– Командир, – обеспокоенно встрепенулся Катон. – Ты что, рехнулся?
Между тем примеру «рехнувшегося» Макрона последовали и другие легионеры, так что вдогонку дуротригам, уже переваливавшим через гребень холма, понеслись свист, улюлюканье и брань. А по прошествии еще пары мгновений хор насмешек утих, заглушенный криками ликования.
Катон обернулся, увидел приближающуюся колонну легионеров, и его захлестнула волна радостного облегчения. Осев на землю, юноша бросил меч и щит, уронил голову на руки, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем открыть их снова. Из первой шеренги римлян вырвался человек и быстрым шагом поспешил к месту сражения. Катон узнал его. Это был префект лагеря Секст. Грубое, словно вырубленное из камня лицо старого воина неожиданно дрогнуло. Сделав еще шаг-другой, Секст остановился и, ошеломленный увиденным, покачал головой.
Тела убитых десятками валялись повсюду и грудами громоздились вокруг удерживаемых когортой позиций. Сотни стрел торчали из земли, из трупов, из римских щитов, по большей части размолоченных так, что они уже не подлежали восстановлению. Но эти расщепленные, пришедшие в негодность щиты шевелились, а из-под них, пошатываясь, выбирались окровавленные, изможденные легионеры. Центурион Гортензий протолкался навстречу префекту лагеря и поднял, салютуя, руку:
– Славное утречко, командир. Ты поспел как раз вовремя.
Секст, не поведя бровью, пожал грязную, покрытую запекшейся кровью ладонь боевого товарища. Потом он подбоченился и, кивнув в сторону уцелевших бойцов Четвертой когорты, сказал:
– Ну и как, на хрен, прикажешь к этому относиться? Похоже, мне придется на месяц запрячь твоих инвалидов в нестроевые работы.
Фигул, стоявший рядом с Катоном, глядя, как выделываются друг перед другом начальники, помолчал, а потом плюнул на землю и пробормотал в их адрес нечто нелицеприятное.
Глава 18
Негина (Великатову). Позвольте вас познакомить! Петр Егорыч Мелузов. Иван Семеныч Великатов.
Генерал, опускаясь в удобное кресло, поморщился. Несколько дней в седле не прошли даром: теперь ему было больно садиться даже на что-то мягкое. Потом, когда боль стала терпимой, командующий расслабился и принял предложенную Веспасианом чашу вина. Пожалуй, оно было слишком горячим, но основательно продрогшему в пути Плавту как раз и требовалось что-нибудь в таком роде. Он осушил чашу одним духом и жестом попросил наполнить ее снова.
Смельская. Ах, знаете ли, Иван Семеныч, ведь Петр Егорыч — студент; он жених Сашин.
– Есть ли еще какие-то новости? – спросил он.
Великатов (подавая руку). Очень приятно с вами познакомиться.
– Никак нет, генерал, – ответил Веспасиан, подливая вина. – Кроме тех мелочей, о каких я уже сообщал в Камулодунум.
Мелузов. Что же тут приятного для вас? Ведь это фраза. Ну, познакомились, так и будем знакомы. Вот и все.
– Ну, хоть что-то должно было проясниться.
Великатов (почтительно). Совершенно справедливо; очень много говорится пустых фраз, я с вами согласен; но то, что я сказал, извините, не фраза. Мне приятно, что артистки выходят замуж за порядочных людей.
– Пока ничего. Правда, одна когорта вот-вот вернется с дальнего патрулирования. Она уже была бы здесь, но ее, кажется, атаковали. Мне пришлось выслать подмогу.
Мелузов. Да, коли так… благодарю вас! (Подходит и горячо жмет руку Великатову.)
– Ах, да. По дороге сюда я приметил на дальних подступах к лагерю какую-то суматоху.
Негина. Пойдем, Нина, я тебе покажу платье! Посмотри, можно ли из него сделать что-нибудь! (Великатову.) Извините, что мы вас оставляем! Но я знаю, что вам не будет скучно: вы будете разговаривать с образованным человеком, это не то, что с нами. Маменька, пойдемте! Отоприте шкаф!
– Да, генерал.
Уходят Негина, Смельская и Домна Пантелевна.
– Пусть старший центурион этой когорты сразу по возвращении прибудет сюда.
Явление девятое
Плавт помолчал, глядя на легкий пар, поднимавшийся над зажатой в его руках чашей.
– Понимаешь… я должен все знать.
– Да, генерал. Конечно.
Повисло неловкое молчание. Веспасиан пребывал в затруднении. Уже около года он служил под рукой Авла Плавта, но до сих пор их отношения не выходили за рамки официальных. И вот теперь этот всегда надменный, не любящий никого подпускать к себе генерал, под началом которого находились четыре полных легиона вторжения и двадцать приданных им вспомогательных подразделений, впервые сбросил маску прославленного военачальника. Он явно сбит с толку и ведет себя как обычный, измученный страхом за свою семью человек. Непонятно, как с ним держаться.
– Генерал?
Плавт по-прежнему смотрел в чашу, слегка поглаживая пальцем ее ободок.
Веспасиан прокашлялся:
– Генерал?
Командующий поднял усталые, полные безысходного отчаяния глаза:
– Что мне делать, Веспасиан? Что сделал бы ты на моем месте?
Веспасиан не ответил. Он просто не знал, что сказать. Окажись в руках друидов Флавия с Титом, он, вероятно, тоже вскочил бы на коня и помчался разыскивать своих близких. А в случае неудачи принялся бы с лютой жестокостью мстить гнусным убийцам, пока не истребил бы их всех или сам не нашел свою гибель. Зачем ему жизнь без Флавии, без сына и без того нерожденного малыша, которого Флавия вынашивает в своем чреве? У Веспасиана даже горло перехватило от вдруг нахлынувших на него чувств, и он, чтобы отогнать их, резко встал с кресла, прошагал к пологу и велел подать еще вина. Этот маневр дал ему время восстановить душевное равновесие, однако где-то внутри его продолжала кипеть злость на свою слабость. Излишняя чувствительность в армии не приветствуется, ведь распускающий сопли солдат ненадежен. По крайней мере, доверия ему нет. А если так, то что же тогда говорить о слюнтяе-легате? Или о генерале? Веспасиан тайком покосился на Плавта и пожал плечами. Если уж даже командующий внушительными боевыми соединениями не в состоянии скрыть свое горе, то вообще непонятно, куда катится мир.
