Бабах! Бабах!

Дверь распахнулась со второго удара.

Гиттенс первым влетел в квартиру. За ним — целая толпа.

— Полиция! Полиция! Полиция!

Я забежал чуть ли не последним. Передо мной была целая очередь.

Внутри царил хаос. Чтобы не сказать бардак.

По многокомнатной квартире бегали, размахивая оружием и дико вопя, то и дело сталкиваясь, то и дело опрокидывая мебель, напуганные собственным криком, вооруженные до зубов мужики.

— Полиция! Полиция! Полиция!

— Не двигаться! Всем лечь! Лежать!

Визг маленькой девочки.

Сама маленькая девочка.

Спецназовец хватает ее на руки, тащит прочь, в коридор, из квартиры.

Девочка орет благим матом.

— Не двигаться! Мать вашу, не двигаться! Покажи мне руки! Руки показать!

И оттуда же, сразу же за этим — ба-бах!

«Не волнуйтесь, сэр, не успеете оглянуться, как вы уже окочурились!»

«Ха-ха-ха!»

Керт и двое спецназовцев бегут в комнату, откуда раздался выстрел. Я за ними.

Это спальня. Односпальная кровать. Распятие над ней.

Два полицейских ползают по полу и что-то делают.

Еще вперед.

На полу человек. Над ним склонились полицейские.

Человек на полу — худой старик, негр лет семидесяти. На нем малиновая сорочка и белый воротничок проповедника.

Глаза закрыты.

Керт кричит:

— «Скорую помощь»!

Священник шевелится, перекатывается на бок. Хватает воздух ртом.

Керт разрывает его воротник. Не помогает, старик все равно задыхается.

— Отойдите! Всем отойти! Не путайтесь под ногами, козлы!

Мы рассыпаемся по стенам.

— Я в него не целился! Я его не убивал!

Это спецназовец. Лицо нашкодившего школьника. Под черной каской.

— Я приказал ему показать руки. Почему он не захотел показать руки? Я велел ему показать руки!

Я не вижу крови.

Однако старик больше не дышит.

Керт наклоняется, переворачивает священника на спину и начинает делать искусственное дыхание.

— Черт бы вас побрал! Черт бы вас побрал! — повторяет он каждый раз, отрываясь от рта старика и давя на его грудь.

— Ах ты Господи! — причитает Гиттенс. — Ах ты Господи!

Вбегает старая женщина. Она с визгом бросается на бездыханное тело.

Керт орет:

— Уберите бабу!

Двое ее оттаскивают.

Она стонет и, заламывая руки, смотрит, как Керт снова и снова вдувает жизнь в рот ее мужу. Без результата.

«Скорой помощи» нет и нет. Да и не могут они за пять минут приехать. Это Мишн-Флэтс. Здесь ничего быстро не делается. Даже «скорая помощь» здесь медленная.

Керт, раскрасневшийся, с выпученными глазами, продолжает делать искусственное дыхание.

В какой-то момент Келли просто оттаскивает его от трупа.

Все кончено.

Позже я узнаю — старенького священника звали Эйврил Уолкер.

Он был уже на пенсии, но продолжал совершать по воскресеньям службы в церкви Кэлвери Пентекостал на Мишн-авеню.

Постоянный защитник Брекстона был мертв. Хотя при штурме не получил ни единой царапины.

Причина смерти: инфаркт.

Или, как раньше говорили, разрыв сердца.

42

Нашкодившими детьми выглядели те девять-десять полицейских и спецназовцев, которые присутствовали при кончине священника.

Они и ошибку свою понимали, и то, что за нее придется кому-то заплатить.

Гиттенс сообщил по радио в участок о произошедшей трагедии.

Новость разлетелась по округе почти мгновенно. Когда мы выходили из дома, перед ним стояла плотная толпа — человек сто, не меньше. Приехали телевизионщики, нацелили на нас камеры и засыпали каждого вопросами.

