* * *
Баронесса Хелен фон Ачкасофф была умной образованной женщиной, к тому же не лишенной кокетства. А потому вставал законный вопрос — почему она не замужем? Ведь баронесса, в конце концов, была если и не красавица, то уж, по крайней мере, весьма интересная женщина. Вопрос этот нередко всплывал в богемных кругах Кислоярска, и некоторые джентльмены даже изучали его лично. Но какого-либо вразумительного ответа никто дать не мог. И сия тайна так и продолжала оставаться тайной, потому что Василию Дубову за нее браться было недосуг, а осилить ее мог лишь человек незаурядный.
После окончания Манчестерского университета Джона сразу же пригласили стажёром в фирму «Рейнолдс и К
0», а Робин к тому времени переселился в Челси. Его мать говорила Мириам, что квартира небольшая, но зато в самом фешенебельном районе города. Правда, она умолчала, что ему приходится делить её с пятью другими студентами.
Хотя в Кислоярске был некто, знавший правду, но молчавший в силу своей профессии. Это был небезызвестный в городе доктор Владлен Серапионыч. Дело в том, что баронесса однажды даже обращалась к нему, но на этот раз медицина оказалась бессильна. А проблема состояла вот в чем. Обычно баронесса знакомилась с мужчинами на профессиональной стезе. То есть с коллегами — работниками музеев и архивов. Что, собственно, не удивительно. Нередко завязывался весьма бурный роман, кончавшийся внезапно и ничем. Баронесса круто и бесповоротно рвала всякие отношения со своим кавалером. И, что самое странное, без каких-либо видимых причин. А собственно причина была проста и банальна: госпожа Хелена, не удержавшись от искушения, \"слямзивала\" какую-нибудь безделушку, имевшую (с ее точки зрения) научную ценность. И после этого ей было элементарно стыдно появляться на глаза своему кавалеру. Доктор Серапионыч, конечно, хотел помочь несчастной женщине, но его методы были уж чересчур кардинальны. Хотя, надо признать, действенны. Так вот, доктор рекомендовал баронессе вернуть все \"слямзенное\". Конечно, это было жестоко с его стороны, и, возможно, надо было начинать как-то понемногу и по частям. Но он требовал все сразу — иначе излечение не будет полным и бесповоротным. Нет, мадам Хелена на такое решиться не могла. Это было выше ее сил. Да и квартира ее в таком случае опустела бы. Да, да! Опустела бы полностью. Ибо мебель ей заменяли исторические предметы. Так, например, кроватью служил саркофаг какого-то фараона (сама мумия стояла в прихожей в качестве вешалки). Столом — походный сундук Кутузова. А стулом — барабан, на котором сидел Наполеон при Бородинском сражении. Короче говоря, чего только в ее квартире не было. Зеркало из Янтарной комнаты. Умывальник Максима Горького. И даже пепельница Сталина, перепрофилированная в сахарницу. Ее любимой посудой была тарелка, из которой в свое время Гоголь ел манную кашу. И ложка, которой Иван Грозный бил своего нерадивого сына по лбу, когда тот шалил за столом. Матрасом в саркофаге ей служил ворох декретов Великой Французской Революции с подписями Марата и Робеспьера. А одеялом — шинель Александра Матросова, правда, дырявая, но это подтверждало ее подлинность.
— А Джон? — поинтересовалась Мириам.
Баронесса никого не приглашала к себе домой. Никто не видел ее дивных сокровищ. И она, будто скупой рыцарь, наслаждалась всем этим великолепием в одиночестве. Или, что скорее всего, не нашелся такой мужчина, ради которого стоило бы все это вернуть в музеи, а точнее — в их подвалы. Но с настоящими мужчинами всегда было непросто. Не то что с мумиями фараонов...
— Он работает в Бирмингеме, в компании, которая производит автомобильные покрышки, ну или что-то в этом роде, — ответила она.
* * *
Джон жил в меблированных комнатах на окраине Солихалла, в самом убогом районе города. Ему было там удобно, потому что дом находился рядом с заводом, куда он должен был приходить ровно в восемь утра каждый день с понедельника по субботу, пока работал стажёром.
Когда после ужина гости вновь собрались в горнице у майора Селезня, Дубов проницательно глянул на баронессу:
Джон не докучал матери подробностями работы компании — ведь производство покрышек для автомобильного завода в соседнем Лонгбридже не идёт ни в какое сравнение с яркой, насыщенной жизнью художника-авангардиста, обитающего в богемном Челси.
— Судя по тому, сколь подробно и, я сказал бы, импульсивно вы рассказывали о малозначительном кувшине в присутствии господина Рыжего, главное вы приберегли для нашего узкого круга, не так ли?
Хотя он редко встречался с Робином, когда тот учился в школе Слейда, он всегда приезжал в Лондон на выставки, которые устраивались в конце года.
— Что значит малозначительный! — искренне возмутилась баронесса. — Этому кувшину действительно цены нет... Но отчасти вы правы — кое о чем я действительно не хотела говорить при нашем уважаемом хозяине.
— Вам удалось что-то пронюхать в архиве? — напрямик спросил майор Селезень.
На первом курсе студентам предложили выставить две свои работы, и Джон признался — только самому себе, — что картины брата ничуть его не трогают. Однако он понимал, что почти не разбирается в искусстве. Когда критики разделяли мнение Джона, мать объясняла это тем, что Робин опережает своё время, и уверяла, что скоро его ждёт мировое признание. Она также обратила внимание, что обе картины были проданы в день открытия выставки, и предположила, что их приобрёл известный коллекционер, которому достаточно одного взгляда, чтобы понять — перед ним работа талантливого художника.
— Пожалуй, что да, — скромно ответила историк. — Первым делом относительно того, \"какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?\"
Джон перекинулся с братом лишь несколькими словами, так как Робин постоянно общался со своей компанией. Однако когда Джон в тот вечер возвращался в Бирмингем, в его кошельке недоставало двух фунтов.
— Ну и какое же? — с нетерпением спросил Дубов.