С видимым усилием Авл Плавт вынырнул из своих размышлений и поймал взгляд легата. На миг генерал нахмурился, видимо пытаясь сообразить, как долго длилось его забытье, а потом с решительным видом кивнул.
– Я должен что-нибудь предпринять, пока у нас есть еще время. До истечения назначенного друидами срока осталось только двадцать три дня.
– Да, генерал, – пробормотал Веспасиан, пытаясь построить свой следующий вопрос так, чтобы в нем не прозвучало даже намека на неодобрение. – И ты… собираешься обменять пленных друидов на своих близких?
– Нет… по крайней мере, не сейчас. Нам прежде надо самим попытаться вызволить или отбить их. Не следует позволять кучке кровожадных дикарей диктовать условия Риму.
– Понятно, – отозвался Веспасиан, хотя и решил, что генерал с ним лукавит. Зачем бы иначе ему таскать с собой черных жрецов? – Тогда, раз уж время нас поджимает, позволено ли мне будет спросить, генерал, каков же твой план?
– Окончательно я еще не решил, – признался Плавт. – Однако тут главное – внезапность и натиск. Так что, легат, спешно готовь к выступлению свой легион.
– К выступлению, генерал? А… куда?
– Я хочу начать эту кампанию раньше, чем мы намечали. По крайней мере, раньше задействовать в ней твой Второй. Приказ у меня уже заготовлен. Тебе предписывается вторгнуться на территорию дуротригов, сокрушая там все горные крепости и более-менее укрепленные деревушки. Пусть под ногами дерзостных похитителей запылает земля. Каждое племя бриттов должно навеки закаяться брать римлян в заложники, а уж тем более своевольно казнить их. Если в мозгах друидов и дуротригов есть хоть толика здравого смысла, они мигом запросят мира и вернут мне жену и детей.
– А если они не пойдут на это?
– Тогда мы начнем убивать всех захваченных нами друидов, одного за другим, оставив главаря напоследок. Если их не проймет и это, мы примемся уничтожать все живое на нашем пути.
В голосе Плавта слышалась ужасающая решимость.
– Все будет сметено! Ничто не уцелеет! Ты понимаешь? Ничто и никто!
Веспасиан не ответил. Это было безумие. Сущее безумие. Понятное, объяснимое, но несомненное сумасшествие. Во всем сказанном не имелось ни малейшего стратегического смысла. Но с генералом, пускай и свихнувшимся, все равно следовало вести себя деликатно.
– И когда же мой легион должен выступить?
– Завтра.
– Завтра?
Это прозвучало настолько нелепо, что Веспасиан чуть было не рассмеялся. Но сдержался, уловив в глазах Плавта опасный блеск.
– Завтра никак не получится, генерал.
– Почему?
– Почему? Сам посуди, как же я могу выступить? Дороги еще не просохли. Осадные машины по ним не пройдут. Как и тяжелые обозные фуры. Значит, припасов с собой мы сможем взять только дня на три, ну, может быть, на четыре. И у нас пока нет ни малейшего представления ни о характере местности, ни о возможностях неприятеля.
– Я это предвидел. Со мной прибыл бритт, хорошо знающий те края. В свое время он даже набирался там ума-разума у друидов. Этот малый с его переводчиком согласны служить вам проводниками. Что же до провианта, то для начала ты можешь выступить и с половинным припасом. Потом мы наладим снабжение по реке. На кораблях, а далее – с помощью легких повозок. Я лично отправлю к тебе все телеги, какие смогу здесь собрать. Не говоря уж о том, что на захваченных землях ты и сам наверняка найдешь что-то съестное. Зима, правда, на исходе, но не все же они там подъели. Где-нибудь что-нибудь непременно припрятано, нужно лишь хорошо поискать. Ну а чтобы Второму было легче штурмовать варварские твердыни, я уже распорядился о передаче тебе всей артиллерии Двадцатого легиона.
– Даже если мы доберемся до вражеских укреплений, осадный обоз неминуемо завязнет в грязи, а без поддержки метательных механизмов наших солдат просто скинут со стен. Многие там полягут.
– Можно подумать, эти варвары способны возвести что-то путное, – презрительно фыркнул Плавт. – Фортификация для дикарей – темный лес. Все их валы и палисады предназначены для защиты от хищников и разбойничьих шаек. Не сомневаюсь, что полководцу твоего ранга под силу взять без большого урона любую из таких крепостей. Или подобные операции, на твой взгляд, слишком обременительны и опасны?
Чтобы в негодовании не вскочить на ноги, Веспасиану пришлось вцепиться в подлокотники жалобно скрипнувшего под ним кресла. Командующий зашел чересчур далеко. Его навязчивое стремление послать Второй легион в провальный бессмысленный рейд уже само по себе дурно пахло, но, усматривая во вполне обоснованных возражениях своего подчиненного некомпетентность и трусость, он опускался до прямых оскорблений и нарывался на открытый конфликт.
Плавт между тем, выпрямившись и надменно задрав подбородок, холодно оглядел рассерженного легата, но через миг снова сгорбился и пригубил вино.
– Прости, Веспасиан, – тихо произнес генерал. – Я был не прав, мне не следовало этого говорить. Никто, ни здесь, ни в Риме, не сомневается, что твой пост доверен тебе по заслугам. Еще раз прошу простить меня. Сейчас не до глупых обид.
Произнося эту проникновенную фразу, Плавт поднял глаза, однако Веспасиан не нашел в них и толики сожаления. Все сказанное было лишь словесной фигурой, призванной вернуть их обоих к рассмотрению заявленного безумного плана.
Отвечая, легат вновь напрягся, всемерно стараясь избавить свой тон от ледяных и язвительных ноток.