Словом, пошло-поехало…

Вопросы были у всех, не только у журналистов. Вопросы у прокурора, у начальства спецназа.

Правда, что полицейские убили преподобного Уолкера?

На основе каких данных вы полагали, что Брекстон находится в доме номер сто одиннадцать на Олбанс-роуд?

Нужен ли был срочный арест в этом деле, арест любой ценой?

Насколько безупречна юридическая база ордера на арест?

Как действовала полиция — предварительно постучав в дверь или вломившись сразу, без предупреждения?

Кто произвел выстрел и почему?

Были и вопросы лично ко мне. Если от журналистов я сумел ускользнуть, то допроса в прокуратуре избежать не удалось.

Вопросы были крайне неприятные.

Почему вы, шериф Трумэн из Версаля, штат Мэн, принимали участие в аресте преступника в Бостоне?

Бостонские полицейские принуждали вас к каким-либо действиям, которые вы считали неправильными или неблаговидными?

Зачем вы так активно вмещались в это дело? Что-то кому-то хотели доказать?

И так далее, и так далее.

Я старался взвешивать каждое слово.

Нет, никто никакого давления на меня не оказывал и ни к чему меня не принуждал.

Да, мы предварительно постучались. («Хотя могли, черт возьми, и дольше подождать, прежде чем использовать таран!» — это добавлено про себя, и очень сердито.)

Да, я уверен, что все формальности были соблюдены и мы действовали правильно.

Я несколько раз нескольким людям повторил эти полуправды. Потом начал огрызаться: я это уже говорил тому-то и тому-то, это есть в протоколе того-то и того-то.

Один «доброхот» из прокуратуры заверил меня: не бойтесь, рассказывайте честно — не вас мы намерены вые… и высушить за это прискорбное событие.

Совершенно ясно: кого-то они все же намерены вые… и высушить, дабы умиротворить публику, возмущенную смертью Уолкера — негра! старика! священника!

И что бы они мне сейчас ни пели, в итоге самым лучшим кандидатом для вышеуказанной процедуры является человек со стороны — лох из зачуханного Версаля, штат Мэн.

Поэтому, отвечая, я взвешивал не только каждое слово, каждый слог взвешивал!

Один вопрос меня внутренне очень смутил: «Если бы представилась возможность повторить рейд, вы бы сделали то же самое и в той же последовательности?» То есть окольным путем меня спрашивали: ощущаете ли вы свою вину или вину кого-нибудь другого?

Разумеется, я ответил, как положено: я сделал бы то же самое и в той же последовательности и считаю, что другие действовали безупречно. Виновата нелепая случайность.

Однако про себя я думал иначе.

В том, что произошло, виноват убийца Данцигера!

Из-за него рейд, из-за него умер священник, из-за него эти вопросы, из-за него в полиции полетит чья-то голова…

Я вдруг нутром понял, как был прав Данцигер, говоря Кэролайн Келли: «Я испытываю непреодолимое отвращение к обвиняемому — не потому, что он совершил большее или меньшее преступление, а потому, что он привел в движение всю эту безжалостную машину Закона. Он вынудил нас включить юридическую мясорубку, И мне отвратительно, что я — винтик в этой мясорубке».

Когда сумбурная тягомотина с допросами закончилась, я, совершенно измотанный, поплелся в гостиницу. Упал на постель и мгновенно заснул — как в черный омут провалился.

* * *

Посреди ночи я вдруг ощутил, что я в комнате не один, и проснулся. Или проснулся — и ощутил, что я в комнате не один.

Так или иначе, я услышал знакомый шорох открываемой кобуры.

Кто-то открыл мою кобуру. Кто-то вынул мой пистолет.

Я только-только хотел приподняться, как в лоб уперлось что-то твердое и прижало мою голову к подушке.

Я открыл глаза. Прямо передо мной чужая рука. За ней огромный мужской силуэт.

