Справа тихо скрипнула дверь, и заплаканное девичье лицо выглянуло в сени.

– Каспер, Каспер, – зашептала Митта, – отцу уже все сообщили… Ах, зачем ты так плохо поступил с ним, Каспер!

– Митта, выслушай меня! – умоляюще глядя в голубые, полные слез глаза, сказал Каспер. – Я объясню тебе…

– Тсс! Ради бога, тише! Отец запретил мне с тобой видеться, но я никогда тебя не разлюблю и не забуду!

Хлопнула дверь. Каспер остался один.

– Панич Каспер, – огорченно сказала старая служанка, снова появляясь в прихожей, – господин профессор велел тебе сказать, что его нет дома… Что с сегодняшнего дня его никогда для тебя не будет дома!

Однако профессору Ланге это, очевидно, показалось недостаточным. Вслед за служанкой он немедленно выбежал в сени.

– И после всего, что произошло, ты еще осмеливаешься вламываться ко мне в дом? – срываясь на резкий фальцет, кричал он. – И это мой ученик Каспер, на которого я возлагал столько надежд! Ты оказался ничтожным невеждой, ничтожным и неблагодарным! И это сын доблестного капитана Берната! – Красивое лицо профессора пошло красными пятнами, и сейчас в нем нельзя было подметить и тени сходства с нежной и прекрасной Миттой.

– Но, пан доктор, разве уж такой непростительный грех – желание утвердиться в истине путем сравнения двух противоречивых учений? Сомнения, которые бродят сейчас в головах…

– Молчать! – гаркнул Ланге. – Сомневаются только выученики итальянских вольнодумцев да недоучки вроде Каспера Берната! Уважаемый отец Кристофор мне все поведал!

– Но, пан доктор…

– Довольно! Пусть бывший студент Бернат забудет дорогу к моему дому. Пусть он забудет, что когда-то был знаком с моей дочерью! Вон! – Остановившись в дверях, Ланге многозначительно добавил: – Последний совет моему бывшему ученику: он сделает непоправимую глупость, если останется хотя бы ненадолго в Кракове!

Каспер понял его. Так… Юноша провел рукой по лбу, голова горела, ноги подкашивались. Искренне ли говорит Ланге или им руководит желание разлучить Каспера с Миттой? Но тут студенту на ум пришли возмущенные возгласы отцов референдариев… Нет, пожалуй, надо внять словам профессора…

Было совсем темно, когда Каспер добрался до дома педеля Кристофора. В комнате студентов света не было, и Бернат вздохнул с облегчением – все, очевидно, уже улеглись. Однако, шагнув через порог темной каморки, изгнанник понял, что товарищи дожидаются его. Никто не сказал ему ни слова, но осторожный шорох, сдерживаемое дыхание, скрип скамей подсказали ему, что здесь и не думают о сне.

Каспер, не раздеваясь, устало повалился на свое ложе. Снова молчание. Ну ладно, теперь нужно закрыть глаза и постараться уснуть.

Вдруг чья-то рука набросила ему на ноги теплый плащ. Юноша молча закутался и повернулся к стене. Что делать? Вернуться в Гданьск к отчиму? Это принесет только лишние испытания его бедной матери… Эх, жалко, что уезжает Вуек!

Во рту у юноши пересохло. Спустив ноги со скамьи, он, держась стенки, ощупью направился к кадке. Зачерпнув ковшом ледяную воду, Каспер вдруг вздрогнул от неожиданности: чьи-то пальцы крепко сжали его руку.

– Жердь, ты? – спросил он наугад.

Отозвался не Збигнев, а Стах Когут.

– Мы всё знаем, рыжий ты дурачок, – пробормотал Сташек ласково. – Где ты был? Отец ректор уже успел выставить из своего кабинета нашу делегацию… Мы просили не изгонять тебя из университета. И, можешь себе представить, кто лучше всего произнес речь по-латыни в твою защиту? Ян Склембинский! Ей-богу, Ясь-Сорока! Выпалил все, что думал, но, как шли мы обратно, он чуть не плакал с перепугу… А отец Фаустин – тот и вправду всплакнул… Говорил, что мы твоей подметки не стоим…

– А это, пожалуй, и правда, – ответил из темноты голос Збигнева. – Ну, хватит в прятки играть. – Зажигай свечи, Генрих!

Кресало ударило о кремень, вспыхнул слабый, колеблющийся огонек свечи, озарив бледные, усталые лица четырех товарищей.

– Ты все взял на себя, Каспер, я тебе этого ввек не забуду, – с чувством сказал Збигнев. – Ты настоящий шляхтич и друг!

– Что я взял на себя? – обозлился Каспер. – Кто спьяну набросился на этого чертова педеля? Я! Кто первый завел разговор о Копернике? Я! Так о чем же тут может быть речь?! Наш уважаемый декан на уроках логики учил нас смотреть в корень вещей, вот я и смотрел в самый корень. Если бы не Вуек с его рассказами, если бы не я с провозглашением здравицы в честь Миколая Коперника, если бы не педель с его наушничеством, спали бы мы сейчас все мертвым сном и не думали бы ни о каких бедах. Или скажу иначе: не случись со мной этого несчастья, я, может, еще года четыре корпел бы над астрономическими таблицами, да пел бы на клиросе, да со всеми студентами устраивал бы нападения на купеческие обозы под рождество да под пасху… А сейчас я вольный человек, захочу – поеду в Гданьск к матери, захочу – наймусь матросом к немцам или итальянцам, если поляки не захотят меня брать… А то пойду по деревням, по фольваркам составлять гороскопы. Я делаю это не так хорошо, как ты, Збышек, но кое-чему и я у профессора Ланге научился.

– А Митта? – спросил Збигнев строго.

Каспер почувствовал, как что-то сжало его горло. «Неужели расплачусь?» – подумал он с испугом.

– Митта обещала меня любить и помнить, – передохнув, сказал он как можно беспечнее. – Но девичья память короткая…

– Стыдись! – так же строго продолжал Збигнев. – Митта уже была у исповеди, покаялась отцу Януарию в грехе неповиновения родителям и вот – передала тебе нательный образок и колечко. Сказала, что считает себя твоей нареченной и будет ждать тебя хоть до самой смерти. Отец запер ее на ключ в светелке, но служанка из жалости к девушке впустила меня к ней. Я повидался с бедняжкой, успокоил ее. Она хотела передать тебе кошелек с деньгами в дорогу, но я не взял. Не пристало тебе, шляхтичу…

– Оставь в покое его шляхетство! – оборвал Збигнева Генрих. – Ты, может, думаешь, что, если бы покойный король не возвел капитана Роха Берната в дворянство, Каспер от этого вырос бы менее честным или храбрым? Или Рох Бернат, не будучи еще дворянином, менее храбро сражался на Средиземном море с алжирскими и тунисскими пиратами? Или ты думаешь, что простой хлоп, или мещанин, или даже купец…

– Да я ничего плохого о простом народе не говорю, – смущенно возразил Збигнев. – Вы знаете, что и ты, Щука, и ты, Жбан, лучшие мои друзья, такие же дорогие для меня, как и Каспер.

– Спасибо тебе, – сказал Каспер с чувством.

– Мы тут порешили, – заявил Сташек, стараясь говорить весело, – тебе следует уехать из Кракова: итальянец этот теперь тебе прохода не даст! И уехать тебе, мы порешили, следует с твоим Вуйком в Вармию… Только вот беда: боцман сегодня утром распрощался с нами, пообещав, что заглянет перед отъездом, а где устроился на постой его купец, он и не сказал. Збышек сегодня целый день бегал по ростовщикам добывать для тебя деньги, а мы с Генрихом обошли все кабаки, харчевни и постоялки. Збышек-то деньги достал, а мы купца с Вуйком не разыскали.

Каспера уже сильно клонило ко сну.

– Кабанья голова… – пробормотал он невнятно.

– Чего это ты? Кого ты этак честишь? – засмеялся Сташек.

Но Каспер уже его не слышал: молодость и здоровый организм взяли свое, бедный изгнанник уже крепко спал и даже улыбался во сне.

Глава третья

ПРОЩАЙ, КРАКОВ!

«Переспи ночь с бедой, и наутро она покажется тебе не столь непереносимой», – говорят старые люди. И вправду, как ни жалко было Касперу расставаться с университетом, как ни трудно было покидать друзей, как ни больно было оставлять любимую девушку, но утро было такое ясное, яркое и сверкающее, что все вчерашние беды показались юноше не столь непереносимыми.

Очень смеялись товарищи, когда выяснилось, что имел в виду Каспер, когда пробормотал в полусне «кабанья голова». Збигнев, который, сославшись на профессора Ланге, всегда мог освободиться от занятий в деканате, вызвался сопровождать Каспера в придорожный трактир «Под кабаньей головой». Однако боцмана Конопку они там не застали: он перед отъездом решил отстоять мессу. Купец, нанявший его, был не столь предан религии. И по характеру купец оказался отнюдь не уступчивым: наотрез отказался взять с собой Каспера, несмотря на предложенную Збигневом плату. Не помогло и то, что Збигнев отрекомендовал товарища как одного из лучших студентов Краковской академии.