В конце второго курса Робин выставил две новые картины на ежегодной выставке — «Вилка и нож в пространстве» и «Муки смерти». Джон стоял в нескольких шагах от полотен и по выражениям лиц тех, кто остановился посмотреть на работы его брата, с облегчением понял, что они испытывают такое же недоумение и бросают не менее озадаченные взгляды на две красные точки, которые в первый же день появились рядом с его картинами.
— Это установить было довольно сложно, и за стопроцентную точность я не ручаюсь. Дело в том, что здесь летоисчисление ведется не с Рождества Христова и даже не от сотворения мира, а с воцарения каждого очередного Государя — сейчас, например, идет двадцать пятый год правления царя Дормидонта.
— Любопытненько, — не без иронии пробасил майор.
Мать он обнаружил в дальнем углу зала. Она объясняла Мириам, почему Робин не получил приз за второй курс. Хотя её восхищение работами Робина не угасло, Джону показалось, что с тех пор, как он видел её в последний раз, она сильно постарела.
— А еще любопытнее, — подхватила баронесса, — что на здешних скрижалях сохранились сведения об известных нам событиях давних веков — есть упоминания и о князе Владимире, и о татаро-монголах, и даже о Юлии Цезаре, но, что самое удивительное, чем ближе к нашему времени, тем эти упоминания становятся все реже, а веку эдак к пятнадцатому и вовсе прекращаются. И вот я нашла документальное свидетельство о контактах некоего Кислоярского князя с ханом Батыем. Тогда я затребовала у главного летописца Саввича список кислоярских, а затем царь-городских правителей и сложила годы их правления, начиная с того князя, который имел сношения с Батыем. И знаете что получилось? — Баронесса выдержала эффектную паузу и, понизив голос, сообщила: — Сейчас здесь идет тот же год, что и у нас. Ну, может быть, плюс-минус пару лет.
Когда возгласы изумления стихли, Дубов констатировал:
— Как у тебя дела, Джон? — заметив его, поинтересовалась Мириам.
— Меня назначили стажёром управляющего, тётя Мириам, — ответил он, и в этот момент к ним подошёл Робин.
— Значит, мы не перенеслись ни в прошлое, ни в будущее, а попали в... ну, скажем так, в некий параллельный мир, который возник несколько сот лет назад. Каким образом — этого мы объяснить не сможем, а потому воспримем как данность. Некоторое время оба этих мира — \"наш\" и \"ихний\" — как я понимаю, были тесно связаны или даже плавно перетекали один в другой, но затем нити, их соединяющие, становились все тоньше и рвались одна за другой, оттого здесь о событиях из \"нашего\" мира знают тем меньше, чем ближе они по времени к нынешнему веку. Может быть, Горохово городище — это последнее из таких \"окон\". Впрочем, тут уж мы опять ударяемся в научную фантастику или, по терминологии Александра Иваныча, в бабкины сказки.
— Поужинаешь с нами? — предложил Робин. — Познакомишься с моими друзьями.
Несколько минут все молчали, \"переваривая\" последнее открытие. Потом вновь заговорила баронесса Хелен фон Ачкасофф:
Джон был тронут, пока перед ним не положили счёт за всех семерых.
— Вы, Василий Николаич, просили узнать что-нибудь о происхождении Рыжего. Так вот: результат — нулевой.
— Совсем скоро у меня будет достаточно денег, и я поведу тебя в «Ритц», — заявил Робин после шестой бутылки вина.
— В каком смысле? — Василий привычно извлек свой рабочий блокнот.
Возвращаясь домой в Бирмингем в вагоне третьего класса, Джон радовался, что купил обратный билет заранее, потому что после того как он одолжил брату пять фунтов, в его кошельке было пусто.
— Рыжий появился подле царя Дормидонта примерно на пятом году его царствования. Если родословные царь-городских бояр восходят чуть ли не к самому Рюрику, то Рыжий — человек вообще без какого бы то ни было происхождения. И вот за эту-то неродовитость его здешние бояре и воеводы, кажется, больше всего и ненавидят — даже больше, чем за те новшества, которые он пытается ввести, пользуясь благорасположением царя Дормидонта.
— И что он, все эти два десятка лет им пользовался? — недоверчиво спросила Надя. — В смысле, государевым благорасположением.
В следующий раз Джон встретился с Робином только на церемонии вручения дипломов. Мать настоятельно просила его приехать, так как должны были объявить всех призёров, и до неё дошли слухи, что среди них — Робин.
Когда Джон приехал, выставка уже началась. Он медленно прошёлся по залу, восхищаясь некоторыми полотнами. Он долго стоял перед последними работами Робина. Не было никаких указаний на то, что он завоевал один из первых призов — он не был даже «особо отмечен». Но в этот раз — и, возможно, это было самое важное — красных точек тоже не было видно. Джон подумал, что ежемесячное пособие матери больше не поспевает за инфляцией.
— Да нет, несколько раз царь под давлением бояр отправлял Рыжего в опалу, однажды даже назначил заведовать городской канализацией, которую тот незадолго до того и построил же, но всякий раз через некоторое время снова приближал его к себе.
— Почему — вы не выяснили? — заинтересовался Дубов.
— У судей свои любимчики, — пояснила мать, когда он подошёл к ней. Она сидела в одиночестве и, казалось, постарела ещё больше с их последней встречи. Джон кивнул, чувствуя, что сейчас неподходящий момент сообщать ей о своём новом повышении.
— Трудно сказать. Может быть, в силу его деловых качеств и удивительной работоспособности — того, чего так не хватает боярам, которые способны только собольи шапки с гордостью носить да обливать друг друга медовухой. А еще — особые отношения Рыжего с царевной Татьяной Дормидонтовной. Но это уже из области сплетен. И хоть летописец Саввич поведал мне несколько пикантных историй про Танюшку и Рыжего, я им особого веса не придаю.
— Тёрнер не получил ни одной награды, когда был студентом, — только и сказала она и больше не касалась этой темы.
— И что теперь собирается делать Робин? — поинтересовался Джон.
— В общем, Рыжий — человек без прошлого, — отметил Василий и что-то черкнул себе в блокнот.
— Он переезжает в мастерскую в Пимлико. Там он будет вращаться в своём кругу — это очень важно, когда делаешь себе имя.
Джон не стал спрашивать, кто будет оплачивать квартиру, пока Робин «делает себе имя».