– Мои обиды не идут ни в какое сравнение с тем, что почувствуют пять тысяч солдат, а затем и десятки тысяч их близких, если ты все-таки настоишь на своем. Генерал, своим непродуманным приказом ты толкнешь легион на массовое самоубийство.
– Ну-ну, не преувеличивай.
Плавт поставил чашу на край стола и подался вперед:
– Ладно, Веспасиан. Я уже не приказываю. Я просто прошу тебя – как человек человека. Разве у тебя самого нет семьи? Разве ты не понимаешь, что мной сейчас движет? Пожалуйста, выполни мою просьбу.
– Нет! – Веспасиан покачал головой. – Не могу. Хотя и сочувствую твоему горю. Но это горе лишь твое, Плавт, не делай же его общим. Новый Вар
[1] Риму не нужен. Ты полководец, находящийся на действительной службе. В военное время твоей семьей является также и твоя армия. Солдаты – твои дети. Они верят тебе. Они верят в твою полководческую прозорливость и даже в мыслях не допускают, что ты можешь послать их бессмысленно умирать.
– Умоляю, Веспасиан, избавь меня от дешевой риторики. Оставь ее плебсу на форуме.
– Нет, я прошу выслушать меня до конца. Это касается твоих личных переживаний. Как ты сам сказал, у меня тоже есть семья, и даже тень мысли, что она может попасть в чьи-то лапы, ввергает меня в дикий ужас. Однако для тебя это реальность, в сравнении с которой ничтожны любые мои умозрительные кошмары. А теперь умножь свои терзания в сто тысяч раз, и ты получишь меру страданий родных и близких тех легионеров, которых ты обречешь на верную смерть, заставив Второй легион выступить в поход завтра – без достаточной подготовки, полностью укомплектованного обоза и тяжелых метательных механизмов.
Плавт закрыл глаза и потер свой морщинистый лоб, словно это могло ему как-то помочь. Веспасиан внимательно наблюдал за ним, выискивая намеки на то, что его резоны возымели хоть какое-то действие. Он понимал: если мнение командующего не изменится, ему придется отказаться от выполнения опрометчивого приказа. Это положит конец его карьере, зато избавит от участия в заведомо неосуществимой затее, чреватой гибелью для большей части солдат. Пусть Плавт сам осуществляет свой план или подыщет кого-то другого. Кого-нибудь из своей свиты. Там ведь наверняка полно подлипал, мало что смыслящих в воинском деле, зато привыкших к беспрекословному послушанию и тем самым способных лишь обратить неизбежный крах в совсем уж невообразимый кошмар.
Осознав это, Веспасиан понял, что он в ловушке. Сложить с себя командирские полномочия – означало усугубить и без того отчаянное положение вверенных ему людей. Оставаясь на своем месте, он, по крайней мере, может для них что-то сделать. Хотя бы попытается свести к минимуму грозящий им риск. Мысленно легат проклял свою судьбу.
Командующий открыл глаза:
– Ладно, Веспасиан. Сколько времени потребуется твоему легиону, чтобы как следует подготовиться к выступлению?
– С полным обозом и осадными механизмами?
Плавт неохотно кивнул, и Веспасиан испытал облегчение. Он выиграл, он добился уступки. При всей прочей глупости плана его легион хотя бы сможет полноценно сражаться. А если еще к тому же…
Однако взглянув на генерала, легат понял, что других уступок ждать нечего.
– Двадцать дней.
– Двадцать! Но непосредственно на операцию тогда останется только три дня! За три дня мы ничего не добьемся.
– Но, выступив спешно, без подготовки, мы тоже ничего не добьемся и вдобавок погубим весь легион. Кроме того…
– Кроме того – что?
Легат лихорадочно сложил в голове обрывки еще неясных и самому ему мыслей.
– Мне вот что подумалось, генерал. Если легион будет готов выступить через двадцать дней, это еще не значит, что мы не можем приступить к поискам твоих близких раньше.
– Знаешь, легат, я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки. Если у тебя есть дельные предложения, говори без обиняков.
– Почему бы, пока легион готовится к рейду, не направить вперед маленький летучий отряд с целью разведать, что происходит в варварских горных краях? Бритт, которого ты прихватил с собой, по твоим же словам, был у друидов учеником. Что он там изучал, нам не важно, главное, что он может показать нашим людям все тамошние потаенные тропы. А они, в свою очередь, смогут выяснить с его помощью, где прячут заложников, и при удачном стечении обстоятельств даже вызволить их. Это все лучше, чем наугад гонять туда-сюда пять тысяч легионеров. Такое большое формирование не может перемещаться тайком. Друидам останется только поглядывать, куда мы идем, и вовремя перепрятывать пленных.
Веспасиан помедлил и после паузы снова заговорил:
– Действуя столь топорно, мы вряд ли спасем твою семью, даже если нам вдруг удастся зажать похитителей в каком-нибудь горном гнезде. Крепость падет, но кто поручится, что она не погребет под обломками и твоих близких?
– Нет, мне все это не по душе, – пробормотал после недолгого размышления Плавт. – Горстка людей есть горстка людей. Их смехотворная вылазка во вражеский тыл представляется мне дешевой авантюрой.
– Наоборот, командир, – твердо возразил Веспасиан. – Я бы сказал, это единственно верный в сложившейся ситуации шаг. Если твой бритт и впрямь знает тамошние края, то мы имеем немалые шансы найти заложников еще до того, как враг прознает о выступлении легиона.
– Твои «немалые» шансы никак нельзя назвать хорошими, – нахмурился Плавт.
– Может и так, но они все-таки более обнадеживают, чем плохие шансы или отсутствие таковых вообще.
– И что же, у тебя на примете есть уже кто-то, способный отправиться с подобной миссией прямо в драконову пасть?
– Нет, командир, – ответил Веспасиан. – Так далеко я пока не заглядывал. Но нам нужны люди решительные, смекалистые и умеющие постоять за себя, если дело дойдет до схватки.
Плавт поднял глаза:
– А как, кстати, поживает тот центурион, которому ты сразу по высадке поручил отыскать казну Цезаря? С ним еще, кажется, был оптион. Очень молоденький, но весьма расторопный. Как я припоминаю, они вроде бы успешно справились с тем непростым дельцем.
