– За нас! – воскликнула она, и мы чокнулись.
Должен с сожалением сказать, что Фолио Клуб — не более как скопище скудоумия. Считаю также, что члены его столь же уродливы, сколь глупы. Полагаю, что они твердо решили уничтожить Литературу, ниспровергнуть Прессу и свергнуть Правительство Имен Собственных и Местоимений. Таково мое личное мнение, которое я сейчас осмеливаюсь огласить.
– Да свидание прошло хуже некуда.
– Бог ты мой, опять?! Погоди-ка, ты же сегодня должна была встретиться с мальчиком-«бабой», если я ничего не путаю!
Где-то на задворках моего затуманенного сознания вдруг вспыхнула догадка, что он, кажется, напрочь забыл о моем свидании.
А между тем, когда я, всего какую-нибудь неделю назад, вступал в это дьявольское объединение, никто не испытывал к нему более глубокого восхищения и уважения, чем я. Отчего в моих чувствах произошла перемена, станет вполне ясно из дальнейшего. Одновременно я намерен реабилитировать собственную личность и достоинство Литературы. Обратившись к протоколам, я установил, что Фолио Клуб был основан как таковой — дня — месяца — года. Я люблю начинать с начала и питаю особое пристрастие к датам. Согласно одному из пунктов принятого в ту пору Устава, членами Клуба могли быть только лица образованные и остроумные; а признанной целью их союза было «просвещение общества и собственное развлечение». Ради этой последней цели на дому одного из членов клуба ежемесячно проводится собрание, куда каждый обязан принести сочиненный им самим Короткий Рассказ в Прозе. Каждое такое сочинение читается автором перед собравшимися за стаканом вина, после обеда. Все, разумеется, соперничают друг с другом, тем более что автор «Лучшего Рассказа» становится pro tern[2] Председателем клуба; должность эта весьма почетна, почти не сопряжена с расходами и сохраняется за занимающим ее лицом, пока его не вытеснит еще лучший рассказчик. И наоборот, автор рассказа, признанного худшим, обязан оплатить обед и вино на следующем очередном собрании общества. Это оказалось отличным способом привлекать время от времени новых членов вместо какого-нибудь несчастливца, который, проиграв такое угощение два-три раза подряд, натурально отказывался и от «высокой чести» и от членства. Число членов Клуба не должно превышать одиннадцати. На это имеется ряд основательных причин, которые нет надобности излагать, но о которых догадается всякий мыслящий человек. Одна из них состоит в том, что первого апреля, в год триста пятидесятый перед Потопом, на солнце, как говорят, было ровно одиннадцать пятен. Читатель заметит, что в этом кратком очерке истории Общества я не даю воли своему негодованию и пишу с редким беспристрастием и терпимостью. Для expose[3], которое я намерен сделать, достаточно привести протокол собрания Клуба от прошлого вторника, когда я дебютировал в качестве члена этого общества, будучи избран вместо достопочтенного Огастеса Зачерктона, вышедшего из его состава.
– Да-да, именно с ним. Мы ходили в кино.
– И что случилось? Почему ты его сюда не привела?
В пять часов пополудни я, как было условлено, явился к мистеру Руж-э-Нуар, почитателю леди Морган[4], признанному в предыдущем месяце автором худшего рассказа. Я застал собравшихся уже в столовой и должен признать, что яркий огонь камина, комфортабельная обстановка комнаты и отлично сервированный стол, равно как и достаточная уверенность в своих способностях, настроили меня весьма приятно. Я был встречен с большим радушием и пообедал, крайне довольный вступлением в общество столь знающих людей.
Я медленно выдохнула, заново переживая события сегодняшнего дня, судорожно пролистывая их в памяти, точно очень плохой комикс.
Членами его были большей частью очень примечательные личности. Это был прежде всего мистер Щелк, председатель, чрезвычайно худой человек с крючковатым носом, бывший сотрудник «Обозрения для глупцов».
– Он пришел на свидание с родителями… – сообщила я, ожидая вспышки громкого хохота.
Но Гай не рассмеялся. Только встревоженно на меня посмотрел:
Был там также мистер Конволвулус Гондола, молодой человек, объездивший много стран.
– Что?! Серьезно? А у него… ну… с головой все в порядке?