– Студент! – воскликнул купец испуганно. – Не говорите мне о нем больше! Знаю я господ студентов: они, как волки, набрасываются иной раз на обозы, а еду им и не показывай – вмиг утащат баранью ногу, а то и целого барана!

Тогда Збигнев переменил тактику:

– Да он и не студент уже: отцы референдарии изгнали его из академии. А к тому же Каспер хороший знакомый вашего спутника – боцмана Конопки. Вдвоем им будет сподручнее отстоять вас и ваше добро, если в пути вам встретятся волки или недобрые люди.

Однако это соображение еще сильнее растревожило купца.

– Студент, да еще исключенный из академии! Нет, не буду я Адольф Куглер из Гданьска, если сделаю такую глупость! Да они вдвоем с этим усатым зарежут меня и удерут на моих же лошадях!

– Адольф Куглер из Гданьска? – переспросил Збигнев, внимательно присматриваясь к купцу. – А скажите, пан негоциант, не знакома ли вам фамилия – Суходольские? Отец мой давно поручил ведение своих дел некоему Куглеру… Не приходится ли этот Куглер вам родственником?

– Бог мой! – закричал купец обрадовано. – Как же я не узнал брата панны… то есть сына ясновельможного пана Суходольского! Не родственник мой, а я собственной персоной веду дела пана Суходольского. Если не ошибаюсь, я вижу перед собой панича Збигнева, сына старого пана Вацлава? Осмелюсь спросить, в добром ли здравии находится сейчас пан отец молодого панича, его уважаемая пани мама, а также его прекрасная сестрица паненка Ванда?

– К сожалению, я уже давно не получал писем от родных, но, поскольку дурные вести доходят быстрее, чем хорошие, надо полагать, что дома у нас все здоровы…

– В таком случае я могу сообщить паничу более свежие новости, так как на прошлой неделе имел счастье посетить дом пана Суходольского в Гданьске. Родители молодого человека живы и здоровы и не нарадуются на свою доченьку Вандзю, которая, да будет мне позволено сказать, за последний год из нежного бутона превратилась в роскошно распустившуюся розу. – Заметив, однако, что разговор о сестре не очень пришелся по сердцу его собеседнику, купец тотчас же переменил тему. – Следовательно, этот молодой кавалер, за какие-то грехи изгнанный из академии, является коллегой уважаемого панича Збигнева?

– И коллегой, и лучшим другом, и, можно сказать, братом, – горячо подхватил Збышек. – Полагаю, что и сила, и ловкость, и храбрость моего друга весьма пригодятся вам в пути. Очень прошу вас, господин купец, доставить его в Вармию! Должен добавить, что Каспер – ваш земляк, гданьщанин!

– Просьба члена уважаемой семьи Суходольских для меня закон! – торжественно провозгласил купец.

– Может, пан Куглер думает, что для бедного студента не по средствам будет плата за проезд? Однако не беспокойтесь… – начал было Збигнев.

Но собеседник тут же остановил его широким жестом руки:

– Какие могут быть разговоры о деньгах, о плате, если вы даете мне возможность оказать небольшую услугу одному из Суходольских! Только, – умильно добавил купец, – об одном вознаграждении я пана Збигнева все-таки попрошу: в память об этой приятной встрече прошу пана Збигнева называть меня не «пан купец» и не «пан Куглер», а попросту «Адольф», как принято между, добрыми знакомыми.

Каспер с надеждой глянул на своего друга, но выражение лица Збигнева ничего хорошего не предвещало. Тогда умоляюще, как на молитве, сложив ладони, Каспер только произнес: «Збышек!». И Збигнев, чуть поморщившись, ответил:

– Я, конечно, постараюсь запомнить имя пана Куглера… Это ничтожная плата за то одолжение, которое пан Адольф мне окажет, доставив моего друга в Вармию, а еще лучше – в самый Лидзбарк, к канонику Миколаю Копернику.

– К племяннику его преосвященства епископа вармийского? – подобострастно спросил Куглер. – Доставим, доставим, дорогой пан Збышек!

Обнимая на прощанье товарища, Збигнев смущенно сунул ему небольшой томик в кожаном переплете:

– Это хоть и не о морских науках, а только философские размышления какого-то грека Феофилакта Симокатты, но перевел их на латынь этот самый Коперник… Только что купил у проезжего монаха…

Когда боцман Конопка вернулся в харчевню, Збигнева он уже не застал, а будущие попутчики – купец и студент – вели застольную беседу, как добрые приятели. Узнав, что Каспер отправляется с ним в Лидзбарк, боцман не мог прийти в себя от радости.

– Вот это да! Вот это хорошо! – бормотал он, похлопывая по плечам то Каспера, то Куглера. – Вот отец твой, Касю, радуется сейчас на тебя с того света! Канонику Миколаю я представлю тебя самолично, а уж он не даст пропасть сыну Роха Берната! Да и сынок ведь не лыком шит: и астролябию, и секстант, и компас знает, и в небесных телах разбирается. А «понимать облака» или по цвету воды определять близость суши – уж этому я тебя научу! А если придется нам в Алжире или Тунисе побывать, тут Вуек твой и капитана и шкипера за пояс заткнет! Купить ли что, или продать, или нанять лоцмана, чтобы тот корабль между рифов провел, – для этого, сынок, нужно их языческую тарабарщину знать… А я ведь без малого три года пробыл в плену у алжирского бея, пока не выкупил меня капитан Рох, да упокоит господь его в садах праведных! Но зато я могу любому капитану службу сослужить: не хуже какого-нибудь турка с алжирцами да тунисцами разговариваю…

Вечером, покончив с лекциями и занятиями, в харчевню ввалилась вся честная студенческая компания. Спели на прощанье «Gaudeamus», «Паненку Крысю» и другие старые любимые песни. Распрощались, как сказал Генрих, «с улыбкой на устах и со слезами в сердце». Каспер печально отметил про себя, что Збигнев ни словом не обмолвился о Митте, – очевидно, повидаться с девушкой сегодня ему не удалось.

На рассвете следующего дня Каспер отправился с Вуйком на конюшню – увязать как следует возок, покормить лошадей, смазать салом полозья.

Улицы Кракова были безлюдны, над городом стояло тихое зарево восхода.

– К хорошей погодке, – сказал Вуек, с таким удовлетворением потирая руки, точно не кто иной, как он, боцман Конопка, сотворил это розово-голубое небо, этот прекрасный и величественный город и даже этих сытых, крепких лошадок, которых Каспер запрягал сейчас цугом в возок, поставленный на полозья.

– Хорошо, сынок, как скажешь? – весело спросил боцман.

– Хорошо, – отозвался юноша печально. – А как ты думаешь, Вуек, придется ли мне еще вернуться в Краков, повидать друзей, съездить к матушке, поклониться отцовской могилке?

– Эх, сынок, – понимающе заметил Конопка, – не в одной матушке и не в товарищах или в отцовской могилке тут дело! Погоди, вернешься на вармийском корабле из плавания в индийских шелках да в утрехтском[12] бархате, тогда не только профессор твой, но и любой придворный будет рад выдать за тебя свою дочку!.. Стой-ка, стой, а не к нам ли эти люди?

В конце пустынного переулка Каспер разглядел две темные, быстро движущиеся фигурки.

– Бегут, точно их нечистая сила гонит, – проворчал Конопка. – Каспер, а Каспер!

Но Каспер уже бросился за ворота.

– Хвала пресвятой деве! – с радостью произнес боцман, увидев, что тоненькая белокурая девушка кинулась на шею его любимцу. – А то уехал бы хлопец с тяжелым сердцем.

Когда Каспер вернулся в харчевню, проснулся уже и Куглер.

– О-о, молодой человек сегодня гораздо веселее смотрит, чем вчера! – с удовлетворением отметил купец. – Я рад, что содействовал такой перемене настроения.

Каспер действительно не мог сдержать улыбку. То, что наперекор воле отца Митта на рассвете в сопровождении служанки тайком убежала из дому, чтобы попрощаться со своим нареченным, наполняло сердце юноши гордостью и нежностью. И все остальное сейчас казалось ему не стоящим внимания.

Сытые кони бодро уносили возок по укатанному снегу все дальше и дальше на север.

Там, где на горизонте виднелись низкие, пологие холмы, остался Краков. Уже несколько дней дорога вилась грязно-белой лентой среди заснеженных полей и рощиц. У окраин редких деревень чернели придорожные распятия или наивные, деревенской работы изображения святой девы. Наши путники истово крестились и снова неслись вперед. Кучер-боцман торопился засветло добраться до какого-нибудь жилья – с наступлением темноты на дорогах пошаливали разбойники, да и волков за эту зиму развелось немало. Когда на рытвине возок встряхивало посильнее, Каспер невольно валился на колени к соседу. Куглер только пыхтел да отдувался, а иногда даже пытался пошутить:

– Потише, господин студент. Только бы вы не задавили меня по дороге, а с волками да с разбойниками я, даст бог, справлюсь.

Ни с волками, ни с разбойниками путникам встретиться не пришлось, но все-таки кое-какие дорожные приключения их ожидали.

