\"Убьет... убьет... - гудело в голове, - ведь целы ноги у этого дурака. Господи, чего ж он молчит?\"
Не то вздох, не то гул вырвался у хлопцев.
Сечевик сбросил наконец омерзительную тряпку, медленно обеими руками поднял ногу к самому носу куренного. Торчала совершенно замороженная белая, корявая ступня.
Мутное облако растерянности смыло с круглого лица пана куренного решимость. И моргнули белые ресницы.
- До лазарету. Пропустить його!
Расступились больничные халаты, и сечевик пошел на мост, ковыляя. Доктор Бакалейников глядел, как человек с босой ногой нес в руках сапог и ворох тряпья, и жгучая зависть терзала его сердце. Вот бы за ним! Тут. Вот он - город - тут! Горит на горах за рекой владимирский крест, и в небе лежит фосфорический бледный отсвет фонарей. Дома. Дома. Боже мой! О, мир! О, благостный покой!
Звериный визг вырвался внезапно из белого здания. Визг, потом уханье. Визг.
- Жида порют, - негромко и сочно звякнул голос.
Бакалейников застыл в морозной пудре, и колыхались перед глазами то белая стена и черные глазницы с выбитыми стеклами, то широкоскулое нечто, смутно напоминающее человеческое лицо, прикрытое серым германским тазом.
Словно ковер выколачивали в здании. И визг ширился, рос до того, что казалось, будто вся Слободка полна воем тысячи человек.
- Что ж это такое?! - чей-то голос выкрикнул звонко и резко. Только когда широкоскулое подобие оказалось возле самых глаз Бакалейникова, он понял, что голос был его собственный, а также ясно понял, что еще секунда человеческого воя - и он с легким и радостным сердцем пустит ногти в рот широкого нечто и раздерет его в кровь. Нечто же, расширив глаза до предела, пятилось в тумане.
- За что вы его бьете?
Не произошло непоправимой беды для будущего приват-доцента только потому, что грохот с моста утопил в себе и визг и удары, а водоворот закрутил и рожу в шлеме, и самого Бакалейникова.
Новая толпа дезертиров - сечевиков и гайдамаков - посыпалась из пасти Слободки к мосту. Пан куренный, пятясь, поверх голов послал в черное устье четыре пули.
- Сыняя дывызья! Покажи себе! - как колотушка, стукнул голос полковника Мащенки. Шапка с алым верхом взметнулась, жеребец, сдавленный черными халатами, храпя от налезавшей щетины штыков, встал на дыбы.
- Кро-ком рушь!
Черный батальон Синей дивизии грянул хрустом сотен ног и, вынося в клещах конных старшин, выдавив последние остатки временного деревянного парапета, ввалился в черное устье и погнал перед собой обезумевших сечевиков. В грохоте смутно послышался голос:
- Хай живе батько Петлюра!!
О, звездные родные украинские ночи. О, мир и благостный покой!...... ............................................................................
В девять, когда черный строй смел перед собой и уважаемого доктора, и все вообще к черту, в городе за рекой, в собственной квартире доктора Бакалейникова, был обычный мир в вещах и смятение в душах. Варвара Афанасьевна - жена доктора - металась от одного черного окна к другому и все всматривалась в них, как будто хотела разглядеть в черной гуще с редкими огнями мужа и Слободку.
Колька Бакалейников и Юрий Леонидович ходили за нею по пятам.
- Да брось, Варя! Ну, чего ты беспокоишься? Ничего с ним не случилось. Правда, он дурак, что пошел, но я думаю, догадается же он удрать!
- Ей-богу, ничего не случится, - утверждал Юрий Леонидович, и намасленные перья стояли у него на голове дыбом.
- Ах, вы только утешаете!.. Они его в Галицию увезут.
- Ну, что ты, ей-богу. Придет он...
- Варвара Афанасьевна!!
- Хорошо, я проаккомпанирую... Боже мой! Что это за гадость? Что за перья?! Да вы с ума сошли! Где пробор?
- Хи-хи. Это он сделал прическу а-ля большевик.
- Ничего подобного, - залившись густой краской, солгал Юрий Леонидович.
Это, однако, была сущая правда. Под вечер, выходя от парикмахера Жана, который два месяца при Петлюре работал под загадочной вывеской \"Голярня\", Юрий Леонидович зазевался, глядя, как петлюровские штабные с красными хвостами драли в автомобилях на вокзал, и вплотную столкнулся с каким-то черным блузником. Юрий Леонидович - вправо, и тот вправо, влево и влево. Наконец разминулись.
- Подумаешь, украинский барин! Полтротуара занимает. Палки-то с золотыми шарами отберут в общую кассу.
Вдумчивый и внимательный Юрий Леонидович обернулся, смерил черную замасленную спину; улыбнулся так, словно прочел на ней какие-то письмена, и пробормотал:
- Не стоит связываться. Поздравляю. Большевики ночью будут в городе.