Был Де Рерум Натура, эсквайр, носивший какие-то необыкновенные зеленые очки.
Был очень маленький человечек в черном сюртуке, с черными глазами.
Я изумленно распахнула рот и закрыла его, наверное, недостаточно быстро, чтобы этот жест показался хоть сколько-нибудь милым.
Был мистер Соломон Гольфштрем, удивительно похожий на рыбу.
– Если честно… не уверена.
Был мистер Оррибиле Дикту, с белыми ресницами и дипломом Геттингенского университета.
– Ох, бедняга, – сочувственно сказал Гай, а потом добавил, немного помолчав: – У меня был один такой приятель. Еще когда я в школе учился… – Он задумался. – В то время он писал для нашей группы просто потрясающие тексты, уж поверь мне. Но крыша у него поехала знатно. В конце концов он перебрался куда-то – кажется, к морю – и больше здесь не живет.
Был мистер Блэквуд Блэквуд[5], написавший ряд статей для иностранных журналов.
Я улыбнулась Гаю. Рост у нас был одинаковый, и теперь наши лица оказались вровень. В тот миг я даже не думала о том, хорошо ли пахнет у меня изо рта. Хотя впоследствии ужасно об этом переживала.
– Спасибо тебе, – сказала я.
Был хозяин дома, мистер Руж-э-Нуар, поклонник леди Морган.
Он откинул челку со лба и нахмурился:
Был некий толстый джентльмен, восхищавшийся Вальтером Скоттом.
– За что?
– За то, что не стал смеяться.
Был еще Хронологос Хронолог, почитатель Хорейса Смита[6], обладатель большого носа, побывавшего в Малой Азии.
– А что тут смешного-то?
Когда убрали со стола, мистер Щелк сказал, обращаясь ко мне: «Полагаю, сэр, что едва ли есть надобность знакомить вас с правилами Клуба. Вам, я думаю, известно, что мы стремимся просвещать общество и развлекать самих себя. Сегодня, однако, мы ставим себе лишь эту вторую цель и ждем, чтобы и вы внесли свой вклад. А сейчас я приступлю к делу». Тут мистер Щелк, отставив от себя бутылку, достал рукопись и прочел следующее:
– Всех остальных почему-то ужасно развеселила эта история.
– Эвелин, поверь, кругом одни идиоты.
– Очень сочувствую твоему другу, – сказала я, гадая, а не лежал ли он в той же психушке, что и я, хотя то время почти полностью стерлось из моей памяти. Я сознательно вытеснила из нее все события тех дней.
– Да что уж там, всякое бывает…
Мне вдруг захотелось его поцеловать. Это желание возникло совершенно внезапно и захватило меня с головой. Оно было безумным и удивительно сильным – никогда в жизни мне еще ничего так сильно не хотелось… Ни в какое сравнение с ним не шли даже позывы постоянно мыть руки, не есть, проверять сроки годности на продуктах, закрывать окно перед сном, чтобы полностью контролировать воздушный поток в ночное время. Я затаила дыхание.
Pestis eram vivus — moriens tua mors ero.
– Эви? Ты как? Опять тошнит?
Я заставила себя заглянуть ему в глаза, чего еще никогда в жизни не делала. Они были поразительно голубыми – и как я раньше этого не замечала? Гай ответил мне внимательным взглядом, от которого все внутри замерло, а потом вдруг затрепетало. Сердце в панике заколотилось о ребра, точно желая поскорее сбежать из тела и куда-нибудь спрятаться. Никогда в жизни на меня еще так не смотрели. И хотя я совершенно ничего не понимала в поцелуях, я чувствовала, что Гай тоже хочет меня поцеловать. Я чувствовала, как это желание притягивает нас друг к другу. Гай подался вперед. Потом смущенно застыл и облизнулся.
Martin Luther[7]
В голове у меня не было ни единой дурной мысли. Вот он ближе. И еще ближе! И вот уже его щетина едва заметно щекочет мне кожу. Вдруг музыка снова стала громче.
Мартин Лютер
– Эви?! – крикнул кто-то.
Гай отпрянул от меня. Я нахмурилась и повернулась на голос. В дверях стояли Джоэл и Джейн. Они держали под руки обмякшую Эмбер. Она напоминала тряпичную куклу, над которой кто-то жестоко поиздевался: голова повисла, колени беспомощно подгибаются.