— Но зато я узнала кое-что о князе Григории, — скромно сообщила баронесса. — Этот господин не только весьма древнего происхождения, но и сам весьма древний. Сколько времени он правит в Белой Пуще, не смог с точностью сказать даже летописец Саввич. Но не менее двухсот — я нашла в архиве некий договор о поставке ко двору князя Григория осиновых гробов Кислоярского производства, заключенный им и прадедушкой Дормидонта. К тому же князь Григорий подписался своим полным родовым именем — Князь Григорий I Адольфович Лукашеску, граф Цепеш, владетель Белопущенский и прочая и прочая и прочая. Из этого можно предположить, что князь Григорий состоит в родстве с теми самыми Цепешами, к каковым принадлежит и небезызвестный граф Дракула.
Когда Робин пригласил Джона поужинать вместе со всей компанией, он отказался под предлогом, что ему нужно возвращаться в Бирмингем. Прихлебатели сникли, но быстро приободрились, когда Джон вытащил из бумажника десятифунтовую купюру.
— И похоже, что собирается добавить себе еще и титул царя Кислоярского, — хмыкнул майор Селезень .
После окончания колледжа братья редко встречались.
— Причем заметьте, майор — не кавалерийским наскоком, а обходным маневром, — добавила Надя. — Для начала заделавшись царским зятем.
Однажды, лет через пять, Джона пригласили в Лондон выступить на съезде Конфедерации британской промышленности, посвящённом проблемам автомобилестроения. Он решил сделать сюрприз брату и пригласить его на ужин.
— Вполне естественный путь, — заметила баронесса. — Борис Годунов для начала стал царским шурином, этот — царским зятем... Никакой оригинальности!
После закрытия конференции Джон взял такси и отправился в Пимлико. Внезапно его охватило беспокойство от того, что он не предупредил брата о своём приезде.
* * *
Когда он поднимался по лестнице на последний этаж, его беспокойство усилилось. Он долго жал на кнопку звонка, и наконец дверь открылась. Прошло несколько мгновений, прежде чем Джон понял, что перед ним — его брат. Он не мог поверить, что Робин так изменился всего за пять лет.
Внезапно за окном послышались какие-то возгласы. И так как они не прекращались, а становились все громче, Василий решил выглянуть на улицу и выяснить, в чем там дело.
— Только будьте осторожны, — напутствовала его Чаликова. — Не хватало нам тут еще во что-нибудь вляпаться.
Волосы его поседели. Под глазами появились мешки, одутловатое лицо было покрыто пятнами, к тому же он поправился как минимум килограмм на двадцать.
Майор решительно поднялся со стула:
— Джон, — произнёс он. — Какой сюрприз. Не знал, что ты в городе. Проходи же.
— Мы и так уже вляпались в порядочное дерьмо, но мне здесь нравится. Двину-ка и я с вами.
В квартире стоял невыносимый запах. Сначала Джон подумал, что это краска, но, оглядевшись, заметил, что недописанных картин гораздо меньше, чем пустых винных бутылок.
Внизу, прямо под крыльцом терема, толпился народ. Одни охранники отгоняли праздных зевак, а другие суетились вокруг какого-то богато одетого человека, лежащего на бревенчатом настиле улицы. С высоты крыльца за всей этой процедурой скорбно наблюдал Рыжий.
— Готовишься к выставке? — спросил Джон, глядя на одну из незаконченных работ.
— Очень хорошо, что вы здесь, — сказал он, увидав Дубова и Селезня. — Боюсь, Василий Николаич, понадобится ваша помощь.
— Нет, сейчас ничего, — ответил Робин. — Интерес, конечно, огромный, но конкретных предложений нет. Ты же знаешь лондонских арт-дилеров…
— А что случилось? — Василий пытался приглядеться к тому, что происходит под крыльцом, но тщетно, так как сумерки уже почти сгустились в ночь.
— Если честно, не знаю, — покачал головой Джон.
— Убийство, — кратко сообщил Рыжий.
— Ну, надо быть либо модным, либо знаменитым. Тогда они ещё могут предложить тебе место в галерее. Ты знаешь, что Ван Гог при жизни не продал ни одной картины?
— Кто жертва и есть ли свидетели? — деловито засучил Дубов рукава кафтана.
— Жертва — член Боярской Думы князь Владимир. А насчет свидетелей и прочих обстоятельств можете узнать у начальника сыскного приказа. Пал Палыч! — позвал Рыжий. — Поднимитесь, пожалуйста, к нам сюда.
За ужином в ближайшем ресторане Джон узнал и о других тяготах жизни художника, а также мнение некоторых критиков о работах Робина. Он с радостью обнаружил, что брат не растерял своей самоуверенности и всё так же верил, что когда-нибудь станет знаменитым.
От группы, окружавшей бездыханный труп князя Владимира, отделился невысокий человек в синем кафтане, отдаленно напоминавшем мундир, и взбежал на крылечко.
— Василий Николаич, этот господин — начальник нашего сыскного приказа. Господин Дубов, сыщик-любитель, — представил их Рыжий друг другу. — Пожалуйста, Пал Палыч, введите нас в курс дела.
Во время ужина Робин не умолкал ни на минуту, и Джону удалось вставить слово, только когда они вернулись домой: он рассказал, что влюбился в девушку по имени Сьюзан и собирается жениться. Робин, разумеется, не поинтересовался его успехами в «Рейнолдс и К
0», где Джон теперь занимал должность помощника управляющего.
— А чего уж там, — безнадежно вздохнул Пал Палыч, — допрыгался князь Владимир. Удивляюсь, как это его еще раньше не придушили, с его-то поведеньицем и образом жизни!
Перед отъездом на вокзал Джон оплатил счета Робина за продукты и оставил брату чек на сто фунтов, причём ни один из них не удосужился произнести слово «взаймы». Когда Джон садился в такси, Робин на прощание сказал:
— Значит, его придушили, — пробормотал Дубов. — Очень мило. Ну что ж, давайте взглянем на дорогого покойничка.
— Я недавно представил две картины для летней выставки в Королевской Академии искусств. Уверен, комиссия их примет, и тогда ты должен приехать на открытие.