– Да, – задумчиво подтвердил Веспасиан. – Я бы сказал, они справились превосходно.
Глава 19
– Пошевеливайтесь, девицы! – проревел Гортензий, просунув голову в палатку центуриона Шестой.
Макрон повернулся в своей походной койке и вновь огласил воздух заливистым храпом. Катон остался лежать, как лежал, уронив голову на руки и навалившись на письменный стол. Сон сморил его при попытке составить описание героических свершений легионеров Шестой центурии, только что возвратившейся из патрульного рейда. Все уцелевшие участники этого рейда тоже сейчас крепко спали в своих утепленных палатках. Из всей основательно потрепанной Четвертой когорты не спал один лишь старший центурион. По возвращении в лагерь он в первую голову проследил за обустройством раненых, потом позаботился о том, чтобы все его люди перед отдыхом приняли хотя бы по глотку горячей пищи, и наконец побывал у легата.
Старого воина несколько удивило то, что в шатре оказался не только командир легиона, но и командующий всей римской армией. Едва держась на ногах от усталости, он, однако, вытянулся по стойке «смирно» и кратко отрапортовал о ходе и результатах боевой экспедиции, приводя одни факты и ничего в них не приукрашивая. На дополнительные вопросы центурион отвечал столь же сухо и лаконично, мало-помалу проникаясь сознанием, что от него хотят большего, чем он может дать. С особой дотошностью Плавт расспрашивал о друидах и пришел в ужас, узнав о резне, учиненной над пленными Диомедом.
– Он убил всех?
– Так точно, генерал.
– Что вы сделали с телами? – спросил Веспасиан.
– Бросили среди тел погибших в бою дикарей. Не стоило давать их приятелям лишний повод для зверств.
– Полагаю, что да, не стоило, – ответил Веспасиан и покосился на генерала.
Прозвучало еще несколько вопросов, после чего Плавт смягчился и молча указал старшему центуриону на выход. Веспасиана, однако, покоробило столь бесцеремонное обращение с заслуженным воином.
– И последнее, Гортензий, – окликнул легат.
Центурион остановился и повернулся:
– Командир?
– Ты превосходно справился со своей задачей. Думаю, в столь сложных обстоятельствах это мало кому удалось бы.
Центурион слегка склонил голову, принимая похвалу. Но Веспасиан на том не остановился.
– Полагаю, твое усердие будет отмечено соответствующей наградой, – произнес он с нажимом.
Плавт поднял глаза:
– Э-э, да. Разумеется… Непременно.
– Благодарю, генерал, – ответил Гортензий, по-прежнему глядя лишь на легата.
– Ты это заслужил, – твердо заявил Веспасиан и, помолчав, добавил: – И вот еще что. Будь добр, пришли сюда центуриона и оптиона Шестой. Они срочно нужны мне.
Чтобы хоть как-то взбодриться перед визитом к легату, Катон окунул голову в бадью с ледяной водой, так что вид у него теперь был довольно жалкий. Мокрые темные волосы липли к черепу, вода капала даже с кончика носа. Макрон хмуро косился на несколько одуревшего со сна юнца, хотя сам выглядел ничуть не лучше. Добравшись до лагеря, оба приятеля успели снять с себя только ремни и доспехи, но рваные, окровавленные, пропитанные потом туники, в каких они трое суток дрались и маршировали, все еще оставались на них. Многочисленные синяки, порезы и ссадины на руках и ногах, сплошь покрытых запекшейся кровью, отнюдь не вносили какого-то диссонанса в общую неприглядность картины.
В приемном отделении штабного шатра было пусто. Одиноко сидевший за раскладным письменным столиком старший писец недовольно скривился. Интересно, заботится ли хоть кто-нибудь о репутации легиона, раз такие замурзанные бойцы имеют наглость разгуливать по всему лагерю? Что подумает, глядя на них, генерал? Хорошенькое же у него составится мнение о нашей боеспособности и дисциплине. Писец наморщил нос.
– Центурион Макрон? Послушай, командир, а ты разве не мог явиться сюда в более подобающем виде?
– Прости, но у нас срочный вызов.
– Да, однако даже при этом…
Старший писец бросил неодобрительный взгляд на Катона. С того все еще капало, причем в опасной близости от бумаг.
– Тебе следовало для начала велеть твоему оптиону чем-нибудь обтереться.
– Главное, мы явились, – пробормотал Макрон, слишком усталый, чтобы огрызаться. – Не заедайся. Ступай доложи.
– Ладно. Сейчас схожу. Ждите.
Писец встал с табурета и, приподняв кожаный полог, скользнул внутрь шатра.
– Командир, как думаешь, зачем мы понадобились? – спросил Катон, потирая глаза.
Освежающее воздействие холодной воды проходило.
– Понятия не имею, – покачал головой Макрон.
Он и сам все пытался сообразить, какая оплошность, его собственная или кого-то из подчиненных, могла послужить причиной столь срочного вызова. Неужто какого-то новобранца опять занесло в нужник для штабных?
– Ты только не дергайся раньше времени. Не думаю, чтобы это было что-то серьезное.
– Да, командир.
Появившийся снова писец отступил в сторону и выразительно отвернул полог.
– Так или иначе, скоро мы все выясним, – пробормотал, проходя в кабинет легата, Макрон.
Оказавшись внутри небольшого, строго обставленного помещения, центурион, подобно Гортензию, недоуменно двинул бровями. Кого-кого, а командующего всеми войсками вторжения он там увидеть совершенно не ожидал.
Однако Макрон нашел в себе силы молодцевато шагнуть вперед. Когда он вытянулся перед высшим начальством, к нему сбоку, открыв от изумления рот, пристроился и Катон, по своей молодости не обладавший выдержкой ветерана, но все же попытавшийся изобразить что-то вроде почтения на осунувшемся, усталом лице.
– Генерал, центурион Макрон и оптион Катон согласно полученному приказу явились.
– Вольно, – буркнул Плавт. Окинув прибывших неодобрительным взглядом, он повернулся к Веспасиану. – Это и есть те двое, о которых мы сейчас говорили?