– Помоги нам довести ее до дома, а?
Глава восемнадцатая
ПРОСНУВШИСЬ, Я ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ познала все «радости» похмелья.
Ужас и рок преследовали человека извечно. Зачем же в таком случае уточнять, когда именно сбылось то пророчество, к которому я обращаюсь? Достаточно будет сказать, что в ту пору, о которой пойдет речь, в самых недрах Венгрии еще жива и крепка была вера в откровения и таинства учения о переселении душ. О самих этих откровениях и таинствах, заслуживают ли они доверия или ложны, умолчу. Полагаю, однако, что недоверчивость наша (как говаривал Лабрюйер[8] обо всех наших несчастьях вместе взятых) в значительной мере «vient de ne pouvoir etre seule»[9]. Учение о метемпсихозе решительно поддерживает Мерсье [10] в «L\'an deux mille quatre cents quarante», а И. Дизраэли говорит, что «нет ни одной другой системы[11], столь же простой и восприятию которой наше сознание противилось бы так же слабо». Говорят, что ревностным поборником идеи метемпсихоза был и полковник Итен Аллен[12], один из «ребят с Зеленой горы».
– Ай… – простонала я вслух. Это короткое слово лучше всего выражало все мои чувства в тот миг. Я прижала ладонь ко лбу. Голова так и раскалывалась от боли. – Ай-ай-ай-ай-ай…
Но в некоторых своих представлениях венгерская мистика придерживалась крайностей, почти уже абсурдных. Они, венгры, весьма существенно отличались от своих властителей с Востока. И они, например, утверждали: «Душа» — (привожу дословно сказанное одним умнейшим и очень глубоким парижанином) — «ne demeure qu\'une seule fois dans un corps sensible: au reste — un cheval, un chien, un homme meme, n\'est que la ressemblance peu tangible de ces animaux».[13]
Стоп, а где я вообще? Я огляделась, но стоило голове повернуться, как она заныла с новой силой. Оказалось, что я у себя в спальне и лежу поверх заправленной кровати. Я окинула себя взглядом. На мне по-прежнему была одежда со вчерашней вечеринки. Я что, и впрямь отрубилась? Как же я добралась домой? Что вчера было? И… Ай-ай-ай-ай-ай. Я откинулась на подушку (с очередным «ай!») и постаралась припомнить вчерашний вечер.
Распря между домами Берлифитцингов и Метценгерштейнов исчисляла свою давность веками. Никогда еще два рода столь же именитых не враждовали так люто и непримиримо. Первопричину этой вражды искать, кажется, следовало в словах одного древнего прорицания: «Страшен будет закат высокого имени, когда, подобно всаднику над конем, смертность Метценгерштей-на восторжествует над бессмертием Берлифитцинга».
Итак, шоты. Я пила их один за другим… И Эмбер тоже. А еще, что самое мерзкое, все хохотали над Оли. Бедняжка Оли! Боже, какая я сволочь… А вдруг об этом узнает весь колледж? Оли точно поймет, кто растрепал всем его тайну. Какой кошмар. Где вообще были мои мозги?! Где была Лотти? Кажется, кто-то с кем-то поссорился? Я смутно припомнила какую-то ссору. А потом… ничего. Пустота. Мрак. Неизвестность. Я прикусила губу. Меня охватил страх. Еще никогда мне не доводилось забывать целые куски своей жизни – хотя в прошлом, конечно, было несколько зияющих ран, которые очень хотелось бы стереть из памяти. Я начала щупать одежду в поисках телефона и нашла его прямо под собой (какое счастье!).
Одно сообщение. От Эмбер. Получено сегодня, в шесть часов утра:
Конечно, сами по себе слова эти маловразумительны, если не бессмысленны вообще. Но ведь событиям столь же бурным случалось разыгрываться, и притом еще на нашей памяти, и от причин, куда более ничтожных. Кроме же всего прочего смежность имений порождала раздоры, отражавшиеся и на государственной политике. Более того, близкие соседи редко бывают друзьями, а обитатели замка Берлифитцинг могли с бойниц своей твердыни смотреть прямо в окна дворца Метценгерштейн. Подобное же лицезрение неслыханной у обычных феодалов роскоши меньше всего могло способствовать умиротворению менее родовитых и менее богатых Берлифитцингов. Стоит ли удивляться, что при всей нелепости старого предсказания, из-за него все же разгорелась неугасимая вражда между двумя родами, и без того всячески подстрекаемыми застарелым соперничеством и ненавистью. Пророчество это, если принимать его хоть сколько-нибудь всерьез, казалось залогом конечного торжества дома и так более могущественного, и, само собой, при мысли о нем слабейший и менее влиятельный бесновался все более злобно.