Князь Владимир, статный кудрявобородый боярин в дорогом кафтане, искусно отделанном волчьим мехом, лежал прямо на уличном настиле. Его лицо одновременно выражало и смертельный ужас, и смертельную тоску. К своему немалому удивлению Василий увидел, как один из сотрудников сыскного приказа, здоровенный мужичина, что называется, косая сажень в плечах, с огромным трудом вытаскивает изо рта князя Владимира продолговатый предмет, похожий на брусок мыла.
На вокзале Юстон Джон зашёл в магазин «Мингис» купить вечернюю газету и среди книг, продающихся по сниженной цене, заметил том под названием «Первая встреча с миром искусства — от Фра Анджелико до Пикассо». Когда поезд тронулся, он открыл первую страницу и очнулся уже в Бирмингеме, дойдя до Караваджо.
Он услышал стук в окно и увидел улыбающуюся Сьюзан.
— Удушение, — коротко пояснил Пал Палыч и привычным движением пальцев прикрыл застекленевшие глаза покойника. — Однако довольно странный способ...
— Интересная, наверное, книга, — заметила девушка, когда они, взявшись за руки, шли по платформе.
\"Каширский!\" — мелькнуло в голове Василия. Ведь именно таким способом Николай Рогатин, зомбированный Каширским журналист, убивал людей, неугодных преступному чародею и его сообщникам.
Вслух же Дубов спросил:
— Очень. Вот бы найти второй том.
— Пал Палыч, при каких обстоятельствах был обнаружен труп и каковы версии убийства?
— Что-что? — не разобрал Пал Палыч.
В следующем году судьба дважды свела братьев. Первый раз они встретились по печальному поводу — на похоронах матери. После службы они вернулись домой к Мириам, и там Робин сообщил брату, что Академия приняла обе его работы для летней выставки.
— Ну, есть ли у вас какие-то предположения, подозрения?
Три месяца спустя Джон приехал в Лондон на открытие. К тому моменту, когда он впервые оказался в священных стенах Королевской Академии, он прочитал десяток книг по искусству — от раннего Возрождения до поп-арта. Он побывал во всех галереях Бирмингема и теперь мечтал осмотреть выставки в закоулках Мейфэра.
— А, ну его обнаружили примерно с час назад. Одна бабуся заметила ноги, торчащие из-под крыльца, подумала, что пьяный и решила снять сапоги. Потянула, а там — покойник! Можете увозить, — бросил Пал Палыч своим помощникам. Те, словно только того и ждали, схватили князя Владимира за руки-ноги и без особого уважения к титулу покойного забросили в подъехавшую телегу, запряженную парой тощих лошадок.
Прогуливаясь по просторным залам Академии, Джон решил, что пришло время вложить деньги в свою первую картину. «Прислушивайтесь к знатокам, но, в конечном счёте, доверяйте только своим глазам», — писал Годфри Баркер в «Телеграф». Глаза выбрали Бернарда Данстена, хотя знатоки рекомендовали Уильяма Рассела Флинта. Глаза победили, потому что Данстен стоил семьдесят пять фунтов, а самый дешёвый Рассел Флинт — шестьсот.
— И каковы ваши соображения? — осторожно спросил Дубов у Пал Палыча, который уже повернулся, чтобы последовать в ту же телегу.
Джон переходил из зала в зал в поисках двух работ маслом своего брата, но без помощи тоненького синего буклета Академии он никогда бы их не нашёл. Они висели в средней галерее в верхнем ряду, почти под самым потолком. Джон заметил, что ни одна из них не продана.
— А, ерунда! — пренебрежительно махнул рукой следователь. — Одним князем больше, одним меньше... — Однако на прощание Пал Палыч обернулся к Дубову и, понизив голос, сказал: — Одно вам доложу, Василий Николаич. Раз уж тут замешан князь Владимир, царствие ему небесное, то ищите бабу.
Он дважды обошёл выставку и остановился на Данстене. Тогда он отправился и выписал задаток за свои покупки. Взглянув на часы, он увидел, что уже почти двенадцать: через несколько минут он договорился встретиться с братом.
Телега с грохотом отчалила, а Василий поднялся на крыльцо к Рыжему, который все так же стоял там, меланхолически опершись на перила и едва откликаясь на смачные реплики майора Селезня. Александр Иваныч внимательно наблюдал за возней двух детективов над трупом, но не вмешивался, так как предпочитал, по собственным словам, \"не делать умную рожу\" в тех вопросах, в которых не ощущал себя достаточно компетентным.
Робин опоздал на сорок минут и, даже не подумав извиниться, повёл его по выставке в третий раз. Данстена и Рассела Флинта он презрительно окрестил салонными художниками, не сказав, однако, кого считает по-настоящему талантливым.
— А ведь это мог быть я, — вдруг проговорил Рыжий. — То есть? — не понял Дубов.
Робин не мог скрыть разочарования, когда увидел свои картины в средней галерее.
— Видите ли, князь Владимир — личность весьма одиозная, но не имеющая особого влияния ни в государственной жизни, ни даже в оппозиционных кругах. Кому нужно его убивать? Кому он вообще нужен? А вот моей смерти желают многие.
— Разве я смогу продать хоть одну картину, когда их запихивают в самое невыгодное место? — с отвращением произнёс он. Джон постарался придать лицу выражение сочувствия.
— То есть вы считаете, что вас с ним перепутали? — сообразил Селезень.
— Очень возможно. Или даже скорее другое, — раздумчиво сказал Рыжий. — Мои враги решили меня дискредитировать, подкинув под крыльцо труп князя Владимира.
За поздним обедом Джон объяснил брату условия завещания матери, потому что семейные адвокаты так и не добились ответа на свои письма мистеру Робину Саммерсу.
— Подкинув под крыльцо? — чуть не подскочил на месте Дубов. — Нет-нет, но это невозможно! В центре города взять и подкинуть труп под крыльцо — это же нонсенс. Тем более, что сделано это было, как я понял, задолго до наступления темноты. Стало быть, — ударился Василий в свои любимые логические построения, — первым делом нужно выяснить, какими путями труп князя Владимира оказался под крыльцом вашего дома... Жаль, сейчас темно, а потому детальный осмотр места происшествия отложим на утро. Господин Рыжий, я вас прошу — позаботьтесь, чтобы тут все оставалось как есть.