Завечерело. Приставшие лошади пошли шагом. Возок подъезжал к селению. Ветер переменился, мороз спал, и Куглер откинул меховой капюшон своего плаща. Каспер повнимательнее присмотрелся к своему спутнику. Лицо жизнерадостного и неглупого человека. Черты правильные, но несколько тяжеловатые. Подчеркнутая простота обращения очень располагает к себе, но вот глаза как-то бегают…

«А впрочем, что мне за дело до его глаз и вообще – что мне до этого купца! Подвезет меня – и ладно, и больше мы с ним, вероятно, не встретимся». Откинувшись на кожаные подушки возка, Каспер приготовился, по примеру Куглера, задремать, да не тут-то было: седоков так сильно тряхнуло, что они оба стукнулись лбами.

– Куда прешь, пся крев! – услышал Каспер окрик пана Конопки.

Что-то больно толкнуло юношу в бок: это моментально проснувшийся Куглер вытаскивал из-за пояса длинный пистолет. «Эге, – с удивлением подумал студент, – оказывается, купцы сейчас, как и дворяне, чуть что – хватаются за оружие».

Из темноты выплыло какое-то светлое пятно, которое Каспер в первую минуту принял за спустившееся с небес облачко, но мычание коровы, тонкое блеяние и дробный топот копыт подсказали ему, что перед ним небольшое стадо.

– Чего это вы, на ночь глядя, по этакому морозу скотину гоните? – спросил Вуек уже приветливее.

Ответа Каспер не расслышал.

– Кто мы – спрашиваешь? – прокричал над самым его ухом Куглер. – А вы что за королевские досмотрщики? Кто дал вам право опрашивать проезжающих! Скажу одно: мы честные люди, купец и студент, держим путь в замок Лидзбарк к племяннику его преосвященства епископа Вармийского – Миколаю Копернику.

От толпы отделилась темная фигурка. Каспер разглядел изрезанное морщинами лицо, отеки под глазами и обветренные, растрескавшиеся губы.

– Н-да, не очень-то сытно обедает этот бедняк, – приглядевшись к мужику, понимающе пробормотал Вуек. – Да что ты! Что ты! – тут же закричал он. – Сказано тебе: едут купец и студент… Не король и не бискуп![13]

Но худой, истощенный хлоп уже повалился прямо в снег на колени.

– Пожалейте, ваши милости! Мы ведь такие же христиане, как и вы, ваши милости! Так же говеем и принимаем святое причастие! И мы не воры и не разбойники, а вот, как воры, перегоняем ночью свою последнюю скотинку, таясь от проклятых кшижаков! Пожалейте, заступитесь за нас, расскажите бискупу в Лидзбарке, что польскому хлопу житья не стало от кшижаков, все забрали – зерно, полотна, солонину. Какие были в домах кожухи, сапоги – позабирали для своего кшижацкого войска… Жен наших и дочерей бесчестят, детей малых отбирают, хуже турок и татар! Заступитесь за нас, господа хорошие, перед светлым лицом нашего бискупа! Хвала святой троице, есть на свете человек, который может оборонить нас, вот мы и подались за вармийскую границу, может, пожалеет нас его милость каноник Миколай Коперник!

Куглер поглядел на Каспера, на пана Конопку, а потом важно ответил:

– Счастье ваше, мужики, – через день-два будем мы беседовать с каноником Миколаем Коперником, а может, допустят нас и до его преосвященства епископа Ваценрода… Какая у вас нужда в них, чем они вам могут помочь, хлоп? Только вот погляди хорошенько на меня, похож ли я на разбойника, который грабит ваш сельский люд и бесчестит ваших жен и дочерей? А? А я ведь немец чистых кровей, сын и внук немца… Когда болтаешь что – подумай прежде хорошенько!

– Не обессудьте, темнота наша всему виной, – взмолился, падая лицом в снег, мужик. – Ваша правда – и среди немцев хорошие люди бывают, нам ли об этом не знать: у нас в Поморье и не разберешь, кто немец, кто поляк – все одинаково бедуем… В один костел ходим, одну десятину платим… Но это свои немцы… А вот кшижаки нас и за людей не считают… Но и тут правда ваша: когда начальства поблизости нету, простые рейтары – немцы же! – больше милосердия к нам высказывают, чем свои же братья поляки… Слыхал пан, что натворили у нас в селе гданьские моряки, возвращаясь из дальних стран?

– Ну, это ты ври, да знай меру! – отозвался с козел пан Конопка. – Слыхал я что-то, но никак не поверю, чтобы польский моряк, да еще из дальнего плавания возвратясь, стал в польском же селе бесчинствовать!

– Простите нас, ваша милость, за глупые слова, – совсем растерявшийся хлоп пополз на коленках к боцману. – Кашубы[14] мы… Под властью кшижаков живем, может, поэтому доблестные моряки на нас сердце сорвали…

Пожалев несчастного, Каспер вмешался в разговор.

– А какое заступничество думаете вы искать у каноника Миколая? – спросил он с интересом.

– Каноник Миколай святой человек! – закричали в толпе в один голос.

– У меня сына хворого вылечил, – говорил один.

– Два талера дал мне, – поддержал его другой.

– Грамоте моего племянника выучил…

– Ну, словом, гоните ваш скот, пока еще совсем не рассвело, – прервал мужиков Куглер. – Потому что, – обернувшись, он моргнул Касперу, – и польские шляхтичи далеко от немецких рыцарей не ушли. Смотрите, как бы не позарились они на вашу скотину.

Каспер дернул Вуйка за рукав, надеясь, что тот вступится за польскую шляхту, но боцман, в подтверждение слов купца, только кивнул головой.

– Это уж так, прости меня царица небесная: паны дерутся, а у мужиков чубы трещат! Правду говорит господин купец, гоните стадо наперерез через целину к Лидзбарку, и мы туда же тронемся, но только в объезд, через Торунь – большаком.

Мужик собрался было уже присоединиться к своим, когда его догнал окрик Куглера:

– Эй, хлоп, а не уступишь ли ты нам ягненка, а? Не даром же будем мы отнимать и у себя и у его преосвященства время, толкуя о ваших делах!

– Господин Куглер, что вы! – воскликнул Каспер возмущенно. – У нищего – последнее?!

– Но, но, молодой человек! – сказал купец, принимая из рук мужика дрожащего от холода или испуга ягненка. – Ничего вы в жизни не смыслите. Не все ли равно этому бедняге, в чье брюхо попадет это мясцо? К поляку ли, к немцу, к духовному лицу или светскому… Могу только сказать, что в мужицкое брюхо оно не попадет!

Эта встреча окончательно развеяла сон путников. Вуек предложил подкрепиться едой, и все трое налегли на его дорожные припасы.

Как ни сердился Каспер на Куглера за его поступок с бедным хлопом, но, вступив с ним в беседу, студент не мог отказать купцу ни в здравом смысле, ни в знании света.

– Вот что творится на польской земле, – медленно прожевывая пищу, говорил Куглер. – Вы на своих отцов духовных гнев держите, но признаюсь, мне о Птолемее да о Пурбахе толковать – это все равно, что кота сивухой потчевать. Может, попы ополчились на вас зря, а может, вы на них понапрасну… А нас, купцов, шляхта больше, чем попы, донимает! Раньше купец в любую страну с любым товаром мог ездить, а теперь шляхта позавидовала нашим барышам. Да, зерном наши ясновельможные теперь сами торгуют… А ведь водку, пиво, брагу из того же зерна гонят, и всем этим теперь только шляхта торговать может… Раньше все было ясно: шляхтич воевал, а хлоп его кормил. А нынче сами паны за хозяйство взялись, хлопов с полосок сгоняют. Хлоп три дня в неделю на пана работает, три – на себя. Хороший хозяин и стрижет овцу, и кормит, вот у него и шерсти вдоволь бывает. Худой же хозяин шерсть снимет, а овцу зарежет, о завтрашнем дне не думая. В точности так и наша шляхта: у хлопов землю отбирает, а у купцов – торговлю… А какой из пана купец?! Должен сказать, господин студент, купец иной раз и схитрить должен, и обмануть, и обиду от покупателя стерпеть, а разве наши ясновельможные этак сумеют? Нанимают всяких посредников да управляющих, и добро бы соседей – немцев, так нет, за чужестранцами – итальянцами да фламандцами – гонятся… Это же смеха достойно! Уплывает золото в чужие страны, а ясновельможные оттуда всякой роскоши навозят. Дочки ихние уже в имениях жить не желают – некому, мол, там шелка да бархаты показывать, все в Краков стремятся. Видел пан целую улицу новых домов? И ведь это не купцы, не ремесленники, а шляхтичи поближе к королю строились. Лет пятнадцать назад, после самого Петрковского сейма, когда шляхта вздумала взяться за торговлю, и пошли наши беды…

Такого рода разговоры купец вел с Каспером в продолжение всего пути до самого города Торунь. Он то клял шляхту и попов, то жалел хлопов, которых разрешал себе называть «быдлом».[15] «Быдло они и есть, если голову в ярмо суют да терпят все надругательства и молчат!»

Особенно запомнилась Касперу последняя беседа с Куглером.