– Так точно, генерал. Хочу заметить, что они только что с патрулирования и лишь потому у них столь неряшливый вид.
– Да уж, не лучший. И что же, они действительно так надежны, как ты утверждаешь?
Веспасиан, ощущая неловкость, кивнул. Манера многих высокопоставленных военачальников говорить о своих подчиненных так, словно их рядом нет, всегда была ему не по нраву. А уж аристократы, к каковым относился и Плавт, вообще смотрели на солдат как на мебель, знать не желая, как больно их чванство ранит достоинство этих мужественных и гордых людей. Между тем дед Веспасиана был простым центурионом, таким же, как и стоящий сейчас перед генералом Макрон. Лишь общественные реформы, проведенные императором Августом, позволили человеку столь низкого происхождения выбиться в свое время в верха римской знати. Веспасиан и его брат Сабин уже по праву могли рассчитывать на высшие в Риме должности консулов, но сенаторы из древнейших фамилий все равно смотрели на Флавиев свысока, морщили длинные носы и в своем кругу отпускали язвительные насмешки по адресу всяких там выскочек и неотесанных скорохватов.
– Ты в них уверен? – спросил Плавт еще раз.
– Так точно, генерал. Если кому и по плечу столь ответственное задание, то только им. Этой паре.
Хотя Катон едва с ног не валился, услышанное заставило его навострить уши. От возбуждения он даже чуть было не ткнул локтем Макрона в грязный, измазанный чем-то отвратительным бок. О каком бы задании ни шла речь, оно явно много значило для генерала и, следовательно, давало шанс отличиться. Проявить себя и в солдатских, и в командирских глазах. Лишний раз доказать всем и особенно этим хреновым ветеранам, что звание оптиона такому зеленому сопляку присвоено вовсе не зря. То есть что оно, может, и было присвоено зря, но теперь этот зеленый сопляк носит его по полному праву.
– Хорошо, – сказал командующий. – Введи их в курс дела.
– Слушаюсь, командир.
Веспасиан торопливо собрался с мыслями.
События оборачивались не так, как хотелось. Теперь Второму легиону, вместо того чтобы неторопливо и вдумчиво поддерживать основную кампанию, маневрируя где-то севернее верховий Тамесиса, предстояло скоропалительно вторгнуться в самое сердце земель дуротригов. Мысли Веспасиана были отравлены горечью понимания, какими опасностями и бедами чревата столь опрометчивая затея для него лично и для всех его людей, особенно вот для этих двоих, которых он прямо сейчас намеревался послать практически на верную гибель. Хуже того, гибель от рук друидов, которые их не просто убьют, но поначалу заставят взмолиться о смерти как о единственном избавлении от страданий и мук.
– Центурион, ты помнишь, как несколько дней назад погиб морской префект Валерий Максентий?
– Так точно, командир.
– Тогда ты, наверное, помнишь и требования, которые были выдвинуты жрецами перед его казнью.
– Так точно, командир, – повторил Макрон, и Катон тоже кивнул, живо представив себе ту страшную сцену.
– Так вот, заложники, о которых он говорил и которых предложено обменять на друидов, захваченных нами в Камулодунуме, – это жена и дети командующего Плавта.
И Катон, и Макрон в изумлении невольно уставились на генерала. Тот сидел неподвижно, сгорбившись, будто ничего не слыша и не видя. Юноша ощутил укол жалости, что было, наверное, неуместным по отношению к столь прославленному закаленному полководцу. Неожиданно Плавт встрепенулся и поймал его взгляд. Словно бы осознав, что своим подавленным видом он роняет себя в глазах нижних чинов, генерал выпрямился, расправил плечи и, вернув своему облику каменную надменность, сосредоточился на словах легата.
– Генерал Плавт уполномочил меня направить во владения дуротригов маленький отряд для поисков и освобождения его близких. Это жена генерала Помпония, дочь Юлия и сын Аэлий. Командующий верит в вас, он помнит, какую находчивость вы проявили, возвратив армии казну Цезаря, и я полностью разделяю его мнение. Лучше вас для выполнения этой задачи не найти никого.
Веспасиан выдержал паузу, чтобы смысл сказанного дошел до обоих легионеров.
– Центурион, я знаю, чего ты стоишь, да и твой оптион тебе под стать. Не скрою, это дело гораздо опаснее любого другого, что вам приходилось до сих пор выполнять. Я не приказываю вам за него браться. Есть вещи, где не срабатывают никакие приказы, однако во всем легионе, на мой взгляд, нет другой пары смекалистых и расторопных парней, способных справиться с таким сложным заданием. А решение остается за вами. Добавлю одно. Если вы добьетесь успеха, вас ждет весьма щедрое вознаграждение. Не так ли, генерал?
Плавт кивнул.
– Если это вознаграждение будет таким же, как в том случае, когда мы выудили из болота сундук с армейской казной… – нахмурился Макрон.
– Сколько ты хочешь послать людей, генерал? – торопливо перебил Макрона Катон. – Только нас двоих? Или?
– Или. С вами отправятся еще двое бриттов, хорошо знающих те места. Они будут вашими проводниками.
– Ясно.
– Туземка, входящая в состав этой пары, – процедил Плавт, очевидно решив, что ему пора дать какие-то пояснения, – вроде бы понимает местные диалекты. Ей отводится роль переводчицы. Что до мужчины, то он в свое время прошел в тех краях обучение и даже готовился вступить в сообщество жрецов Темной Луны.
– То есть в ту самую банду подонков, с которой нам приходится иметь дело, – уточнил Макрон. – И почему же, генерал, ты решил, что ему можно доверять?
– Я не знаю, можно ему доверять или нет. Просто он единственный из тех, кто бывал там. Кстати, согласие сотрудничать с нами тоже ставит его под удар. Случись что, пособников Рима не пощадят.
– Если только они не заведут нас в ловушку, генерал. Чтобы у друидов оказалось на двух заложников больше.