— А я тебе доверял, срань поганая! — прозвучал тихий спокойный голос Брекстона из дальнего конца комнаты.

Стоя боком у окна и сложив руки на груди, Брекстон смотрел на улицу.

Я прошептал:

— Не надо, не надо!

Потом громче:

— Не стреляйте!

Дуло пистолета по-прежнему упиралось мне в лоб.

— Я думал, мы с тобой друзья, — сказал Брекстон.

— Друзья, — поспешил заверить я. — Конечно, мы друзья.

— Значит, вот как ты с друзьями поступаешь? Убил преподобного Уолкера. Вы, копы поганые, убили невинного прекрасного старика. За что?

— Мы его не убивали. У него случился инфаркт. Он умер сам по себе. Мы к нему и не прикоснулись.

— Ворвались в квартиру… Банда психов! Там была девочка. Ты ее видел?

— Да.

— Где она?

— Кто-то сразу схватил ее и вынес из квартиры.

— Это моя дочь.

Дуло пистолета переместилось на мой правый висок. Очевидно, приятелю Брекстона так было удобнее. Диалог затягивался.

— Я попробую найти ее, — сказал я. — Да, я попробую вернуть девочку тебе.

Брекстон презрительно фыркнул.

— Как зовут твою дочь? — спросил я, лихорадочно цепляясь за возможность выйти живым из этой ситуации.

— Темэрра.

— Куда мне ее доставить?

— Ее бабушке. Я тебе адрес напишу.

— Хорошо, я постараюсь.

— Ты уж очень постарайся!

Брекстон помолчал, затем сказал своему приятелю:

— Дай ему подняться. Только ты, собаченыш, не делай резких движений.

Верзила с пистолетом отошел от кровати на пару шагов.

Я медленно сел.

Брекстон по-прежнему в той же позе стоял у окна. Его косичка чернела на фоне неба.

Я потянулся за штанами. Верзила грозно поднял пистолет.

— Эй-эй! — тихо запротестовал я. — Дайте мне хоть штаны надеть!

Верзила снял со стула мои джинсы, обыскал их и швырнул мне.

— Спасибо.

Брекстон резко повернулся.

— Да, видок у тебя из окна неплохой.

— Жаль только времени у меня не было им насладиться.

— Времени у тебя и теперь не будет. Моя дочка должна быть у бабушки сегодня к вечеру, не позже. Приют или другая какая ерунда — это исключено. Так что вся ответственность на тебе.

— Возможно, ее уже отвезли к бабушке. Зачем полицейским четырехлетняя девочка? Только обуза.

— Ей шесть. И у бабушки ее нет.

— Хорошо, я сделаю все возможное.

— Как насчет Фазуло и Рауля? Ты выяснил, что я тебе велел?

— Как я мог выяснить? Смеешься?! Ничего я не выяснил.

— Чем же ты занимался все это время?

Натянув джинсы, я почувствовал себя увереннее и мог взглянуть Брекстону прямо в лицо.

— Чем я занимался? Да тебя искал! Вся бостонская полиция на ушах, тебя ищут! У них ордер на твой арест.

— С какой стати меня арестовывать? Я ничего не сделал.

— Ордер в связи с убийством Данцигера. У них есть свидетель против тебя. Якобы ты ему признался.

— Кто?

— Это я сказать не имею права.

— Стало быть, ты один из них. Послушай, собаченыш, я не знаю, что полиция затевает, но я не убивал прокурора. И никому никаких признаний по этому поводу не делал. Тебе скармливают дерьмо. Где улики?

— Улики есть, Харолд. И свидетель — важнейшая улика.

— Опять они родили свидетеля! Что, снова Рауль? Ты его видел, этого свидетеля?

— Да, видел.

— И он непридуманный?

— Непридуманный. И явно говорит правду. Так что ордер прочно обоснован — комар носа не подточит!