– Вот потому-то и приходится с особым почтением относиться к таким шляхтичам, как отец вашего товарища Збигнева. Богатства особого у пана Суходольского нет, но в душе у него живет настоящий старопольский гонор. Деньги он кладет в карман, не считая, а если из товара что приглянется ему, отваливает, не рядясь, столько, сколько с него спросишь… Приходилось ли пану Касперу бывать в «Сухом доле»? Или в их Гданьском прекрасном доме? Знаком ли пан с паненкой Вандзей?

– Я был у них в имении позапрошлым летом… Да какая Вандзя паненка! Длинноногий, желтоклювый галчонок! Впрочем, вы говорите, она сейчас совсем барышня? – в раздумье спросил Каспер, припоминая, что ведь и Митта не старше Ванды Суходольской.

– Прекрасная, разумная и благовоспитанная барышня!.. – отозвался купец с восхищением. – Какое счастье, что мне довелось подвезти столь ученого и достойного молодого человека! – без всякой связи с темой разговора вдруг добавил Куглер. – Ваше присутствие намного скрасило для меня скучную дорогу. В беседе, как говорится, познаешь истинного друга. Очень прошу вас, когда будете в Гданьске, навестите меня в моем новом доме близ рынка!

– Большое вам спасибо, – смущенно отозвался студент. – Но что касается нашей встречи с вами, то это скорее для меня можно считать счастьем. Вы оказываете неоценимую услугу, подвозя меня в Лидзбарк. А что касается наших бесед, то я безусловно больше почерпнул из них, чем господин купец.

Куглер пронзительно глянул на своего спутника.

– Услуга за услугу, – сказал он с коротким смешком. – Надеюсь, что, если молодому человеку случится снова побывать в доме Суходольских, он не преминет замолвить за меня словечко пану Вацлаву, пани Ангелине, а также прекрасной паненке Вандзе?

В просьбе купца Каспер не усмотрел ничего странного и невыполнимого, но студента поразило жадное и жалкое выражение, внезапно скользнувшее по лицу Куглера.

«Да что я к нему придираюсь? – подумал он тут же. – Купец как купец. Он, конечно, рад вести дела с таким благородным шляхтичем, как пан Суходольский. Однако не надо вводить его в заблуждение».

– С удовольствием, пан Куглер, я дал бы вам самые хорошие рекомендации, но я не настолько вхож в семью Суходольских. Збышек – другое дело, но господь бог знает, когда еще я с ним увижусь…

– Пан студент едет, если не ошибаюсь, в Лидзбарк? – заметил купец. – Если пан войдет в доверие к канонику Копернику, он, помяните мое слово, скоро выйдет в большие люди! Шуточное ли дело – его преосвященство добился для обоих своих племянников звания каноника, а теперь наперекор диацезу вершит всеми делами Вармки. У епископа больше веса в Вармии, чем у нашего доброго короля Зыгмунта в Польше. А как давно, осмелюсь спросить, пан ведет знакомство с достославным каноником?

Румяные щеки Каспера вспыхнули так, что больно стало глазам, и уши молодого человека побагровели.

– Пан Куглер, очевидно, неправильно понял речи пана Конопки, – пояснил он, запинаясь. – Я его преподобие и в глаза не видел. Пану Конопке случилось, правда, когда-то, очень давно, оказать услугу матери каноника, но из этого не следует, что я могу рассчитывать на его внимание… Я хотел бы… У пана Куглера, как я понимаю, хорошее знакомство… У меня к пану Куглеру большая просьба…

– Так, так, – бесцеремонно перебил его купец и, вытряхнув из широкого, отороченного мехом рукава четки, стал быстро-быстро перебирать бусинки.

Каспер оглянулся по сторонам, ища глазами статую святой девы или придорожное распятие.

– Не время для молитв, вы полагаете? – спросил Куглер насмешливо. – А я и не молюсь, это счеты, незаменимая вещь в дороге. На них я подсчитываю свои барыши и протори. В дороге можешь подсчитать все, что дома не успел, да еще набожным человеком прослывешь, – добавил купец, ухмыльнувшись. – А научился я этому не от кого иного, как от настоятеля собора Святого Яна. Идем мы как-то с ним по улице, а он четки таким же манером вытащил и ну бормотать себе под нос что-то. Прислушиваюсь, а он: «Со старосты церковного – четырнадцать талеров причитается, с пана Олесницкого – сто десять талеров и процентов три талера»… Так-то, молодой человек. А чего вы хотели от меня?

– Я рад, что пришелся вам по душе, – начал Каспер робко. – Может быть, в случае, если мне не посчастливится в Лидзбарке, пан негоциант сможет меня порекомендовать…

– Не знаю, не знаю, – снова не дал ему закончить фразу купец. – Вот я просил вас замолвить словечко за меня в доме Суходольских, не так ли? Просил, а сам был уверен, что молодой человек мне ответит: «Матка бозка Ченстоховска, как могу я вас рекомендовать в столь уважаемый дом! Да я вас вижу в первый раз!» Однако пан студент не проявил должной осмотрительности. Я ненамного старше вас, но намного опытнее и первого встречного никому рекомендовать не стану!

Каспер вздохнул. Может, купец по-своему и прав, только очень уж неожиданно было слушать эти горькие слова после давешних излияний Куглера. И тут юноша по-настоящему призадумался о своей судьбе. «Ах, Митта, Митта, надолго ли мы с тобой расстались? И придусь ли я по душе ученому мужу Миколаю Копернику? И доведется ли мне вообще повидать его?» – думал Каспер с тоской.

Занятый своими печальными мыслями, юноша и не заметил, как на закатном небе стали вырисовываться шпили домов и башен.

– Торунь, – показывая кнутом вперед, объявил пан Конопка.

Глава четвертая

ЗАМОК ЛИДЗБАРК

– Не знал я, до чего же прекрасен город Торунь, Вуек! – заявил на следующее утро Каспер, покончив с осмотром города и вернувшись в харчевню. – Пожалуй, поспорит он даже с Краковом… А народу здесь сколько! Из каких только стран не понаехало! Ну в точности как у нас в Гданьске! Прислушайся, даже здесь, в харчевне, и по-польски, и по-латыни, и по-французски, и по-испански разговоры ведут… Знаешь, Вуек, если бы не надежда устроиться в Лидзбарке и не тоска по Кракову, век бы, кажется, отсюда не уезжал бы!

– Боюсь, Касю, желание твое исполнится скорее, чем ты думаешь, – хмуро отозвался боцман. – Купец-то наш совсем нестоящим лайдаком оказался! А я-то еще старался ему угождать, как самый настоящий кучер! И за лошадьми смотрел, и возок мыл, и – уж этого я себе не прощу! – ягненочка хлопа этого несчастного велел повару зажарить! И никакой ведь платы за свою службу не просил: мне бы только добраться до Лидзбарка. А вот…

– Что? – спросил Каспер с беспокойством.

– Да вот, разыскал он, видишь ли, здесь, в Торуни, какого-то своего немца – и поляков, конечно, побоку! Даже не так я сказал: разыскал он своего торгового человека – и, понятно, студента и боцмана побоку! Полопотали, полопотали по-своему, думают, я их не пойму, да скажи, какой гданьщанин по-немецки не понимает! Тот, другой немец, просится к нашему за подводчика. Вот Куглер и говорит мне: «Я, правда, окорок твой и гуся твоего ел, но ведь и ты со своим студентом на моих лошадях две недели ехал! А овес, говорит, тоже ведь денег стоит!» Гляжу, а тот немец уже к нему на козлы карабкается. Знаешь, Касю, я скупым никогда не был, но тут разобрала меня досада. «Вот и ели бы две недели свой овес, – говорю, – а до моего гуся и сала не касались бы!»

Веселый взрыв хохота за соседним столом прервал речь пана Конопки.

– Гданьщане? – спросил маленький каноник, жестом приглашая Каспера с Вуйком занять места рядом. – Я сужу по разговору старшего пана и по его повадке. А ну-ка, пан моряк, повторите, что вы купцу ответили.

Нисколько не чинясь, оба каноника за соседним столом приняли угощение Вуйка, а потом сами заказали трактирщику и фляков[16] и старки, но, как заметил юноша, больше потчевали его и боцмана, а сами на еду и выпивку налегали мало.

Изредка обращаясь к Конопке и к Касперу, каноники вели между собой беседу, понятную только им двоим, хотя говорили они не по-латыни, как следовало бы ожидать от таких ученых людей, а на чистейшем краковском наречии. Насколько мог разобрать молодой студент, речь шла об обращении крови, о строении человеческого тела – вещах, в которых Каспер не очень разбирался. Доказывая что-то своему соседу, каноник повыше вытащил из-за пояса дорожную чернильницу, гусиное перо и начертил на листе бумаги какие-то круги и овалы.

– Дело ведь в том, что печень – печенью, но брат Миколай считает, что кровь поступает сюда вот таким путем, – и тут же отметил движение крови стрелками.