— Разумеется, — с готовностью кивнул Рыжий, — я выставлю охранный пост.
— Я из принципа никогда не открываю коричневые конверты, — пояснил Робин.
— А давайте я подежурю, — вызвался Селезень.
«Ну что ж, теперь, по крайней мере, понятно, почему Робин так и не появился на свадьбе», — подумал Джон. Он вздохнул и вернулся к завещанию матери.
— Нет-нет, ну что вы, — отказался от его услуг Рыжий, — вам надобно хорошенько отдохнуть перед отъездом.
— На самом деле, всё очень просто, — продолжал он. — Она всё оставила тебе, за исключением одной картины.
— А что, отъезжаем уже завтра? — обрадовался майор.
— Какой? — тут же спросил Робин.
— Её портрета, который ты написал, когда ещё учился в школе.
— Это моя лучшая работа, — возмутился Робин. — Портрет наверняка стоит не меньше пятидесяти фунтов, и я всегда думал, что она оставит его мне.
Джон молча выписал чек на пятьдесят фунтов. Вернувшись тем вечером в Бирмингем, он не сказал Сьюзан, сколько заплатил за две картины. Данстена он повесил над камином в гостиной, а портрет матери — в своём кабинете.
Когда родился их первый ребёнок, Джон хотел, чтобы крёстным отцом стал Робин.
— С какой стати? — спросила Сьюзан. — Он даже не удосужился приехать на нашу свадьбу.
Джон не мог не согласиться с доводами жены. И хотя Робина пригласили на крестины, он не только не приехал, но даже не ответил на письмо, несмотря на то, что оно было отправлено в белом конверте.
Года через два Джон получил приглашение от галереи «Крю» на долгожданную персональную выставку Робина. На самом деле оказалось, что там представляются два автора, и Джон, безусловно, купил бы работы второго художника, если бы не боялся обидеть брата.
Вообще-то он остановился на одной картине маслом, записал её номер и на следующее утро попросил секретаршу позвонить в галерею и заказать её на своё имя.
— К сожалению, понравившуюся вам работу Питера Блейка продали в день открытия, — сообщила она.
Он нахмурился.
— Спросите, пожалуйста, сколько они продали картин Робина Саммерса?
Секретарша повторила вопрос и, прикрыв трубку рукой, доложила:
— Две.
Джон снова нахмурился.
На следующей неделе Джон опять приехал в Лондон — он представлял компанию на автомобильной выставке в Эрлз-Корт. Он решил заглянуть в галерею «Крю» и посмотреть, как продаются работы брата. Никаких перемен. Всего две красных точки на стене, а Питер Блейк почти весь распродан.
Ещё больше расстроившись, Джон вышел из галереи и направился обратно на Пикадилли. Он чуть не прошёл мимо неё, но когда увидел нежный цвет лица и изящную фигуру, то понял — это любовь с первого взгляда. Он долго стоял и смотрел на неё, обуреваемый страхом, что она может оказаться слишком дорогой для него.
Джон вошёл внутрь галереи, чтобы рассмотреть её получше. Маленькая, нежная и изысканная.
— Сколько? — тихо спросил он, глядя на женщину, сидевшую за стеклянным столом.
— Вюйар? — уточнила она.
Джон кивнул.
— Тысяча двести фунтов.
Словно во сне, он достал чековую книжку и выписал чек на сумму, которая, он знал, опустошит его счёт.
Вюйара он повесил напротив Данстена. Так начался роман Джона с дамами на портретах со всего мира, хотя он никогда не признавался жене, во сколько ему обходятся эти возлюбленные, заключенные в изящные рамы.
Изредка картины Робина появлялись в укромных уголках Летней выставки, но персонального показа у него не было уже несколько лет. Если полотна не продаются, арт-дилеры не проявляют понимания, когда им говорят, что это надёжное вложение денег, так как к художникам признание часто приходит после их смерти, — ведь и владельцы галереи к тому времени тоже умрут.
Когда наконец пришло приглашение на следующую персональную выставку Робина, Джон понял, что у него нет выбора и он обязан пойти на открытие.
В последнее время он занимался приобретением контрольного пакета акций «Рейнолдс и К
0». В семидесятые спрос на автомобили увеличивался с каждым годом, равно как и потребность в колёсах к ним, поэтому он мог себе позволить хобби коллекционера-любителя. Недавно его коллекция пополнилась Боннаром, Дюфи, Камуэном и Люсом. Он всё так же прислушивался к советам знатоков, но, в конечном счёте, доверял своим глазам.
Джон сошёл с поезда на вокзале Юстон и назвал таксисту адрес галереи. Таксист на мгновение задумался, почесывая голову, и повёз его в сторону Ист-Энда.
Когда Джон вошёл в галерею, Робин бросился ему навстречу со словами:
— Вот человек, который никогда не сомневался в моём таланте.
Джон улыбнулся брату, и тот предложил ему белого вина.
Джон огляделся: в маленькой галерее группками стояли люди, которых посредственное вино интересовало явно больше, чем посредственные картины. Когда же брат наконец поймёт, что на открытии не нужны неизвестные художники со своими прихлебателями?
Робин взял его за руку и повёл по галерее, знакомя с людьми, которым не хватило бы денег даже на рамы, не говоря уж о полотнах.
— Нет-нет, или послезавтра, или еще на день позже — в зависимости от того, как скоро удастся вывести Государя из запоя. Должен же он проститься с дочкой!
Чем дольше тянулся вечер, тем больше Джон жалел брата, и в этот раз он с радостью позволил заманить себя в ловушку с ужином. Ему пришлось угощать двенадцать приятелей Робина, включая владельца галереи. Джон подозревал, что за этот вечер владелец не получит ничего, кроме ужина из трёх блюд.
— О нет, — уверял он Джона. — Мы уже продали пару картин, и многие проявляют интерес. Дело в том, что критики никогда не понимали Робина, и вам это известно лучше, чем кому-либо другому.