– Не обольщайся, центурион, – мрачной усмешкой ответил на реплику Плавт. – Раз уж они сочли возможным убить морского префекта лишь для того, чтобы показать, что не склонны шутить, то вряд ли жизни двух нижних чинов в их глазах чего-то стоят. Так что советую не заблуждаться. Если вас угораздит попасть в руки бриттов, лучшее, на что вам можно будет рассчитывать, – это быстрая смерть.
– Может, и так, генерал. Однако я вовсе не уверен, что мы с пареньком шибко рвемся туда, где можно попасть в чьи-то руки. По мне, так вся эта затея – безумие чистой воды.
Судорожно стиснув ладонями подлокотники кресла, Плавт промолчал, но Катон заметил, как на щеках его вздулись огромные желваки. Лишь когда первый всплеск ярости схлынул, военачальник с большим напряжением произнес:
– Боюсь, для меня, центурион, все не столь просто. Друиды держат в узилище мою семью. У тебя есть семья?
– Никак нет, генерал. Семья мешает службе.
– Так-так. Тогда, боюсь, ты плохо представляешь себе глубину моего горя. Подумай, в каком положении я нахожусь, раз вынужден обращаться к тебе как проситель.
Макрон, плотно сжав губы, сдержал словцо, едва не слетевшее у него с языка, и усилием воли вернул себе прежнее самообладание.
– Могу я говорить свободно, генерал?
Глаза Плавта сузились.
– Это зависит от того, что ты намерен сказать.
– Понятно, генерал.
Макрон вызывающе вздернул подбородок и застыл в молчании.
– Хорошо, центурион. Говори.
– Благодарю, генерал. Хотя, как я понимаю, в твоем «хорошо» хорошего для меня мало.
В усталом голосе закаленного воина звучало плохо скрываемое раздражение.
– Тебя, генерал, сильно прижало. Сам ты ничего поделать не можешь и потому для очистки совести хочешь, чтобы кто-то подставил за тебя шею. К примеру, я и мой оптион. Подумаешь, пара плебеев сложит головы, невелика беда. Тем более что они непременно их сложат. Какого успеха можно достигнуть, скитаясь по вражеским землям в компании хитроумной туземки и какого-то непонятного мошенника-колдуна? Ты посылаешь нас на верную смерть и сам это знаешь, но пытаешься оправдаться перед собой, чтобы потом заявлять всем и всюду: я, мол, хотел все уладить по-доброму, но бедолагам не повезло. Между тем и меня, и вот этого паренька изрубят в куски, а то и сожгут заживо. Что ж, на войне бывает и не такое. Только поможет ли это кому-нибудь?
Эта совсем не типичная для обычно сдержанного Макрона вызывающая тирада ужаснула Катона, согнала кровь со щек опешившего легата и зажгла в глазах командующего мрачный огонь. Срочно требовалось чье-то вмешательство, и Катон выпалил:
– Пойду только я!
Трое римлян, мгновенно забыв о достигшей высшей точки ожесточенности перепалке, которая определенно не могла закончиться для одного из них ничем хорошим, удивленно воззрились на оптиона. Катон быстро облизал губы и кивнул, подтверждая свои слова.
– Ты?
Брови командующего поползли вверх.
– Так точно, генерал. Позволь пойти мне. Я один лучше справлюсь.
– Оптион, – заговорил Веспасиан, – я ничуть не сомневаюсь в твоей личной смелости, да и находчивости тебе тоже не занимать. Не отрицаю, малый ты прыткий. Но по-моему, то, за что ты хочешь взяться, непосильно для одного человека.
– Тем более для мальчишки, – поддержал легата командующий. – Тут нужен мужчина.
– Я не мальчишка, – холодно возразил Катон. – Я служу в армии уже больше года, удостоен награды и, полагаю, доказал, что на меня можно положиться. Кроме того, командир, если ты и впрямь считаешь, что шансов на успех почти нет, то списать в расход одного бойца в любом случае предпочтительнее, чем потерять двоих или больше.
– Тебе не следует в это соваться, – пробормотал Макрон.
– Командир, мое решение твердо. Пойду я один.
Макрон уставился на юнца, не сомневаясь, что парень спятил. Можно сказать, по доброй воле записался в покойники. Вообще-то, он был хорошего мнения о своем оптионе, признавал в нем и храбрость, и ум. Но что будет делать этот малоопытный, наивный молокосос в самой вражеской гуще, да еще и в дурно попахивающей компании бриттов? Вот чертов сопляк! Шелудивый щенок! Но… не бросать же его на погибель!
– Ладно, – промолвил Макрон, повернувшись к командующему. – Пусть идет. Но с ним пойду и я. Раз уж дело затеялось, должен ведь кто-нибудь проследить, чтобы все шло как надо.
– Спасибо, центурион, – негромко произнес генерал. – Ты убедишься в том, что я умею быть благодарным.
– Если мы возвратимся.
Плавт ограничился пожатием плеч.
Прежде чем ситуация вновь стала взрывоопасной, Веспасиан торопливо поднялся на ноги и велел слугам подать вина, а потом кивком указал на дальнюю боковую кушетку, располагавшуюся под стенкой шатра.
– Вы, ребята, должно быть, устали. Присаживайтесь, мы сейчас немного выпьем и заодно познакомимся с бриттами. Теперь, когда все утряслось, не стоит зря терять время. Вам надо выступить уже утром. Учтите, до назначенного друидами срока останется двадцать два дня.
Макрон с Катоном поплелись к кушетке и неуклюже присели на мягкие, спрыснутые какими-то благовониями подушки.
– Что это за дерьмо ты творишь? – прошептал сердито Макрон.
– Командир?
– Разве я при тебе хоть когда-нибудь хвалил добровольцев? Расписывал, как это замечательно сдуру совать свою голову под вражеские мечи? Ты, на хрен, хоть что-то подобное от меня слышал?
– А как же история с тем сундуком, командир? Ты ведь сам тогда вызвался отыскать его.
– Ни хрена я не вызывался! Мне просто приказали, и все. Не будь меня, отправили бы еще кого-то. А сейчас совсем другой оборот. Ты хоть понимаешь, в какую задницу мы попали?
– Тебе не было нужды тянуться за мной, командир. Я ведь сказал, что сам справлюсь.