Тогда маленький каноник, выхватив у него из рук перо, принялся возражать высокому, тоже чертя что-то на бумаге. А славный боцман все прикладывался к оловянной кружке и доприкладывался, видно, до того, что, осмелев, вдруг спохватился:

– Да что это мы, святые отцы, все «пан моряк», да «пан студент», да «пан каноник», точно нам не дали при крещении христианских имен! Я хоть человек не родовитый, но, надо сказать, имени своего не гнушаюсь. Зовусь я Якуб Конопка, отслужил я семнадцать лет на Гданьском трехмачтовом корабле «Ясколка», товарищ мой – студент Краковской академии Каспер Бернат. Едем мы по приглашению к племяннику Вармийского епископа канонику Миколаю Копернику. Да вот, пся крев, с лошадьми у нас дело разладилось… А святых отцов как нам приказано будет величать?

Каспер не знал, куда ему деваться от смущения: во-первых, Вуек опять явно прихвастнул насчет приглашения в Лидзбарк; во-вторых, не в обычае расспрашивать подорожных людей о том, о чем они сами молчат. Еще более он смутился, когда маленький каноник, отложив гусиное перо, промолвил с доброжелательной улыбкой:

– Спасибо за откровенность, пан Конопка, мы рады, что можем вам ответить тем же. Вот это – ученый медик, отец Ян Барковский, а меня можете называть отцом Тидеманом Гизе. И, если у вас какие-нибудь затруднения с лошадьми, я с радостью вас подвезу. Для меня составит особое удовольствие выручить гостей отца Миколая. – И, к ужасу Каспера, добавил: – Я тоже направляюсь к нему, в замок Лидзбарк.

…У самых границ владений Тевтонского ордена, в шестидесяти километрах от Гданьской бухты Балтийского моря, высится замок Лидзбарк.

Стройный, выстроенный из темно-желтого камня, он увенчан четырьмя башнями, на которых развеваются флаги с гербами вармийских городов. Уже это одно как бы дает понять подъезжающему путнику, что именно здесь и находится центр управления всей Вармийской областью, резиденция главы и властителя Вармии, епископа Лукаша Ваценрода.

– Ну вот, хвала святой Марии, как будто бы и приехали, – сказал Вуек, из которого за дорогу вытряхнуло весь хмель. – Да это, оказывается, только первый двор замка, ух ты! – добавил он, видя, что тут и не собираются распрягать.

Пока кучер с боцманом, добравшись до внутреннего двора Лидзбарка, снимали багаж, а лоснящиеся от пота, окутанные паром лошади, тяжело дыша, переминались с ноги на ногу, Каспер торопливо спрыгнул наземь, чтобы помочь сойти утонувшему в своей тяжелой шубе маленькому отцу Тидеману.

Много лет спустя, вспоминая это «путешествие в Лидзбарк», Каспер часто задумывался над тем, с чего, собственно, началась его задушевная беседа с отцом Гизе. О чем только они не переговорили! О Польше, о кашубах, которым живется втрое тяжелее, чем польскому хлопу в Малой или Великой Польше.

Этих – немцы притесняют за то, что они поляки, а поляки – за то, что они, столько лет живя рядом с немцами, уже успели и покумиться и породниться с ними. Да еще их прижимают свои паны, да церковная десятина здесь взимается строже, чем всюду.

Отец Тидеман много рассказывал юноше о Миколае Копернике. Об итальянских прославленных городах, в которых довелось побывать отцу Миколаю: о Вероне, Болонье, Риме…

– Знаете, милый юноша, – говорил он, кладя руку на плечо Касперу, – многие полагали, что брат Миколай не вернется больше в свою дикую Сарматию. Это потому, что дядя его, епископ Ваценрод, послал его в Италию всего на два года, а Миколай задержался там на пять лет. Затем он во второй раз отправился в Италию – тоже на пять лет. И сана духовного, полагали завистники, он не примет, ни он, ни его брат Анджей, которого епископ также отправил в Италию… Братья вели там светский образ жизни. В Болонье Миколай даже пел под арфу знаменитого уличного певца Матитто, во Флоренции писал портрет великого Леонардо да Винчи, с ним же углублялся в изучение строения человеческого тела, а в Риме наблюдал звезды и лунное затмение с профессором Лоренцо Бонинконтри.[17] «Забудет он свою страну и свой долг перед ней!» – думали иные. Но я и тогда знал, что Миколай избрал своей специальностью медицину для того, чтобы, вернувшись в Вармию, разделить свое время между лечением наших бедных хлопов и столь полюбившейся ему наукой о звездах.

Задушевная беседа ученого каноника Тидемана Гизе с безвестным краковским студентом Каспером Бернатом началась, пожалуй, с подарка Збигнева – маленького томика философических писем грека Симокатты.

Обронив в возке книжку, раскрывшуюся на одной из первых страниц, Каспер заметил, с каким любопытством заглянул в нее каноник.

– Стихи? – спросил Тидеман Гизе. – Вы, молодой человек, увлекаетесь стихами? И сами, надо думать, немного грешите, а?

Касперу пришли на ум его неуклюжие попытки объясниться с Миттой в стихах.

– Я со стихами не в большом ладу, – признался он откровенно. – Да здесь только предуведомление к труду Симокатты написано в стихах…

– Следовательно, это «Нравственные размышления»… – протянул с любопытством Гизе. – А как к вам попала эта книжечка? Предуведомление к ней написал Лаврентиуш Корвин.[18]

– Мне подарил ее мой Друг Збигнев, – пояснил Каспер. – Дело в том, что монах, торговавший книгами, сообщил ему, что «Нравственные размышления» с греческого на латынь перевел Миколай Коперник. Ознакомившись с предуведомлением, я из него узнал больше о канонике Копернике, чем о самом греке Симокатте…

Он бег луны разведал и движеньяСветил, кочующих в небесном своде, —Творенья нашего небесного отца… —…И, исходя из повергающих в раздумье истин,Сумел исследовать умом первопричинуВсего, что во вселенной существует! —

с пафосом продекламировал отец Гизе заключительные строки Корвина.

– Насколько я мог понять из слов бравого боцмана, – каноник кивнул на храпящего в углу возка Вуйка, – Миколай Коперник – ваш добрый знакомый? Или, возможно, вы, как многие сейчас, как тот же Лаврентиуш Корвин, увлечены его трудами?

Во второй раз за нынешнее путешествие Касперу пришлось покраснеть.

– Ни то ни другое, к сожалению, – сказал он, оправившись от смущения. – Говоря о приглашении в Лидзбарк, пан Конопка имел в виду одного себя… Ему случилось когда-то оказать Миколаю Копернику небольшую услугу, но я не уверен, что каноник до сих пор помнит об этом. А я для отца Миколая уж и вовсе чужой человек. С трудами его мне не довелось ознакомиться, хотя я и полон жадного к ним интереса. Особенно после предуведомления Лаврентиуша Корвина…

– Вы дважды ошиблись, сын мой, – возразил Тидеман Гизе. – Во-первых, брат Миколай никогда не забывает людей, которые когда-либо оказали ему услугу… А во-вторых, может ли быть для него чужим человек, жадно интересующийся его трудами?!

Тут Каспер почувствовал, что должен рассказать отцу канонику историю своего изгнания из Краковской академии…

– Не правда ли, отец Тидеман, – закончил он свою повесть, – если оставить в стороне то, что мне пришлось покинуть своих друзей… и вообще близких мне людей, – добавил Каспер, краснея под проницательным взглядом Гизе, – для меня не все еще потеряно?.. Я ведь всегда мечтал о море, и, если пану Конопке удастся устроить меня хотя бы простым матросом на один из вармийских кораблей, я буду счастлив безмерно…

Отец Тидеман покачал головой.

– Науки, которые вы проходили в достославном Краковском университете, ученые споры, лекции, карты звездного неба, общение с просвещеннейшими людьми Европы – все это вы оставляете для того, чтобы до крови натирать руки канатом или пухнуть от цинги в каких-нибудь отдаленных морях? – спросил он с укором. – Я полагал, что у краковского студента больше гордости за свою альма матер, больше тяготения к знаниям… Объясните, едете ли вы к Копернику за рекомендацией на корабль или за тем, чтобы разрешить свои научные сомнения?

– Я ведь не по своей воле покинул Краков и академию, – дрожащим голосом сказал Каспер. – И мне кажется, что, если бы каждый студент, увлеченный носящимися сейчас в воздухе новыми веяниями, стал обращаться за разрешением своих сомнений к своему любимому ученому, у людей науки не осталось бы времени для их собственных дел… Что я такое, чтобы отрывать каноника Коперника от его трудов?

– Что ты такое? – подхватил внезапно проснувшийся Вуек. – Ты сын своего отца, капитана Роха Берната! Приходилось ли вам слышать это имя, святой отец?

– Этот славный капитан, если не ошибаюсь, спас от холеры не менее сотни человек, когда пираты в Каффе закрыли выход из бухты?

– Спас ровно триста одиннадцать человек, уж можете мне поверить! А сам – горе такое! – спустя пять лет умер от холеры! И мало того: когда мать каноника Миколая осталась вдовою и имела нужду в корабле, чтобы переправиться с малолетними детишками из Торуни во Влоцлавек, капитан Бернат взялся ее довезти… А ведь знаете, женщина и дети на корабле… – принялся было объяснять Вуек, но Каспер не дал ему закончить.