ЭВИ! ЧТО СЛУЧИЛОСЬ??? Я ПРОСНУЛАСЬ ВСЯ В БЛЕВОТИНЕ И В ФУТБОЛКЕ ДЖОЭЛА С ЛОГОТИПОМ КАКОЙ-ТО РОК-ГРУППЫ!
Джоэл… В памяти всколыхнулось смутное воспоминание. Эмбер. Мы с Джоэлом и Джейн довели ее до дома. Точнее, они ее тащили, а я… пела? Я и впрямь пела?! В голове вспыхнуло еще одно воспоминание: как мы с Джейн раздеваем Эмбер у нее в спальне. Она вся перепачкалась в рвоте, поэтому Джоэл даже одолжил ей свою футболку – в темноте мы так и не смогли отыскать в комнате ее вещи. Это я запомнила совершенно четко – уж очень меня поразил вид обнаженного Джоэла.
Вильгельм, граф Берлифитцинг, при всей его высокородности, был к тому времени, о котором идет наш рассказ, немощным, совершенно впавшим в детство старцем, не примечательным ровно ничем, кроме безудержной, закоснелой ненависти к каждому из враждебного семейства, да разве тем еще, что был столь завзятым лошадником и так помешан на охоте, что при всей его дряхлости, преклонном возрасте и старческом слабоумии у него, бывало, что ни день, то снова лов.
А что еще было? И почему у меня такое чувство, будто всю влагу изо рта точно пылесосом высосали? Дверь в спальню распахнулась, и я зажмурилась от яркого света, словно перепуганный вампир. Только не мама, только не мама, только не мама… К счастью, это оказалась Роуз! Да еще со стаканом воды!
– Утро доброе, кутила! Ты как, жива? – удивительно жизнерадостно поинтересовалась она.
Фредерик же, барон Метценгерштейн, еще даже не достиг совершеннолетия. Отец его, министр Г., умер совсем молодым. Мать, леди Мари, ненадолго пережила супруга. Фредерику в ту пору шел восемнадцатый год[14]. В городах восемнадцать лет — еще не возраст; но в дремучей глуши, в таких царственных дебрях, как их старое княжество, каждый взмах маятника куда полновесней.
– Надеюсь, это ты мне несешь! – заметила я, не сводя жадных глаз со стакана с водой.
– Ну а кому еще! Если хочешь, могу и за тостами сбегать!
– Я тебя очень люблю! Я это когда-нибудь говорила?
В силу особых условий, оговоренных в духовной отцом, юный барон вступал во владение всем своим несметным богатством сразу же после кончины последнего. До него мало кому из венгерской знати доставались такие угодья. Замкам его не было счета. Но все их затмевал своей роскошью и грандиозностью размеров дворец Метценгерштейн. Угодья его были немерены, и одна только граница дворцового парка тянулась целых пятьдесят миль, прежде чем замкнуться.
Она протянула мне стакан, и я осушила его за один присест, думая о том, что мне нужно еще по меньшей мере с дюжину таких, а еще машину времени, чтобы вернуться во вчерашний день и отказать себе в последних двух шотах.
– Спасибо, – со стоном отозвалась я и протянула Роуз стакан, а потом откинулась на подушку.
Кровь болезненно стучала в висках. Роуз улыбнулась и села на краешек постели.
После вступления во владение таким баснословным состоянием господина столь юного и личности столь заметной недолго пришлось гадать насчет того, как он проявит себя. И верно, не прошло и трех дней, как наследник переиродил самого царя Ирода[15] и положительно посрамил расчеты самых загрубелых из своих видавших виды холопов. Гнусные бесчинства, ужасающее вероломство, неслыханные расправы очень скоро убедили его трепещущих вассалов, что никаким раболепством его не умилостивишь, а совести от него и не жди, и, стало быть, не может быть ни малейшей уверенности, что не попадешь в безжалостные когти местного Калигулы[16]. На четвертую ночь запылали конюшни в замке Берлифитцинг, и стоустая молва по всей округе прибавила к страшному и без того списку преступлений и бесчинств барона еще и поджог.