— Ну и прекрасно. А завтра с утречка я вплотную займусь расследованием убийства, — удовлетворенно потер руки Василий.
Джон печально слушал комментарии друзей брата: «никогда до конца не понимали», «непризнанный талант» и «его давно должны были избрать в Королевскую Академию». При этих словах Робин встал и, едва держась на ногах, провозгласил:
* * *
— Никогда! Я буду, как Генри Мур и Дэвид Хокни. Когда мне придёт приглашение, я пошлю их к чёрту.
Расследование убийств было профессией Василия Дубова. А чаще — расследование краж, ограблений, мошенничеств и прочих антисоциальных деяний. Нередко, расследуя незначительное на первый взгляд дело, Василий благодаря своей проницательности и дедуктивному методу раскрывал нечто такое, чего и сам не ожидал. И одним из ярких примеров такого рода по праву считается \"Дело о пропавшей швабре\", с которого, собственно, и началась слава Великого Детектива Василия Дубова.
Все радостно загалдели и заказали ещё вина за счёт Джона.
Как-то вечером, засидевшись допоздна в своей сыскной конторе на втором этаже Кислоярского Бизнес-центра, Василий Николаевич решил там же и заночевать. Однако выспаться как следует ему не дали — уже часов в семь утра детектива разбудил ритмичный стук в дверь. Дубов с трудом встал со старенькой тахты и поплелся к двери. На пороге стояла уборщица Фрося.
В одиннадцать часов Джон извинился, сославшись на раннюю утреннюю встречу. Он оплатил ужин и уехал в «Савой». В такси он наконец осознал то, что давно подозревал: у его брата просто не было никакого таланта.
— Что стряслось, Фросенька? — сладко зевнул детектив.
— Вася, извини, что разбудила, но пропала моя любимая швабра! — на одном дыхании выпалила Фрося.
Прошло несколько лет, прежде чем Джон снова услышал о Робине. Ни одна лондонская галерея больше не желала выставлять его работы, поэтому он счёл своим долгом уехать на юг Франции к компании друзей — таких же «талантливых и непонятых».
— Так-так, — пробормотал сыщик. Остатки сна немедленно слетели с Василия. — Правильно сделала, что разбудила. Ни одно преступление не должно оставаться безнаказанным. Сегодня человек украл швабру, а завтра...
«Это снова вдохнёт в меня жизнь, — объяснял он в редком письме брату, — у меня появится шанс реализовать свой потенциал, которому так долго не давали развернуться все эти пигмеи от искусства, весь это лондонский истеблишмент. И я подумал, не мог бы ты…»
— А завтра самолет угонит, — докончила Фрося любимую поговорку сыщика.
Джон перевёл пять тысяч фунтов на счёт в Провансе, и Робин отправился искать счастья в тёплые края.
Предложение о слиянии свалилось на «Рейнолдс и К
0» как гром среди ясного неба, хотя Джон всегда предполагал, что они — лакомый кусок для любой японской автомобильной компании, которая пытается зацепиться в Европе. Но даже он был удивлён, когда их главные конкуренты в Германии сделали встречное предложение.
— Именно так. Ну, рассказывай, как было дело.
Стоимость его акций каждый день ползла вверх, но только когда «Хонда» наконец перебила цену «Мерседеса», он понял, что пришла пора принимать решение. Он предпочёл продать свои акции и уйти из компании. Он сказал Сьюзан, что хочет совершить кругосветное путешествие, останавливаясь только в тех городах, где есть знаменитые картинные галереи. Первой остановкой на их пути был Лувр, за ним последовал Прадо, потом Уффици, Эрмитаж в Санкт-Петербурге и, наконец, Нью-Йорк, — а колёса на машины пусть ставят японцы.
— Вчера вечером я вымыла, как обычно, коридоры на третьем и четвертом этажах, а первый и второй решила оставить на завтра, то есть на сегодня. Ну то есть чтобы пораньше придти и домыть. Хотела, знаешь, успеть на сериал по телевизору. Там решалась свадьба Марии с Луисом Альберто, а в это время Лорена...
Джон ничуть не удивился, когда получил от Робина письмо с французской маркой. Брат поздравлял его с удачей и желал успешного времяпрепровождения в отставке, а про себя писал, что у него нет другого выбора, кроме как продолжать бороться до тех пор, пока критики не образумятся.
— А швабру заперла в подсобке? — оторвал Василий Фросю от латиноамериканских страстей.
Джон перевёл ещё десять тысяч фунтов на счёт в Провансе.
— Да нет, я оставила ее прямо здесь, в вестибюле второго этажа, в уголке. Все равно ведь ночью тут никто не ходит...
— Вот она, родная наша безалаберность! — тоскливо глянул в потолок Василий. — Бросаем вещи где ни попадя, а потом удивляемся, что они исчезают!
Первый сердечный приступ случился, когда Джон любовался Беллини в музее Фрика.
— Да я уж не в первый раз так оставляю, — оправдывалась Фрося. — Ни разу еще не пропадала. . .
Той ночью он сказал Сьюзан, сидевшей у его постели, что счастлив, потому что они успели побывать в музее изобразительных искусств «Метрополитен» и музее американского искусства Уитни.
— Ну ладно, приступим к поискам, — прервал Василий Фросины стенания. — Если швабру уже вынесли за пределы Бизнес-центра, то отыскать ее будет почти невозможно, но если она в здании, то еще не все потеряно. — С этими словами детектив решительно двинулся по слабо освещенному коридору.
Второй приступ случился вскоре после их возвращения в Уорвикшир. Сьюзан сочла своим долгом написать Робину на юг Франции и предупредить его, что, по прогнозам врачей, надежды почти нет.
Отсутствие швабры в коридоре и других доступных поискам местах на втором этаже детектива отнюдь не обескуражило — напротив, он выглядел весьма удовлетворенным:
— Что ж, круг поисков сузился. Теперь перейдем на третий этаж, — сказал он Фросе, которая со священным трепетом наблюдала за ходом поисков и полетом мысли Великого Сыщика.
Робин не ответил. Его брат умер три недели спустя.