– Следует ли понимать ваши слова в том смысле, что мне надлежит продолжать изучение наук? – спросил он каноника. – Боюсь только, что после изгнания из Краковской академии в Польше мне трудно будет найти пристанище… – Каспер остановился, вспомнив урок, преподанный ему Куглером. Однако каноник смотрел на него так участливо, что, путаясь и запинаясь, он все-таки закончил свою мысль: – Вы видите меня в первый раз, и я не знаю, вправе ли я просить у вас ходатайства… Не поймите меня превратно, я говорю не о нынешнем годе и не о будущем. Испытайте меня, поручите мне самую черную работу, и, может быть, если я проявлю старание…

Каспер и не подозревал, что слова его могут вызвать такой взрыв гнева.

– Стыдитесь, молодой человек! – воскликнул маленький каноник, смеривая юношу негодующим взглядом. – О какой черной работе может просить воспитанник Краковской академии! Вы, насколько я мог понять, прошли уже факультет «Свободных искусств», теперь вам пора подумать, к кому из профессоров тянет вас призвание… Не торопитесь, однако… До того, как получить звание доктора церковного права, Миколай Коперник изучал и литературу, и математику, и астрономию… Дядя настаивал на церковном праве, так как надеялся, что Миколай со временем станет его преемником по управлению диацезом, а тогда эти знания Миколаю очень пригодились бы… Однако полная мелочных забот и обязанностей жизнь каноника не привлекала Миколая. Получив все-таки, по настоянию епископа, шапочку доктора церковного права, он углубился в изучение медицины и действительно вывез из Италии глубокие познания в деле врачевания недугов. Да простит мне святая дева, если я не прав, но, к стыду наших медиков, в среде их считается, что человек, совершающий какие-либо операции на человеческом теле, недостоин принять церковное посвящение. Поэтому-то и лечат, и зашивают раны, и пускают кровь у нас коновалы и цирюльники – люди грубые и малосведущие… Служитель же церкви, даже имеющий звание доктора медицины, может пользовать больных только по заветам «высшего лекарского искусства» – без пролития крови, пуская в ход только пилюли, мази и притирания. А Миколай, каноник, ученый, племянник и лейб-медик вармийского владыки, берется за все, как простой деревенский брадобрей или костоправ. Лечит он у нас почти весь капитул, но зато его освободили от входящих в обязанности каноника частых разъездов по диацезу. Свободное время он может посвящать любимой астрономии… Я говорю это к тому, что в юные годы человек не всегда может с точностью определить, к чему у него имеются способности. Поэтому море, которое, как вы думаете, призывает вас, со временем может отступить и освободить место для какой-нибудь другой почтенной науки. Иногда юноша сомневается в себе только потому, что учитель его был недостаточно опытен или настойчив… Трижды и четырежды проверьте себя перед тем, как избрать дело, которое призвано стать целью вашей жизни!

– А разве каноник Коперник не колебался перед тем, как окончательно остановиться на астрономии? – робко спросил Каспер.

– Любовь к изучению неба еще в нежном отрочестве вложили в душу Миколая каноник Водка[19] и профессор Войцех из Брудзева.[20] И если Миколай колебался, то только выбирая дело, которое могло оставить ему побольше свободного времени для занятий астрономией, – поправил отец Тидеман, как показалось юноше, недовольно.

Поэтому Каспер никак не ожидал конца его фразы:

– Я не стану обнадеживать вас преждевременно – брат Миколай очень требователен к себе и другим… Однако я точно знаю, что ему нужен знающий и прилежный помощник. А потом, если он найдет, что Каспер Бернат в достаточной мере усвоил преподанные ему науки, он, возможно, походатайствует перед его преосвященством епископом Ваценродом…

– Походатайствует, как же ему не походатайствовать! – снова вмешался пан Конопка. – Говорил же я вам, что капитан Бернат доставил во Влоцлавек матушку каноника с обоими сыновьями… И, заметьте, святой отец, не взял с нее за это ни гроша…

– Вуек, замолчи! – закричал Каспер возмущенно.

Но Тидеман Гизе ласково положил на его локоть свою маленькую легкую руку.

– Пускай говорит… Разве не стремимся мы до мелочей знать всю жизнь нашего дорогого отца Миколая? Пройдет время, – добавил каноник торжественно, – и весь мир поймет, что каждый прожитый Миколаем Коперником день прибавляет что-нибудь во славу науки.

– Вот я и говорю, – ободренный его заступничеством, продолжал боцман, – теперь-то много найдется людей, восхваляющих ум и ученость каноника Миколая, а ведь я его видел, когда он вот такусенький был. И верите, когда его брат упал за борт, он тут же, не раздумывая, кинулся вслед за ним. А что касается капитана Берната, – упрямо гнул свое боцман, – то это золотой человек! Когда я попал в плен к алжирцам, он выкупил меня. Полновесными испанскими дублонами заплатил за меня капитан Бернат и даже глазом не моргнул!.. Правда, и я ему сгодился: два года и восемь месяцев провел я в Алжире и Марокко, научился по-ихнему говорить. Потом, когда нашему капитану нужно было что продать, или купить, или нанять лоцмана из ихних, чтобы провел судно меж камней, так уж, кроме меня, никто с ними не мог договориться. А когда «Ясколка» наша в Константинополь пришла, я уже славно по-турецки балакал, за переводчика у капитана был… А все это я веду к тому, что капитан наш тоже, как и Коперник, мог броситься в воду утопающего спасать… Да, достойные они оба люди, ничего не скажешь!

Тидеман Гизе, сложив руки на груди, откинулся на кожаные подушки.

– Вот старший брат каноника, мне думается, совсем иной, – добавил Вуек нерешительно и наконец совсем замолчал, полагая, что отец Тидеман уснул, убаюканный мерным покачиванием возка.

Каспер, глянув на плотно зажмуренные веки Гизе, тоже не решился его тревожить. Поэтому, когда, не доезжая до Лидзбарка, каноник обратил на него свой лучистый взгляд, юноша удивился. Еще более удивили его слова отца Гизе:

– Миколай Коперник – человек деятельный, благородный и доброжелательный. Однако доля, выпавшая ему, была достаточно сурова. Завистники говорят, что он прожил жизнь играючи, заслоненный от бед широкой спиной Ваценрода. Но это не так… Не хлебом единым жив человек… Волею небес Миколай – человек светский, философ по натуре, медик, поэт, живописец (да, да, в Лидзбарке напомните мне, и я покажу мой портрет его работы). Да, так вот, он вынужден был принять сан, чтобы наследовать своему дяде, епископу, ибо никто из живущих на земле более него не заслуживает этого… Став каноником и лейб-медиком Вармийского двора, он весь отдался трудам по изучению небесных сфер. А сейчас он снова вынужден оставить секстант и астролябию, чтобы взять в руки меч: вы отправляетесь в Лидзбарк в очень тяжелые дни для Польши, а еще более тяжелые – для Вармии. Наши западные соседи то и дело нарушают границы, то и дело происходят схватки между ратниками Тевтонского ордена и нашим городским ополчением… Поэтому, я думаю, брат Миколай не сможет вам уделить того внимания, которое вы заслуживаете… Да, заслуживаете! – повторил отец Тидеман, встретив удивленный взгляд молодого человека. – И вы и этот славный моряк… Мне доводилось встречаться со многими людьми во многих странах, и первое впечатление меня никогда не обманывает. Чистая душа и верное сердце – вот что украшает человека. Кстати говоря, то обстоятельство, пан Конопка, что вы хорошо можете объясняться с басурманами – алжирцами, тунисцами и турками, – может сослужить вам хорошую службу в Вармии. Упомяните об этом, когда будете говорить с отцом Миколаем… И для вас, дорогой Каспер Бернат, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Уже три месяца, как Каспер находится в Лидзбарке. Он ежедневно встречается с каноником Миколаем, который стал для него всем: учителем жизни, наставником, старшим товарищем, спутником в их чудесных прогулках вдоль берегов быстрой Лыни.

«Сам господь послал мне такого трудолюбивого помощника», – не раз уже говорил отец Миколай, но Каспер до сих пор не знает, подсказаны ли эти слова жалостью к бедному изгнаннику или действительно каноник видит в Каспере усердного помощника.

Со своей стороны, юноша старается по мере сил быть полезным отцу Миколаю: он сбил тяжелые дубовые скамьи для башни, в которой Коперник ведет наблюдения за звездами, вставил слюду в окна, потому что не раз бывал свидетелем того, как его дорогого Учителя прохватывал озноб от ледяного, дующего с Балтики ветра. Он аккуратно ведет «журнал наблюдений» за небом, передвигает с места на место тяжелые приборы, дежурит по ночам в башне, когда Учителя отрывают от наблюдений редкие, но все же необходимые разъезды по диацезу или приемы.

Отец Миколай, отправляясь в соседние деревни, частенько берет с собой тяжелую поклажу, и Каспер недоумевает, для чего она Учителю. Бумага, перо, дорожная чернильница у пояса – что еще нужно для того, чтобы привезти епископу нужные сведения!

И, только отправившись как-то в путь с каноником, юноша понял, что за кульки и мешки, а иногда и бочонки грузит старый Войцех, когда его преподобие отец Миколай отправляется по диацезу.