– Рассказывай, что вчера было.
– Я перепила, – со стоном ответила я.
– Ну, это-то ясно. Ты даже ключом в замок попасть не могла. Пришлось спускаться и открывать тебе дверь – недаром же ты меня разбудила африканскими завываниями из «Круга жизни»![24]
Но пока длился переполох, поднятый этим несчастьем, сам юный вельможа сидел, видимо весь уйдя в свои думы, в огромном, пустынном верхнем зале дворца Метценгерштейн. Бесценные, хотя и выцветшие от времени гобелены, хмуро смотревшие со стен, запечатлели темные, величественные лики доброй тысячи славных предков. Здесь прелаты в горностаевых мантиях и епископских митрах по-родственному держали совет с всесильным временщиком и сувереном о том, как не давать воли очередному королю, или именем папского всемогущества отражали скипетр сатанинской власти. Там высокие темные фигуры князей Метценгерштейн на могучих боевых конях, скачущих по телам поверженных врагов, нагоняли своей злобной выразительностью страх на человека с самыми крепкими нервами; а здесь обольстительные фигуры дам невозвратных дней лебедями проплывали в хороводе какого-то неземного танца, и его напев, казалось, так и звучит в ушах.
Я стала старательно выискивать в памяти хоть какое то напоминание о случившемся… но тщетно.
– Будь это правдой, я бы наверняка запомнила!
Но пока барон прислушивался или старался прислушаться к оглушительному гаму в конюшнях Берлифитцинга или, может быть, замышлял уже какое-нибудь бесчинство поновей и еще отчаянней, взгляд его невзначай обратился к гобелену с изображением огромного коня диковинной масти, принадлежавшего некогда сарацинскому предку враждебного рода. Конь стоял на переднем плане, замерев, как статуя, а чуть поодаль умирал его хозяин, заколотый кинжалом одного из Метценгерштейнов.
– О, это правда, и еще какая. Тебе ТАК повезло, что мама вчера припозднилась!
Мама… От одной мысли о ней внутри все похолодело.
Когда Фредерик сообразил, наконец, на что невольно, сам собой обратился его рассеянный взгляд, губы его исказила дьявольская гримаса. Но оцепенение не прошло. Напротив, он и сам не мог понять, что за неодолимая тревога застилает, словно пеленой, все, что он видит и слышит. И нелегко ему было примирить свои дремотные, бессвязные мысли с сознанием, что все это творится с ним не во сне, а наяву. Чем больше присматривался он к этой сцене, тем невероятней казалось, что ему вообще удастся оторвать от нее глаза — так велика была притягательная сила картины. Но шум за стенами дворца вдруг стал еще сильней, и когда он с нечеловеческим усилием заставил себя оторваться от картины, то увидел багровые отблески, которые горящие конюшни отбрасывали в окна дворцового зала.
– Погоди! Ее что, не было дома?
– Ага. Они с папой устроили очередное «свидание», как любят делать раз в месяц, – напомнила она и скорчила гримасу.
Но, отвлекшись было на миг, его завороженный взгляд сразу послушно вернулся к той же стене. К его неописуемому изумлению и ужасу, голова коня-великана успела тем временем изменить свое положение. Шея коня, прежде выгнутая дугой, когда он, словно скорбя, склонял голову над простертым телом своего повелителя, теперь вытянулась во всю длину по направлению к барону. Глаза, которых прежде не было видно, смотрели теперь настойчиво, совсем как человеческие, пылая невиданным кровавым огнем, а пасть разъяренной лошади вся ощерилась, скаля жуткие, как у мертвеца, зубы.
Вот это мне, конечно, повезло. Мама у нас была довольно… пуританских взглядов. Мы столько лекций от нее наслушались о вреде пьянства, курения, наркотиков, веселья, да и, что уж мелочиться, жизни в целом! Вот почему «свидания» с папой всегда были расписаны у нее в календаре, точно приятное общение с мужем ничем не отличалось от похода к стоматологу. Она была почти так же чужда спонтанности, как и я… да не совсем. Я принюхалась к одеялу, на котором лежала. Пахло от него не слишком-то приятно. Удастся ли выстирать его тайком? Обычно чистое белье мне выдавали всего раз в неделю, по вторникам, строго следуя рекомендациям Сары.