Третий этаж — как, впрочем, и все остальные — являл собой почти точное повторение этажа второго: лестница выходила в фойе, используемое под курилку, а уже из него тянулся длинный коридор, куда выходили двери кабинетов, где в былые годы трудились партийные деятели местного масштаба, а во время описываемых событий — президенты разного рода фирм и совместных предприятий. Единственное, чем отличался третий этаж от второго — так это более низкими потолками, но это впечатление создавалось исключительно благодаря так называемым подвесным потолкам в фойе и коридоре, сделанным из квадратов какого-то непонятного материала. Считалось, что подобное приспособление было сделано для облегчения уборки, однако по толстому слою пыли можно было умозаключить, что Фросина швабра добиралась до подвесного потолка не так часто, как следовало бы...
На похоронах было много друзей и коллег Джона, но почти никто из них не знал грузного человека, который потребовал, чтобы его посадили в первом ряду. Сьюзан с детьми точно знали, зачем он пришёл — вовсе не для того, чтобы почтить память покойного.
В фойе третьего этажа перекуривал еще один местный полуночник — компьютерщик Женька из располагавшейся в Бизнес-центре редакции околомедицинской газеты \"За ваше здоровье\". Почему-то самые гениальные идеи относительно газетной верстки обычно приходили ему в голову именно в ночные часы.
— Он обещал позаботиться обо мне в своём завещании, — заявил Робин скорбящей вдове, не успели они выйти с кладбища.
Потом он разыскал племянников и повторил им то же самое, хотя тридцать лет почти не общался с ними.
— Привет, Женя, — кивнул ему Василий. — Как твои двойняшки?
— Понимаете, — разглагольствовал он, — ваш отец был одним из немногих людей, кто понимал, чего я сто́ю на самом деле.
— Да все в порядке. — Верстальщик последний раз затянулся сигареткой и смял окурок в блюдечке, заменявшем пепельницу. — А ты что же, Василий Николаич, тоже перешел на ночной образ жизни?
На поминках, пока остальные утешали вдову, Робин бродил по комнатам, рассматривая картины, которые многие годы собирал брат.
— Да нет, вот ищу одну пропажу. Кстати, ты не видел, никто тут швабру не выносил?
— Хорошее вложение денег, — заверил он местного викария, — пусть даже им не хватает оригинальности и страсти.
— Да что ты, по ночам здесь никого не бывает... Хотя постой. Я тут часа в два или три выходил покурить и видел, как из коридора появился незнакомый человек, прошел мимо меня и спустился по лестнице. Но швабры у него точно не было .
Викарий вежливо кивнул.
— А может, он спрятал ее под одеждой? — предположил Дубов. Женька усмехнулся:
Когда Робина представили семейному поверенному, он первым делом спросил:
— Да нет, он был так одет, что ничего не спрячешь.
— Когда вы собираетесь огласить подробности завещания?
Тут подала голос Фрося:
— Миссис Саммерс пока не дала никаких распоряжений, когда мне следует зачитать завещание. Однако я полагаю, это будет ближе к концу следующей недели.
— А вдруг этот человек что-то видел?
Робин остановился в местной гостинице и каждое утро звонил в контору поверенного, пока ему наконец не сказали, что завещание будет оглашено в три часа в следующий четверг.
— Резонно, — согласился детектив. — Женя, опиши, пожалуйста, этого незнакомца. Возможно, он — ценный свидетель.
Женя вновь закурил и на минутку задумался: — Он так быстро прошел, что я его и не рассмотрел толком. Да и, по правде говоря, не особо разглядывал. Помню, высокий такой...
В тот день Робин явился в контору поверенного за несколько минут до начала — впервые за многие годы он пришёл раньше назначенного времени. Сьюзан в сопровождении сыновей появилась чуть позже. Даже не взглянув на него, они заняли места в другом конце комнаты.
— Высокий блондин в черном ботинке? — подхватил Василий.
— Нет-нет, скорее брюнет. В белых кроссовках, джинсах и рубашке. Такая, знаете, клетчатая, в обтяжку.
Всё своё имущество Джон Саммерс завещал жене и двоим сыновьям, однако он сделал особое распоряжение относительно своего брата Робина.
— Вылитый дон Федерико! — мечтательно протянула Фрося. — Мужчина моей мечты...
«За всю жизнь мне посчастливилось собрать коллекцию картин, и некоторые из них сейчас ценятся весьма высоко. Всего у меня восемьдесят одно полотно. Моя жена Сьюзан может выбрать любые двадцать. Потом ещё по двадцать картин могут выбрать мои сыновья Ник и Крис. А оставшиеся двадцать одно полотно я завещаю моему младшему брату Робину. Надеюсь, это позволит ему вести жизнь, достойную его таланта».
— Ну что ж, эти сведения могут нам пригодиться, — удовлетворенно заметил сыщик. — А пока продолжим поиски.
Робин светился от удовольствия. Даже на смертном одре брат верил в его способности.
С этими словами Дубов отважно двинулся по коридору, в начале которого слабо мерцала одинокая лампочка, а дальний конец и вовсе тонул во мраке.
Когда поверенный дочитал завещание до конца, Сьюзан встала и подошла к Робину.
Не прошло и минуты, как из темноты раздался оглушительный вопль. Фрося и Женя вскочили, чтобы броситься на помощь Василию, но тут он сам вынырнул из коридора, в одной руке неся швабру с тряпкой, а другой рукою держась за лоб.
— Мы выберем картины, которые хотим оставить в семье, а остальные я пришлю вам в «Колокол и утку».
— Вася, ты ее все-таки нашел? — обрадовалась Фрося.
Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа Робина. «Глупая женщина, — подумал он. — Так непохожа на брата — не разглядит настоящий талант даже у себя под носом».
— Скорее, она нашла меня, — ответил детектив, потирая разрастающуюся на лбу шишку. — Кажется, в таких случаях надо приложить что-нибудь холодненькое...
В тот вечер за ужином в «Колоколе и утке» Робин строил планы, как распорядиться своим неожиданным богатством. Допив бутылку лучшего в заведении кларета, он принял решение: каждые полгода он будет выставлять по одной картине на «Сотби» и по одной на «Кристи», что, дословно цитируя брата, позволит ему вести жизнь, достойную его таланта.