– Вот это мука и крупа для бедных, разоренных тевтонскими наемниками хлопов. А здесь в кульке – сало для них же. А это – медикаменты…

Будучи личным лекарем его преосвященства, отец Миколай за недостатком времени иной раз отказывался пользовать каноников и викариев вармийских: им по средствам было съездить в Гданьск или даже в Краков. А вот, не зная ни отдыха, ни сна, племянник епископа навещает больных Сташков и Мацков и – прав отец Гизе – берется за все, как простой деревенский брадобрей или костоправ! Сколько людей он уже спас, пустив вовремя кровь, вскрыв нарыв или отняв охваченный огневицей палец!

Работать отец Миколай умеет, нет слов. Но умеет он и отдыхать. Доктор церковного права, лейб-медик его преосвященства (кто бы мог подумать!) не отказывается и от участия в играх, которые они с Каспером затевают, чтобы согреться после купания в быстрой ледяной Лыни.

А на прошлой неделе отец Миколай взял с собой на прогулку холст, натянутый на подрамник, краски и кисти.

– Разве придумает кто из людей такое дивное сочетание красок – синей, красной и зеленой! – сказал он весело.

Каспер оглянулся по сторонам. Синее – это небо или река, зеленое – ивовые заросли… А красное?..

Коперник ласково привлек его к себе:

– Это ты, мой славный помощник, ты, твоя огненно-рыжая голова! Ты говорил, что кто-то прозвал тебя подсолнухом. Да какой же ты подсолнух? Не только подсолнух, но, мне думается, и мак тотчас же поблекнет, если его поставить рядом с тобой!

В глубине души Каспер клял свои рыжие волосы, потому что из-за них ему несколько дней подряд пришлось по три-четыре часа простаивать по колена в воде. Два последних раза Учитель посадил к тому же ему на плечи маленького Яся, сына пастуха. Обоим им было велено не двигаться, не разговаривать, смотреть в одну точку. Бедный Ясик! Каково было малышу, если даже у верзилы Каспера затекали руки и ноги!

Зато в награду за терпение отец Миколай подарил Касперу его портрет. Ну, в точности образ святого Кристофора, переносящего через реку младенца Христа! Только у этого Кристофора волосы были огненно-рыжего цвета.

Вернувшись в свою келью, Каспер долго и внимательно рассматривал на портрете синеглазого юношу с тонкими длинными бровями и круглой ямочкой на подбородке. Каспер даже пришел к заключению, что он не так, может быть, красив, как Збигнев Суходольский, но, если отец Миколай ему не польстил, отнюдь не безобразен.

В тот памятный первый день пребывания Каспера в Лидзбарке Войцех, слуга Коперника, не докладывая отцу канонику о вновь прибывших, указал им комнату для гостей. Боцман, умывшись с дороги, тотчас улегся и захрапел. Каспер же долго не мог заснуть. А когда сон наконец смежил его веки, шум, раздавшийся во внутреннем дворе замка, громкий говор, отблеск факелов в окнах заставили юношу выскочить в коридор. По направлению к слабо светящемуся выходу бежали слуги, какая-то старушка, охающая на бегу, мальчишка с луком, дворцовый капеллан и, наконец, сонный, полуодетый, протирающий глаза каноник Гизе. В толпе и суматохе он не разглядел Каспера и поспешил во двор, а Каспер – за ним.

Толпа стояла так густо, что, только пробившись в первые ее ряды, молодой человек разглядел распростертого на снегу старика с запрокинутой головой. Снег подле него порозовел от крови.

Из испуганных возгласов Каспер только и мог понять, что несчастный скакал в замок, что под ним убили лошадь, а самого его ранили в ногу. Разговоры умолкли, как только над раненым склонился человек в легкой суконной рясе. По тому, как ловко разрезал он одежду раненого, как из висящей у него через плечо сумки вытащил медикаменты и умело перетянул жгутом ногу повыше раны, Каспер понял, что перед ним врач. Некоторое время ничего не было слышно, кроме жалобных стонов пострадавшего да отрывистых распоряжений врача:

– Брат Михал, подержи-ка его за плечи!.. Так, а теперь потяните кто-нибудь за ногу, у него еще и вывих к тому же… Ага, здравствуй, брат Тидеман! Как доехал? Ну, и хвала господу, но больше без провожатых я тебя не отпущу! Вот видишь, человек пострадал неповинно… А вас, пан Людек, попрошу еще немного потерпеть…

– Ой, ой, легче, пан доктор! – простонал раненый.

– Всё, всё уже… Вывих крайне болезнен, но не опасен. А рану вашу мы в Лидзбарке залечим! – со вздохом облегчения произнес врач. – Хорошо, что не затронута кость, в таком возрасте кости плохо срастаются… – И подал знак слуге, чтобы тот посветил ему фонарем. – Но-но, спокойнее: я только промою рану… Ну что, полегче вам?

При свете фонаря Каспер разглядел лицо врача: широкоскулое, смуглое, с густыми черными бровями над резко очерченным длинным носом, нежный детский рот и чуть приподнятые к вискам, ярко сверкающие незабываемые глаза. Что-то дрогнуло в груди у юноши, точно на сердце его легла теплая дружеская ладонь. «Он! Он!» – И Каспер нисколько не удивился, услышав ответ пана Людека:

– Ну и легкая же у вас рука, пане Коперник! Боль как колдовством каким сняло!

Откинув со лба мокрые от снега кудри, Коперник зашагал к обитой медью двери замка, а Каспер – за ним на некотором расстоянии. На таком же почтительном расстоянии молодой человек проследовал за каноником по темному коридору замка и вдруг с отчаянием понял, что без посторонней помощи ему не найти комнаты, в которой они с паном Конопкой расположились. Разве что он распознает ее по богатырскому храпу бравого боцмана!

Но вот за поворотом коридора мелькнул свет, круглое пятно затанцевало по потолку, скользнуло по стене и осветило маленькую сухую руку человека, державшего фонарь.

– Брат Тидеман! – обрадовался Коперник. – Как хорошо, что ты еще не лег! Мне нужно сегодня же поговорить с тобой! Вернулся ли брат Барковский из Генуи? Какие вести? Повторяю: больше без провожатых я никуда тебя не отпущу! Они, конечно, решили, что пан Людек везет мне письмо из Италии…

Каспер стоял, прислонившись к стене. Он не знал, что ему делать. Свернуть назад? Но – холера тяжкая! – куда же она делась, эта клятая дверь его комнаты?! Попросить помощи у доброго отца Гизе? А не рассердится ли каноник Коперник, что посторонний человек стал свидетелем их беседы? Однако как бы то ни было, он, Каспер, не имеет права присутствовать здесь незамеченным.

– Отец Тидеман! – окликнул он каноника и сам удивился, как глухо отдался его голос под низкими сводами.

– Кто это? – спросил Коперник встревожено. Каспер заметил, что рука его скользнула за полу рясы. – Как вы сюда попали?

Отец Гизе, отведя Коперника в сторону, очень долго и увлеченно убеждал его в чем-то, после чего хозяин, поздоровавшись с юношей, сказал:

– Не удивляйтесь моему суровому окрику: этот замок, резиденция его святейшества епископа вармийского, с некоторых пор стал пристанищем разных и не всегда приятных для нас гостей… Видали вы бедного пана Людека? А ведь он был ранен подле самого Лидзбарка! Простите, что я встретил вас, может быть, сдержаннее, чем положено хозяину, но верьте мне, я рад буду принять сына капитана Берната… Помимо того, что слово отца Тидемана является для меня достаточной порукой, я и пана Якуба помню отлично. И с вами, юноша, мы, даст господь, проведем немало вечеров, наблюдая звезды и рассуждая о земных делах… Однако что же это я! Уже поздно, вам необходимо отдохнуть с дороги. К тебе, брат Тидеман, я не буду столь милосерден, – со смехом повернулся он к канонику Гизе, – только доведем бедного мальчика до его комнаты, он просто валится с ног от усталости…

Как ни утомлен был Каспер, однако, попав в свою комнату, он и не подумал ложиться. Не затушив фонаря, переданного ему отцом Гизе, он вытащил из своего сундучка дорожную чернильницу и перо. В своем дневнике, который он вел уже около года, юноша записал: «В лето господние 1511, месяц януарий, третья пятница от святого крещения господня…» – и задумался, прикрыв глаза рукой. Мыслей бродило в голове так много, что их трудно было изложить на бумаге… Кроме того… Каспер с опаской оглянулся на спящего Вуйка.

Бравый боцман может с грехом пополам объясняться чуть ли не на всех языках мира. Но особенно пан Конопка гордится своим умением читать и писать по-польски. Полагая, что у Каспера не должно быть от него тайн, он, пожалуй, не прочь заглянуть и в записи юноши.

Латынь? О нет, латынь надоела еще в академии! Немецкий? Но ведь Вуек, как и Каспер и большинство жителей Гданьска, отлично знает немецкий…

И уже в который раз Каспер поблагодарил в душе покойного отца за то, что тот обучил его когда-то итальянскому языку. А достаточно ли он его помнит?

С трудом подыскивая нужные слова, юноша вывел по-итальянски: «Да будет благословенно имя господние: сегодня я сделал знакомство с одним из величайших умов Польши».

Подумав, он зачеркнул слово «Польши» и написал «Европы».