– А ты вчера разве не собиралась в гости к подруге? – уточнила я у Роуз.
Пораженный ужасом, барон неверным шагом устремился к выходу. Едва только он распахнул дверь, ослепительный красный свет, сразу заливший весь зал, отбросил резкую, точно очерченную тень барона прямо на заколыхавшийся гобелен, и он содрогнулся, заметив, что тень его в тот миг, когда он замешкался на пороге, в точности совпала с контуром безжалостного, ликующего убийцы, сразившего сарацина Берлифитцинга.
Та пожала плечами:
– Я у нее была, но потом вернулась домой.
Чтобы рассеяться, барон поспешил на свежий воздух. У главных ворот он столкнулся с тремя конюхами. Выбиваясь из сил, несмотря на смертельную опасность, они удерживали яростно вырывающегося коня огненно-рыжей масти.
– А почему?
— Чья лошадь? Откуда? — спросил юноша резким, но вдруг сразу охрипшим голосом, ибо его тут же осенило, что это бешеное животное перед ним — живой двойник загадочного скакуна в гобеленовом зале.
– Расскажи о вчерашнем дне. Понравилось тебе на вечеринке? Как прошло свидание?
— Она ваша, господин, — отвечал один из конюхов, — во всяком случае другого владельца пока не объявилось. Мы переняли ее, когда она вылетела из горящих конюшен в замке Берлифитцинг — вся взмыленная, словно взбесилась. Решив, что это конь из выводных скакунов с графского завода, мы отвели было его назад. Но тамошние конюхи говорят, что у них никогда не было ничего похожего, и это совершенно непонятно — ведь он чудом уцелел от огня.
Это явно была чересчур резкая смена темы, чтобы ее игнорировать. Но голова болела прямо-таки нестерпимо, к тому же я знала, что Роуз ни за что мне не откроется, если сама не захочет, поэтому я просто зажмурилась и драматично вздохнула.
— Отчетливо видны еще и буквы «В. Ф. Б.», выжженные на лбу, — вмешался второй конюх, — я решил, что они безусловно обозначают имя: «Вильгельм фон Берлифитцинг», но все в замке в один голос уверяют, что лошадь не их.
– Я пила шоты. Один за другим, – доложила я, и во рту тут же появился мерзкий привкус металла. – Что было потом, плохо помню. А свидание… Ох, Роуз, это было ужасно. Он привел с собой родителей, а потом у него случилась истерика, и он прямым текстом признался мне в агорафобии.
– Что?! В самом деле?! Он что…
— Весьма странно! — заметил барон рассеянно, явно думая о чем-то другом. — А лошадь действительно великолепна, чудо что за конь! Хотя, как ты правильно заметил, норовиста, с такой шутки плохи; что ж, ладно, — беру, — прибавил он, помолчав, — такому ли наезднику, как Фредерик Метценгерштейн, не объездить хоть самого черта с конюшен Берлифитцинга!
– …поехавший? Да. Как и я.
– Я совсем не то имела в виду.
— Вы ошибаетесь, господин; лошадь, как мы, помнится, уже докладывали, не из графских конюшен. Будь оно так, уж мы свое дело знаем и не допустили бы такой оплошности, не рискнули бы показаться с ней на глаза никому из благородных представителей вашего семейства.
– Так вот… Я поступила просто по-свински. Ничем Оли не помогла. Просто психанула и отвела его назад к родителям. А потом, на вечеринке, все ржали над ним, как гиены…. А вдруг он узнает, что я всем все рассказала? Еще и Лотти куда-то пропала… В общем, не знаю. Алкоголь все испортил. Что я тебе вчера наплела?
— Да, конечно, — сухо обронил барон, и в тот же самый миг к нему, весь красный от волнения, подлетел слуга, примчавшийся со всех ног из дворца. Он зашептал на ухо господину, что заметил исчезновение куска гобелена. И принялся сообщать какие-то подробности, но говорил так тихо, что изнывающие от любопытства конюхи не расслышали ни слова.
Роуз не смогла сдержать улыбки:
– Ты все нахваливала какого-то парня… Я решила, что Оли.