Макрон презрительно фыркнул и покачал головой, возмущаясь той безрассудной готовностью, с которой его оптион вдруг вознамерился обречь себя на жуткую смерть в каком-нибудь темном углу варварского захолустья. Катон, со своей стороны, тоже был возмущен. Интересно, а как бы еще мог он спасти этого идиота, вздумавшего сцепиться с самим генералом? В римской армии нарушение субординации – недопустимая вещь. Вот он и ляпнул первое, что пришло в голову, а теперь ему делалось дурно от одной мысли о путешествии в страну черных друидов. Единственным чувством, которое как-то поддерживало Катона, был холодный гнев, ровно горевший в глубинах его существа. Командующий своим чванливым высокомерием сумел оскорбить не только центуриона. У оптионов тоже есть чувство достоинства, даже у совсем юных, прослуживших какой-нибудь год.
Легкий скрип кожи заставил Катона поднять глаза. В шатер вошел раб с бронзовым подносом, на котором стояли шесть кубков и бронзовый узкогорлый сосуд, наполненный, судя по аромату, отменным фалернским. Раб поставил поднос на стол и, повинуясь кивку Веспасиана, наполнил кубки, не пролив ни капли драгоценной влаги. Глядя на него, Катон не сразу заметил появившихся в помещении бриттов. Бывший ученик друидов был настоящим великаном, огромным, как башня. Он даже чуть горбился, но все равно казался громадным. Сопровождавшая его женщина, напротив, держалась прямо. Откинутый капюшон открывал тугие кольца рыжих, заплетенных в косы волос. Плавт приветствовал гостей кивком, а Веспасиан при виде туземной красавицы непроизвольно расправил плечи.
– Чтоб мне сдохнуть! – шепотом выругался Макрон, когда женщина полуобернулась к нему, поправляя складки плаща. – Боадика!
Та услышала свое имя, повернулась полностью, и глаза ее удивленно расширились. Спутник девушки оглянулся.
– О нет! – простонал Катон, поймав пылающий взгляд гиганта. – Празутаг!
Глава 20
Проснулся Катон с ноющей головной болью. Снаружи еще было темно, – во всяком случае, в щель полога, не закрепленного, но опущенного внахлест, свет почти не пробивался. Понятия не имея, сколько осталось времени до подъема, оптион закрыл глаза и попытался снова заснуть, но тщетно: мысли и образы, оттесненные на время сном, уже снова заполнили его сознание. Он еще не оправился от бессонных ночей, от изматывающего марша и от нескончаемого сражения, а впереди вместо хотя бы краткого отдыха для вконец изможденного тела его уже ожидало новое и вовсе безумное по своей рискованности предприятие. Вчера, несмотря на нервное возбуждение, вызванное затянувшимся инструктажем, юноша провалился в сон почти мгновенно, едва забравшись под одеяло. Его подчиненные к тому моменту давно спали, и Фигул, как обычно, ворочался и стонал во сне.
Когда на рассвете легионеров поднимут, оба командира Шестой будут уже далеко, но их отсутствие явится для оставленных ими бойцов не единственной переменой.
То будет последнее утро, которое они встретят в составе сплоченного боевого товарищества. Шестую центурию ожидало расформирование с распределением по остальным единицам когорты в порядке возмещения понесенных потерь.
Макрона это известие потрясло. Он возглавлял Шестую с тех самых пор, как его возвели в ранг центуриона. Макрон любил эту центурию и гордился ею, как только может гордиться командир своим первым подразделением. Со дня высадки на британское побережье он побывал со своими людьми во многих кровавых сражениях, не говоря уж о мелких, но яростных стычках. Конечно, немало солдат полегло, а еще больше вышло по увечью в отставку и отправилось в Рим, но пробелы в рядах неукоснительно замещались. Правда, теперь в строю оставались лишь немногие из тех восьмидесяти бойцов, которых Макрон получил под начало полтора года назад. Однако, хотя люди приходили и уходили, центурия – его центурия! – продолжала существовать. Макрон привык считать ее продолжением самого себя, и распроститься с ней для него было все равно что потерять любимое чадо. Неудивительно, что он ощущал злость и горечь.
– Но что же можно было тут предпринять? – благодушно спросил легат, весьма довольный разрешением ситуации и потому снизошедший до объяснений. – Центурию нельзя оставить без командира. Не дожидаться же его возвращения, да и другие подразделения нуждаются в опытных, закаленных бойцах. Генерал Плавт уже выбрал лимит пополнений для размещенных в Британии легионов. Притока свежих сил в ближайшие несколько месяцев не предвидится. Когда задание будет выполнено, Макрон, ты соответственно своему статусу получишь первый же освободившийся командный пост.
Катон бросил взгляд на Макрона, но тот с сожалением пожал плечами. Армия не считалась с личными предпочтениями, и повлиять на решения штаба нижние чины не могли.
– А что же будет с моим оптионом? – рискнул все же поинтересоваться Макрон. – Если, конечно, командир, мы вернемся.
Великатов и Мелузов.
На мгновение Веспасиан задержал взгляд на долговязом, нескладном юноше, потом кивнул:
– Посмотрим. Возможно, он какое-то время послужит при моей свите, пока не освободится вакансия оптиона.
Великатов (заметив на столе книги). Книжки и тетрадки.
Услышанное сильно разочаровало Катона, хотя он и попытался не выказать своих чувств. Перспектива попасть под начало другого центуриона была ему вовсе не по душе. У него после своего скоропалительного назначения пусть и на низшую, но командную должность, до которой обычные легионеры дослуживаются годами, и так ушла уйма времени, чтобы доказать и Макрону, и прочим солдатам, что он все-таки соответствует ей. Юный Катон по происхождению был дворцовым рабом, но отец его верно служил императору. Когда отец умер, Клавдий даровал его сыну свободу – с отправкой паренька на военную службу и предписанием дать ему какой-нибудь чин. Так вот и вышло, что едва попавшего в армию новобранца по высочайшему повелению произвели в оптионы, и это сразу сделало его объектом завистливой неприязни. Разумеется, проявивший монаршее великодушие Клавдий с высоты своего положения никогда особенно не присматривался к тому, что творится в армейских низах, и знать не знал, с каким презрением относятся рядовые легионеры ко всякого рода подлипалам или чьим-то любимчикам, не по заслугам продвигаемым вверх.