Глаза Каспера горели. Сердце билось неистово.

«Почему я так уверенно это написал? – тут же спросил юноша самого себя. – Что я знаю о Копернике, о его трудах, если не считать разноречивых и неясных, доходящих до меня со всех сторон слухов? Поверил ли я добрейшему отцу Гизе или собственному сердцу? И не чрезмерно ли поспешно я делаю выводы?»

Много лет спустя, перечитывая эту юношескую запись в дневнике, Каспер понял, что он отнюдь не был ошибочен в своих выводах. И даже больше: зачеркнув слово «Польши», ему надлежало вместо него написать не «Европы», а «мира».

Глава пятая

СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

Раннее утро только еще заглядывало в слюдяные окна, а Каспер уже сидел за столом. Обхватив голову руками и, по старой студенческой привычке, раскачиваясь из стороны в сторону, он, склонившись над рукописью, бормотал:

– «Аксиома[21] первая: нет единого центра для всех небесных окружностей или сфер». Ладно, все это понятно… «Аксиома вторая: Земля не есть центр Вселенной, но только центр тяжести и центр лунной орбиты».

– Матка бозка Ченстоховска, как спокойно произносит он сейчас эти кощунственные слова! А ведь в тот – первый день занятий Каспер буквально содрогнулся, услышав их от Учителя…

«Аксиома третья: все сферы обращаются вокруг Солнца, как их общего центра, и, таким образом, Солнце является центром Вселенной». – Вот за эту-то третью аксиому профессор Ланге готов был бы сжечь на костре и творения Учителя, и, пожалуй, самого Коперника… А ведь Учитель сказал, что Аристарх Самосский за двести семьдесят лет до рождения господа нашего доказывал, что Земля бегает вокруг Солнца… Правда, и тогда его даже язычники обвинили в оскорблении веры…

«Аксиома четвертая: соотношение между расстоянием Земли от Солнца и расстоянием до неподвижных звезд настолько меньше, нежели соотношение между земным радиусом и расстоянием от Земли до Солнца, что расстояние от Земли до Солнца совсем ничтожно в сравнении с отдаленностью небесного свода».

Сколько дней бился Учитель, чтобы разъяснить Касперу это свое положение! А теперь все кажется таким неоспоримым: вот, значит, почему, наблюдая небо (и в присутствии Учителя и без него), Каспер никогда не усматривал углового смещения, сиречь параллакса, неподвижных звезд при наблюдении их в любое время года.

– Итак, дальше, – произнес Каспер вслух. – «Аксиома пятая: то, что представляется нам как передвижение Солнца среди звезд, не есть следствие действительного его передвижения, но зависит от движения Земли и ее сферы, с которой мы обращаемся вокруг Солнца, как и всякая другая планета. Таким образом, Земля имеет не только одно движение».

Вспомнив свой вчерашний разговор с Учителем, Каспер выпрямился, потом, выйдя из-за стола, широко развел руки.

– Раз-два, раз-два, – отсчитывал он, описывая обеими руками круги, то выбрасывая правую вперед, точно боец на рапирах, то наклоняя туловище вперед, назад, вправо и влево.

Учитель попенял ему: «До чего же ты горбишься, Каспер Бернат, когда сидишь за столом! Станешь ли ты капитаном, как твой отец, или астрономом, или купцом, помни, что господь бог дал нам не только бессмертную душу, но и это наше бренное тело, и мы должны заботиться равно как о душе, так и о теле. Mens sana incorpore sana».[22]

Усевшись снова за стол, Каспер уже старался дышать полной грудью.

«Аксиома шестая: то, что представляется нам как движение на небесном своде, не есть следствие движения на небесном своде, но результат движения Земли. Земля вместе с окружающими ее стихиями оборачивается раз в сутки вокруг самой себя. При этом оба ее полюса сохраняют неизменное положение, а небесный свод и внешние пределы неба остаются неподвижны».

Сейчас Касперу казалось, что любой здравомыслящий человек, имевший возможность наблюдать смену ночи и дня, а также небесный свод и первые лучи солнца, достигшие земной поверхности, иначе не мог бы и думать. Но так ему кажется потому, что найден ответ на первый, самый трудный вопрос, и все остальное поэтому сейчас не представляется уже таким поражающим.

Каспер со стоном откинулся назад. Понятно? Да, теперь понятно!

– Ну, на сегодня достаточно, – произнес он вслух и решительно захлопнул тетрадку.

На обложке ее было выведено по-латыни: «Николауса Коперникуса Малый Комментарий о Гипотезах, относящихся к Небесной Механике». Это была именно та рукопись, на которую с таким жаром ополчился профессор Ланге.

Вытянувшись во весь рост, Каспер Бернат улегся на постели и снова вступил в спор с Каспером Бернатом. Этому занятию он предавался постоянно, как только ему представлялась возможность.

«Увы, студент Бернат, нечего тебе и думать об астрономии, о Риме, о Падуе… Ведь даже эта скромная лидзбаркская башня могла бы стать для тебя храмом науки, именно так и располагал Учитель. Ты усердно перетаскивал с места на место приборы, аккуратно высчитывал углы звезд, покорно по знаку Учителя нацеливал верхнюю планку трикетрума на небесные тела, безошибочно заносил в тетрадь величины, соответственно отмеченные на нижней планке прибора, ты, Каспер Бернат, даже сносно, на основании этих данных, вычислял высоту того или иного светила… но… – юноша, вскочив с кровати, принимался шагать по комнате, – но… в то время как ты видел только углы, пересечения плоскостей, незатейливый, собственноручно сколоченный Учителем из сосновых досок трикетрум, Миколай Коперник, глядя в это туманное небо Вармии, видел за ним Вселенную!»

Не узнай Каспер Бернат каноника вармийского, он, пожалуй, до сих пор полагал бы, что после окончания академии станет ученым-астрономом, а еще лучше – астрологом: за его широким и высоким лбом к тому времени под руководством профессора Ланге прикопится достаточно знаний.

Однако сейчас, о, только сейчас он понял, что такое настоящий ученый!

Сегодня должен приехать Вуек. Отец Миколай поручил ему наблюдение за строящейся в Гданьске каравеллой. Оснащения второго корабля, по слухам, заканчиваются в Генуе, и Вуек будет послан принимать его в Италию. Счастливец! Вуек по-прежнему добр, внимателен и заботлив, дни его посещений для Каспера подлинный праздник. Какая жалость, что сейчас, когда боцман так часто наезжает из Гданьска в Лидзбарк и мог бы привозить Касперу весточки от матери, отчим увез ее в Крулевец, а затем в Киль!

Милый, добрый Вуек! Сам того не желая, он в прошлый свой приезд точно определил место Каспера в жизни.

– Трудно тебе, Касю? – с участием спросил он, видя, как молодой студент бьется над уроком, заданным ему отцом Миколаем. – А ты, мальчик, как уточка… как уточка…

Каспер в недоумении поднял на него глаза, а боцман пояснил:

– Видел ты, как утка глотает все подряд – и корм, и червей, и камешки, и песок? Все это еще в зобу у нее перетрется, а затем и переварится. Так и у тебя все впоследствии переварится, а пока глотай все без разбора… Главное – не робей, и ты с честью наденешь шапочку бакалавра!

Нет, нет, уж если допустить сравнение с обитателями птичьего двора, то Каспер не утка, а просто самая обыкновенная курица. Он глотает не камешки и песок, а просто из кормушки по зернышку выклевывает только то, что ему нужно.

«Итак, Каспер Бернат, – закончил студент свою странную беседу, – постарайся, чтобы Учитель походатайствовал перед его преосвященством об устройстве твоем на этот корабль, который в скором времени будет спущен на воду. Там именно и смогут пригодиться и твоя способность к вычислениям, и умение обращаться с компасом, астролябией, секстантом, и даже то новое, что ты узнал в Лидзбарке о небесных телах. Те мелкие зернышки проса, которые ты выклюнул из богатой и обширной кормушки науки…»

Отложив труд Учителя, Каспер вытащил лист чистой бумаги и тщательно очинил перо. Жаль, что профессор Ланге не счел нужным научить свою дочь итальянскому языку или хотя бы латыни. А по-польски писать… Вздохнув, юноша покосился на дверь… Приезды Вуйка – это подлинные праздники для Каспера, но, к сожалению, бравый боцман считает себя вправе просматривать не только дневник, но и все бумаги в ящике своего подопечного.

«Дорогая и любимая Митта!» – старательно вывел Каспер по-польски крупными разборчивыми буквами.

Скрипнула дверь.

– О, легок на помине! – закричал юноша и бросился боцману в объятия.

Красное, обветренное лицо пана Конопки сияло. Очевидно, там, в Гданьске, дело идет на лад. Сейчас пойдут рассказы о «прекраснейшей жемчужине в золотой короне Польши», о сердце Гданьска – великолепном порте на Мотлаве, о набережной, что, как муравейник, кишит матросами, грузчиками, маклерами, купцами и капитанами – сезон навигации уже начался!

– Эге, молодец, в такую рань – и уже за работой! – сказал боцман, пряча руки за спину. – А ну-ка, Каспер Бернат, угадай, что я тебе несу!