Брекстон покачал головой и снова отвернулся от меня к окну.

— Раз ордерок такой прочный — давай, арестовывай меня.

— Как скажешь. Харолд Брекстон, вы арестованы. И ты — тоже, — сказал я, кивая верзиле, который отошел к двери и держал меня на мушке оттуда. — Если вы добровольно сложите оружие, вам это зачтется как явка с повинной.

Верзила не улыбнулся. Спина Брекстона тоже не выказала никакой реакции.

— Что ж, на нет и суда нет, — произнес я.

— Ты, придурок, должен быть на шаг впереди полиции, — задумчиво произнес Брекстон. — А ты х… груши околачиваешь!

— Харолд, как я могу вести расследование, если ты мне ничего толком не рассказал? Мне не за что зацепиться!

— Повторяю, ниточка тянется от Фазуло.

— При чем тут Фазуло? Какое он имеет отношение ко всему происходящему?

— Точно мне неизвестно.

— Ах, ему точно неизвестно! Ты давишь на меня — дескать, землю рой, а сам — точно неизвестно. Если ты ни хрена не знаешь, почему ты вообразил, что Фазуло как-то связан со всей этой кашей?

— Это мой секрет.

— Нет, Харолд, так не пойдет! Ты мне ничего толком не говоришь. Только в секреты играешь. Так мы никуда не продвинемся!

Верзила у двери громыхнул:

— Ну ты, язык-то не распускай!

Я внутренне давно ободрился. Они меня не убьют. По крайней мере сегодня. Я им нужен — дочку Брекстону вернуть. Ощущение — как в момент, когда замечаешь, что рычащий на тебя бультерьер сидит на солидной цепи.

Вдохновленный сознанием безопасности, я огрызнулся:

— Сам язык придержи!

Верзила без команды босса не стал со мной связываться.

— Данцигер все вычислил, — сказал Брекстон. — Он и про Фазуло узнал, и про Рауля, и про Траделла. Он все концы связал.

— Харолд, не валяй дурака, вываливай мне все, что знаешь. Иначе я как слепой котенок!

— Ничего я тебе вывалить не могу. Сам ничего не знаю. Да, ничего не знаю! Оттого и прошу тебя заняться следствием всерьез.

— Снова-здорово! Как же ты ничего не знаешь, если говоришь: Данцигер это, и это, и это выяснил. Тебе-то откуда известно, какие концы он связал и почему?

— Этого я тебе сказать не могу.

Я сердито вздохнул.

— У меня свои источники, — продолжил Брекстон. — Я обязан быть в курсе кое-каких вещей.

— Значит, ты был в курсе того, над чем работал Бобби Данцигер в момент, когда его убили?

— Точно.

— Я тебе не верю.

— А плевал я, веришь ты или не веришь!

— Харолд, что ты делал у нас в Мэне? В Версале по крайней мере один человек видел тебя и готов подтвердить это под присягой. Ты приехал в белом «лексусе».

— Об этом я говорить не желаю.

— Но ты ведь был в Версале?

— Хочешь мне мои права зачитать?

— Ах ты Господи, — вздохнул я. — Принесите мне стакан воды. Во рту пересохло.

Брекстон велел своему телохранителю принести. Тот заартачился:

— Я этому козлу не гостиничный бой!

— Принеси парню воды, — повторил Брекстон.

Верзила подчинился, пошел в ванную комнату и принес стакан воды.

— Сиди пока, — сказал Брекстон. — А ты поставь стакан на стол, вон туда, и отойди к двери. Давай, шериф, пей свою воду.

Я был готов к продолжению разговора.

— Харолд, даже если я куплюсь на то, что Фазуло имеет какое-то отношение к происходящему, без доказательств я как без рук. Тебя хотят засадить за убийство двух слуг закона — полицейского и прокурора.

— Я слуг закона никогда не убивал.

— Брось прикидываться.