В душе у барона, пока ему докладывали, казалось, царила полнейшая сумятица. Скоро он, однако, овладел собой; на лице его появилось выражение злобной решимости, и он распорядился сейчас же запереть зал, а ключ передать ему в собственные руки.
Я резко села:
– А имя Гай я упоминала?
– Ага.
— Вы уже слышали о жалком конце старого охотника Берлифитцинга? — спросил кто-то из вассалов, когда слуга скрылся, а огромного скакуна, которого наш вельможа только что приобщил к своей собственности, уже вели, беснующегося и рвущегося, по длинной аллее от дворца к конюшням.
– Так, значит, это его я нахваливала, а вовсе не Оли…
— Нет! — отозвался барон, резко повернувшись к спросившему. — Умер? Да что вы говорите!
– Это тот, что поет в группе Джоэла?
— Это так, ваша милость, и для главы вашего семейства это, по-моему, не самая печальная весть.
– Ну да… И что я про него говорила?
Роуз поудобнее устроилась на кровати, положив голову мне на колени:
Мимолетная улыбка скользнула по губам барона:
– Ты все болтала, какой он милый, как здорово он о тебе заботился, хвалила его за то, что он не стал смеяться над твоей историей, в отличие от остальных… В общем, сплошные розовые сопли. Мне что, и впрямь уже начинать тебя морально готовить к очередному первому свиданию, а?
— И как же он умер?
Гай. Гай… Гай… ГАЙ! Боже мой, Гай! Мы едва не поцеловались! На меня вдруг нахлынули воспоминания – казалось, именно этой минуты они и дожидались. Он поднял меня на второй этаж, он был со мной очень мил, он пробудил во мне чувства! И теперь они вновь ожили. Я будто снова оказалась на той же самой кровати, безумно мечтая о его жарких поцелуях, и ведь моя мечта почти сбылась! Сердце вновь кинулось отбивать чечетку по ребрам. В животе точно взорвался десяток конфеток-шипучек, и я не смогла сдержать улыбки.
– Н-да, эта улыбка говорит сама за себя, – довольно подметила Роуз.
— Он бросился спасать своих любимцев из охотничьего выезда, и сам сгорел.
Я улыбнулась еще шире:
— В са-мом де-ле! — протянул барон, который, казалось, медленно, но верно проникался сознанием правильности какой-то своей догадки.
– Да ничего такого! Ничего не было!
Но едва не случилось, признайся!
— В самом деле, — повторил вассал.
– А ведешь себя так, как будто очень даже было.
– Да перестань уже умничать! Я болею, между прочим!
— Прискорбно! — сказал юноша с полным равнодушием и не спеша повернул во дворец.
– Да не болеешь ты, у тебя похмелье.
– Это одно и то же!
– А вот и нет.
С того самого дня беспутного юного барона Фредерика фон Метценгерштейна словно подменили. Правда, его теперешний образ жизни вызывал заметное разочарование многих хитроумных маменек, но еще меньше его новые замашки вязались с понятиями аристократических соседей. Он не показывался за пределами своих владений, и на всем белом свете не было у него теперь ни друга, ни приятеля, если, правда, не считать той непонятной, неукротимой огненно-рыжей лошади, на которой он теперь разъезжал постоянно и которая, единственная, по какому-то загадочному праву именовалась его другом.
– Принеси мне, пожалуйста, еще воды!
– Только если расскажешь, что вчера было.
Однако еще долгое время бесчисленные приглашения от соседей сыпались ежедневно. «Не окажет ли барон нашему празднику честь своим посещением?..», «Не соизволит ли барон принять участие в охоте на кабана?..» «Метценгерштейн не охотится», «Метценгерштейн не прибудет», — был высокомерный и краткий ответ.
– Да ничего не было! Но если принесешь попить, мы с тобой включим какой-нибудь фильм и я помассирую тебе голову!
– По рукам!
Роуз вернулась с водой и всякими вкусняшками, и мы уютно устроились на моем зловонном одеяле и включили «Девственниц-самоубийц». Роуз снова положила голову мне на колени, и я принялась гладить ее по волосам, бережно массируя кожу. Когда Роуз вот так гладили по голове, она превращалась в получеловека-полулабрадора, впадая в какой-то блаженный транс.