. Постоянно представляю, как ведущие новостей опишут этой фразой судьбу Фрэнни. Что-то вроде морского чистилища. Это не река и не озеро. Через неделю на галечном пляже не найдут раздутое тело. Это могучий Атлантический океан, и он заберет ее к себе.

Она потеряна.

Как и мы все.

Мы не обсуждаем напрямую, как скоро все закончится, но съедаем больше лапши быстрого приготовления, чем следовало бы в целях экономии. Я вглядываюсь в лица спутников, а они – в мое. Мы съели как минимум половину того, что можно было бы разделить на пять дней. Мы не объясняем друг другу, почему так поступили, потому что это не требуется.

Солнце пробивается сквозь облака, и пламя костра разгорается все выше, словно тянется навстречу лучам. Слияние света в холодном, нечестивом месте.