— Я тебе точно говорю — легавых я никогда не убивал. Никогда.

— А кто же убил Арчи Траделла?

— С какой стати мне его было убивать? Я его лично не знал. Фамилию только в суде услышал.

— Тебя застукали в квартире за красной дверью. Чтобы выиграть время, ты выстрелил. Вот тебе и причина убить неизвестного тебе полицейского.

— Ты всерьез думаешь, что я такой придурок и мог попасть в ловушку?

— Это была твоя квартира. И ты был в ловушке.

— Меня в квартире не было. Я, естественно, заранее знал, что копы устраивают рейд.

— Что-о?

— Я знал, когда явятся эти говнюки.

В его голосе звучал легкий оттенок гордости. Но очень легкий. Было ясно, что быть в курсе внутренней полицейской жизни для него давнее и привычное дело.

— Говорю тебе: у меня свои источники, — продолжал Брекстон. — Без этого мне никак нельзя. Про то, что копы затевают, я всегда должен вовремя узнавать.

— Стало быть, кто-то в полиции — твой стукач?

— Думай что хочешь.

— Нет, ты мне скажи, какая сорока тебе все на хвосте приносит?

— Остынь, дружище. Я ничего разъяснять не намерен.

— Ну ты жук!

— Одно скажу. В полиции хватало ребят, которые не горели доводить дело до суда. Им бы самим боком вышло!

— И кто же, по-твоему, убил Траделла?

— Какой-нибудь придурок. Уж я не знаю, какого козла занесло в ту квартиру, когда всем было известно, что вот-вот нагрянут копы!

— Но ты тем придурком не был. Сто процентов?

— Сто процентов.

Мы несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Каждый пытался вычислить, насколько он может доверять другому. И похоже, каждый пришел к выводу: доверять нет никакого резона.

— Если я сейчас уйду и тебя вот так оставлю, — сказал Брекстон, — ты, конечно, побежишь за мной — арестовывать. Так?

— Так.

— Даром что знаешь — ордером на мой арест можно подтереться?

— Я ничего не знаю. В моих глазах ордер законный.

— Но дочку-то мою ты вернешь?

— Сделаю все, что в моих силах.

Брекстон вздохнул.

— Ладно, придется тебе поверить. Извини, собаченыш, не принимай это как личную обиду, но придется тебя немножко притормозить. А то ты очень прыткий.

Брекстон вынул из кармана взятые из моих вещей наручники, посадил меня на стул и сковал мне руки за спиной, предварительно пропустив цепь через дыру в спинке стула.

— Зря ты в эти игры играешь, — сказал я. — Как я твою дочку буду искать?

— День впереди длинный. До рассвета, думаю, это тебя задержит. А потом торопись.

Выходя из комнаты, Брекстон повернулся и, не произнеся ни слова, сделал странный жест в мою сторону — выставив вперед два указательных пальца, как бы выстрелил в меня сразу из двух револьверов.

Толковать это можно было по-разному.

Я на тебя рассчитываю, дружище.

Или: не побережешься, козел, я тебя урою!

43

Брекстон рассчитал правильно: я не стал звать на помощь.

Но что я провожусь с наручниками до рассвета, тут он ошибся.

Я освободился более или менее скоро. Возможно, через полчаса.

Ключ от наручников лежал в кармане куртки, а куртка висела в закрытом шкафу. Вот и представьте, какой цирк я устроил в своем гостиничном номере. Попробуйте-ка открыть дверцу шкафа и вынуть ключ из кармана куртки, когда ваши руки за спиной и к ним подвешен достаточно тяжелый металлический стул.

К моему удивлению, ночь только начиналась — без четверти час.

Я взял трубку — позвонить Кэролайн насчет дочки Брекстона. Всего лишь сутки назад Кэролайн Келли без особого труда поверила в то, что именно я убил Роберта Данцигера. Ее слова до сих пор горели в моей памяти.