— Лазерный диск! — сообразил Женя и побежал в редакцию \"За вашего здоровья\" .
Он лёг спать около одиннадцати и заснул с мыслями о Боннаре, Вюйаре, Дюфи, Камуэне и Люсе и о том, сколько могут стоить такие шедевры.
— Ну и дела!.. — пробормотал Дубов, с любопытством разглядывая причудливо засохшую тряпку.
Назавтра в десять часов утра он ещё крепко спал, когда в дверь постучали.
— А что, что-то не так? — удивилась Фрося. Однако детектив не успел ничего ответить, так как по лестнице грузно поднимался господин в красном пиджаке и с торчащим из кармана пейджером. Это был собственной персоной глава тогда еще мало \"раскрученного\" туристического агентства \"Сателлит\" Георгий Ерофеев. Не обращая никакого внимания на уборщицу и детектива, он продефилировал через фойе, а при входе в коридор чуть не столкнулся с Женей, который нес Дубову спасительный холодненький диск.
— Кто там? — раздражённо пробурчал он из-под одеяла.
— Черт, не могут лампочки вкрутить, — проворчал господин Ерофеев и, достав из кармана маленький фонарик, двинулся по коридору. Василий приложил ко лбу диск и, сделав Фросе и Жене знак молчать, пошел на цыпочках следом за турбизнесменом. Тот двигался не спеша, освещая фонариком то чисто вымытый пол, то двери кабинетов по обеим сторонам коридора, то пыльные квадратики подвесного потолка. Наконец господин Ерофеев достиг последней двери и, вполголоса чертыхаясь, открыл замок. Подождав для вежливости минутку-другую, детектив небрежно постучался.
— Это Джордж, портье, сэр. Приехал грузовик. Водитель говорит, что не может оставить груз, пока вы за него не распишетесь.
— Не отпускайте его! — закричал Робин.
— Заходите! — послышалось из кабинета. — А, это вы, Василий Николаевич, — без особой радости поприветствовал раннего гостя господин Ерофеев. — Чем могу быть полезен?
Впервые за многие годы он мгновенно вскочил с кровати, натянул старую рубашку, брюки и ботинки и скатился по лестнице во двор.
— Скажите, у вас ничего не пропало? — без предисловий спросил Дубов. — В каком смысле? — удивился бизнесмен.
Мужчина в синем комбинезоне с планшетом в руке стоял, прислонившись к большому грузовику.
— В смысле что-то ценное из кабинета, — пояснил детектив.
— Ну, вы, блин, даете! — ухмыльнулся Ерофеев. — У нас ничего не пропадет, даже если очень захочет. Видите — сигнализация, видеокамера прямо над дверью...
Робин подошёл к нему.
— А вы все-таки проверьте, — настаивал Дубов.
— Вы тот джентльмен, который ждёт доставку двадцати одной картины? — спросил водитель.
— Чего там проверять, — досадливо махнул рукой бизнесмен. — Сейф на месте, стол, стулья, компьютер... А, понимаю! — стукнул себя по лбу Ерофеев. — Вы набиваете меня к себе в клиенты! Не выйдет, господин хороший, наша фирма денег на ветер не бросает.
— Я, — ответил Робин. — Где нужно расписаться?
— У меня и без вас клиентов хватает, — чуть обиженно ответил Дубов и вышел в коридор, оставив дверь открытой. Там он встал на цыпочки, приподнял один из квадратиков подвесного потолка и, пошарив за ним, извлек пыльный портфель. Господин Ерофеев, с саркастической ухмылкой наблюдавший из своего кабинета за действиями сыщика, вскочил из-за стола:
— Как он туда попал?!!
— Вот здесь. — Мужчина показал пальцем на строчку под словом «Подпись».
— Значит, все-таки я был прав? — не без ехидства произнес детектив и небрежно кинул портфель бизнесмену. Тот, прижимая пыльное сокровище к пиджаку, бросился к сейфу:
Робин быстро нацарапал своё имя на бланке и вместе с водителем обошел машину. Водитель открыл двери и вытащил картины.
— Нету! — завопил он еще громче. — Василий Николаич, вы спасли всю нашу фирму! Ведь в этом портфеле находится... — Ерофеев осекся. — В общем, там важные документы. Скажите, господин Дубов, чем я мог бы вас отблагодарить?
Робин окаменел.
— Ничего не надо, — махнул рукой Василий. — Ведь искал-то я вовсе не ваши секретные документы, а Фросину швабру.
Перед его глазами предстал портрет матери, а за ним — ещё двадцать картин работы Робина Саммерса, написанных с 1951-го по 1999 год.
— Какую еще, в натуре, швабру? — удивился Ерофеев, заботливо отправляя портфель назад в сейф. — Причем тут швабра?
Дубов деликатно присел на краешек стола:
— Швабра стояла возле дверей вашего кабинета, а на одном из квадратов подвесного потолка я заметил отпечаток на пыли в форме руки. Остальное вы сами видели.
— Да, но причем тут швабра? Никак не врублюсь, — напрягал мозги президент фирмы.
Прозрение *
— Мокрая тряпка за несколько часов успела высохнуть и сохранила форму последнего предмета, с которым соприкасалась, — терпеливо объяснил детектив. — Но форму не швабры, а некоего цилиндрического предмета. Так что мне оставалось только реконструировать ситуацию. Вор проник в кабинет, накинул шваброй тряпку на объектив видеокамеры, вы можете потом проверить запись, открыл сейф, взял портфель, а уходя снял с видеокамеры тряпку и оставил швабру вместе с оной рядом с дверью. На ваше счастье, в вестибюле в этот момент кто-то курил, и похититель на всякий случай засунул добычу за подвесной потолок, чтобы вернуться за нею следующей ночью. Вот, собственно, и все.
Живёт в Кейптауне человек, который каждый день ездит в негритянский посёлок Кроссроудс. Утром он преподаёт английский в одной из местных школ, днём тренирует команду по регби или крикету — в зависимости от сезона, — а вечером бродит по улицам, пытаясь убедить молодёжь, что они не должны создавать банды, совершать преступления или употреблять наркотики. Все называют его «кроссроудский неофит».
— Елы-палы, как все просто! — вырвалось у господина Ерофеева.