Мелузов. Да, учимся понемножку.
Поэтому Катон не любил вспоминать первые дни своей службы, переполненные придирками и жесточайшей муштрой. Ему приходилось гораздо трудней, чем другим новобранцам, – и в силу полной неподготовленности к армейской жизни, и потому, что его тут же невзлюбил один задиристый малый, взятый в армию из тюрьмы, по имени Пульхр. Да и центурион Макрон поначалу с открытым неодобрением посматривал на невесть откуда свалившегося ему на голову «помощничка», которому самому еще требовалась хорошая нянька. Последнее больше, чем все прочее, задевало самолюбие юноши и заставляло его прилагать все усилия, чтобы завоевать доверие командира и добиться какого-то уважения в солдатской среде. И вот, похоже, обстоятельства вновь толкали Катона на путь мучительного самоутверждения. К Макрону-то он худо-бедно притерся, но как сложатся отношения с новым начальством, можно было только гадать.
Великатов. И успехи есть?
Мелузов. Некоторые, так сказать, относительные.
Веспасиан заметил растерянность юноши и попытался ободрить его:
Великатов. И того довольно. Времени у Александры Николавны мало: чуть не каждый день новая пьеса, надо и рольку подготовить, и о костюме подумать. Не знаю, как вы полагаете, а мне кажется, что это довольно затруднительно: учить и роли и грамматику вместе.
– Не огорчайся, солдат. Не век же тебе прозябать в оптионах. Рано или поздно – возможно, раньше, чем тебе думается, – ты получишь под руку собственную центурию.
Мелузов. Да, удобств больших не представляет.
Легат нисколько не сомневался в том, что его слова всколыхнут в душе молодого Катона массу честолюбивых надежд. Всякий римский легионер втайне мечтает о повышении в чине, даже если он туп, нерадив и несобран и вообще мало что понимает в воинском ремесле. Но в данном случае Веспасиану не пришлось особо кривить душой: ведь паренек уже доказал, что ему не занимать ни ума, ни отваги, а значит, он вполне сможет справиться и с более ответственной должностью… ежели в том, конечно, возникнет нужда.
Великатов. По крайней мере, есть стремление, есть охота, и то уж великое дело. Честь вам и слава.
Мелузов. Да за что же слава-то, например?
Правда, поскольку вероятность успешного завершения предприятия была ничтожно малой, на миг захлестнутый всплеском восторга Катон после недолгого размышления отнес все сказанное к пустому словесному звону. Испокон веку командиры всех армий пичкали подобными сказками отправляемых ими на гибель солдат. И он злился на себя за то, что чуть было не попался в ловушку. Горькая мысль, что его числят олухом, не давала ему покоя всю ночь.
Великатов. За благородные намерения. Кому же в голову придет актрису грамматике учить!
Мелузов. Да вы смеетесь, может быть?
– Дурак, – бормотал он себе под нос, ворочаясь на набитом сухим папоротником тюфяке и мрачно кутаясь в толстое армейское одеяло.
Великатов. Нисколько, помилуйте; я никогда себе не позволю. Я очень люблю молодых людей.
Снова и снова Катон пытался выбросить из головы назойливую круговерть полученных прошлым вечером впечатлений, но бессонница столь же упорно опять и опять подсовывала ему их.
Мелузов. Уж будто?
Удивление, которое испытали приятели, увидав Боадику с ее грозным кузеном, зеркально отобразилось на лицах Плавта и Веспасиана.
Великатов. Очень люблю их слушать… это освежает душу. Такие благородные, высокие замыслы… даже завидно.
– Вижу, вы уже знакомы, – улыбнулся наконец Плавт. – Это многое упрощает.
Мелузов. Чему же тут завидовать? Кто ж вам мешает иметь благородные, высокие замыслы?
– Не уверен, командир, – ворчливо отозвался Макрон, искоса меряя взглядом высившегося над ним гиганта. – Когда мы виделись в последний раз, этот малый не выказывал особых симпатий к римлянам.
Великатов. Нет, где же нам, помилуйте! Нас проза жизни одолела. И рад бы в рай, да грехи не пускают.
– Правда?
Мелузов. Какие же грехи за вами водятся?
Великатов. Тяжкие. Практические соображения, материальные расчеты — вот наши грехи. Постоянно вращаешься в сфере возможного, достижимого; ну, душа-то и мельчает, уж высоких, благородных замыслов и не приходит в голову.
Плавт посмотрел Макрону в глаза:
Мелузов. Да что вы называете благородными замыслами?
– К римлянам вообще или только к тебе?
Великатов. А такие замыслы, в которых очень много благородства и очень мало шансов на успех.
– Командир?
Входят Негина, Смельская и Домна Пантелевна.
– Тебе следует знать, центурион, что этот икен сам вызвался нам помочь. Когда я сообщил совету старейшин о бедственном положении моих близких, он выступил вперед и заявил, что готов сделать для их спасения все, что возможно.
Явление десятое
– И ты поверил ему, командир?
Великатов, Мелузов, Негина, Смельская и Домна Пантелевна.
– Пришлось. Какой еще у меня был выбор? И ты теперь будешь действовать с ним совместно. Это приказ.
Смельская (Негиной.) Все это, душа моя, не годится.
– Мне казалось, мы добровольцы.
Негина. Я и сама вижу. Новое делать — будет очень дорого.
– Вы взялись выполнить это задание по своей воле, но, раз уж взялись, должны опять подчиняться приказам. Повторяю, ты будешь во всем считаться с мнением Празутага. Он знает местность, обычаи дуротригов и, что важней, посвящен во многие таинства друидов Темной Луны. Для нас это большая удача. Поэтому поглядывай на него, действуй, как он, и лови каждое его слово… вернее, то, что произнесет от его имени эта молодая особа, потому что наш друг в латыни совсем не силен. Кстати, мне кажется, вы с ней тоже встречались.