«Послушай, неужели ты мне не веришь? Неужели ты мне не доверяешь?!»

«Бен, я тебя практически не знаю. Мы знакомы без году неделя».

Разумеется, трудно упрекать ее в недоверии. Она обвинитель, я подозреваемый. И она действительно меня толком не знала. Мы и впрямь знакомы без году неделя. Не было никакого резона безоглядно мне доверять. На ее месте я проявил бы такую же осмотрительность. И все-таки, все-таки…

Сколько бы горечи во мне ни сидело по поводу «предательства» Кэролайн Келли, прошел тот момент, когда я мог просто выбросить виновницу моего разочарования из головы — наплюй и забудь! Нет, одного разума уже недостаточно. Надо из сердца выбрасывать, а это сложнее. К тому же современной науке понятие «сердце» чуждо…

Словом, я колебался секунд пять, не больше. Затем позвонил Кэролайн и разбудил ее.

Про пистолет, приставленный ко лбу, я сообщать не стал. Но и остального было достаточно, чтобы она разом проснулась.

— Брекстон вторгся к тебе! Какой мерзавец!

— Слушай, Кэролайн, не делай из мухи слона. Я устал как не знаю кто. Завтра, если угодно, напишу рапорт насчет этого случая. А пока что меня интересует только дочка Брекстона. Ее надо вернуть бабушке.

— Ты совсем рехнулся! Не делай из мухи слона! Тебя каждую ночь посещают уголовники?

Я промолчал.

— Бен, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь? У тебя какой-то рассеянный голос.

— Хорошо я себя чувствую, только спать зверски хочу. Что-то вокруг происходит, да я не могу врубиться, что именно. А насчет девочки обещаешь?

— Бен, я еду к тебе.

— Нет, не вздумай!

— Тебя по ночам разрешено посещать только Харолду Брекстону?

— Кэролайн, ради всего святого! Я устал как собака и сейчас просто не могу выдержать — писать рапорт, видеть, как два десятка копов топчутся в моей комнате и ищут сами не знают что!.. Утром я тебе все подробно изложу, даже в официальной форме, если ты будешь настаивать.

— Бен, я никому ничего не скажу. Просто приеду к тебе.

Мне очень хотелось повидаться с Кэролайн. Очень. Но только не теперь. Мне необходимо было разобраться в своих мыслях и чувствах.

— Кэролайн, послушай… Нам с тобой действительно нужно поговорить. Я имею в виду, серьезно поговорить. Однако не сейчас. У меня сейчас нет нужной энергии для большого разговора.

— Я просто хочу собственными глазами убедиться, что с тобой все в порядке.

— Понимаю. Но… только не принимай это как обиду… с тобой слишком сложно. А к данному моменту я так нахлебался сложностей, что еще одна — и совсем сломаюсь! Дай мне прийти в себя, снова обрести вкус к сложности…

Пауза на другом конце провода. Долгая пауза. Наконец:

— Никакая я не сложная. Я только непростая… Хватит препираться. Я еду к тебе — увижу, что ты о\'кей, и тут же исчезну.

— Кэролайн, ты глухая?

— Глухая. Я у тебя не разрешения приехать спрашиваю; я тебе сообщаю, что я еду. Можешь считать меня сукой или еще кем, но другой я не стану.

— Я про суку ничего не говорил…

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да, чтобы суд запретил Кэролайн Келли приближаться ко мне на расстояние километра в течение ближайших восьми часов! Можешь сделать мне такую бумагу?

Кэролайн рассмеялась.

— И потом, Кэролайн, я сейчас совершенно не в настроении… Ты понимаешь, о чем я…

— Ах вот вы про что, шериф Трумэн! Торжественно обещаю: я не воспользуюсь вашим растерзанным душевным состоянием и не изнасилую вас!

— Вот это я имел в виду, когда говорил, что с тобой сложно!

— Извини, я просто пошутила. Подразнить хотела.