Поэтому, приехав домой, он решил изменить облик и изменил его на удивление. Вместо вполне приличного пиджака оказался свэтр с дырой на животе; палка с золотым набалдашником была сдана на хранение матери. Ушастая дрянь заменила бобровую шапку. А под дрянью на голове: было черт знает что. Юрий Леонидович размочил сооружение Жана из \"Голярни\" и волосы зачесал назад. Получилось будто бы ничего, но когда они высохли и приподнялись... Боже!
- Уберите это! Я не буду аккомпанировать. Черт знает... Папуас!
- Команч, Вождь - Соколиный Глаз.
Юрий Леонидович покорно опустил голову.
- Ну, хорошо, я перечешусь.
- Я думаю - перечешетесь! Колька, отведи его в свою комнату.
Когда вернулись, Юрий Леонидович был по-прежнему не команч, а гладко причесанный бывший гвардейский офицер, а ныне ученик оперной студии Макрушина, обладатель феноменального баритона.
Город прекрасный... Го-о-род счастливый!
Моря царица, Beденец славный!..
Ти-и-хо порхает...
Бархатная лава затопила гостиную и смягчила сердца, полные тревоги.
О, го-о-о-о-род ди-и-вный!!
Звенящая лава залила до краев комнату, загремела бесчисленными отражениями от стен и дрогнувших стекол. И только когда приглаженный команч, приглушив звук, царствуя над коренными аккордами, вывел изумительным меццо:
Месяц сия-а-а-е-т с неба ночного!...
и Колька и Варвара Афанасьевна расслышали дьявольски грозный звон тазов.
Аккорд оборвался, но под педалью еще пело, \"до\", оборвался и голос, и Колька вскочил как ужаленный.
- Голову даю наотрез, что это Василиса! Он, он, проклятый!
- Боже мой...
- Ах, успокойтесь...
- Голову даю! И как такого труса земля терпит?
За окном плыл, глухо раскатываясь, шабаш. Колька заметался, втискивая в карман револьвер.
- Коля, брось браунинг! Коля, прошу тебя...
- Да не бойся ты, Господи!
Стукнула дверь в столовой, затем на веранде, выходящей во двор. Шабаш ворвался на минуту в комнату. Во дворе, рядом во дворе и дальше по всей улице звонили тазы для варенья. Разлился, потрясая морозный воздух, гулкий, качающийся, тревожный грохот.
- Коля, не ходи со двора. Юрий Леонидович, не пускайте его!
Но дверь захлопнулась, оба исчезли, и глухо поплыло за стеной: дон... дон... дон...
Колька угадал. Василиса, домовладелец и буржуй, инженер и трус, был причиной тревоги. Не только в эту грозную, смутную ночь, когда ждали советскую власть на смену Петлюре, но и в течение всего года, что город принимал и отправлял куда-то вдаль самые различные власти, жил бедный Василиса в состоянии непрерывного хронического кошмара. В нем сменялись и прыгали то грозные лица матросов с золотыми буквами на георгиевских лентах, то белые бумажки с синими печатями, то лихие гайдамацкие хвосты, то рожи германских лейтенантов с моноклями. В ушах стреляли винтовки ночью и днем, звонили тазы, из домовладельца Василиса превратился в председателя домкома, и каждое утро, вставая, ждал бедняга какого-то еще нового, чрезвычайного, всем сюрпризам сюрприза. И прежде всего дождался того, что природное свое имя, отчество и фамилию - Василий Иванович Лисович - утратил и стал Василисой.
На бесчисленных бумажках и анкетах, которых всякая власть требовала целые груды, преддомком начал писать: Вас. Лис. и длинную дрожащую закорючку. Все это в предвидении какой-то страшной, необычайной ответственности перед грядущей, еще неизвестной, но, по мнению преддомкома, карающей властью.
Нечего и говорить, что лишь только Колька Бакалейников получил первую сахарную карточку с \"Вас.\" и \"Лис.\", весь двор начал называть домовладельца Василисой, а затем и все знакомые в городе. Так что имя Василий Иванович осталось в обращении лишь на крайней случай при разговоре с Василисой в упор.
Колька, ведавший в качестве секретаря домкома списками домовой охраны, не мог отказать себе в удовольствии в великую ночь на третье число поставить на дежурство именно Василису в паре с самой рыхлой и сдобной женщиной во дворе - Авдотьей Семеновной, женой сапожника. Поэтому в графе: \"2-е число, от 8 до 10\" - Авдотья и Василиса.
Вообще удовольствия было много. Целый вечер Колька учил Василису обращению с австрийским карабином. Василиса сидел на скамейке под стеной, обмякший и с помутневшими глазами, а Колька с сухим стуком выбрасывал экстрактором патроны, стараясь попадать ими в Василису.
Наконец, насладившись вдоволь, собственноручно прикрепил к ветке акации медный таз для варенья (бить тревогу) и ушел, оставив на скамейке совершенно неподвижного Василису рядом с хмурой Авдотьей.
- Вы посматривайте, Васил...ис... Иванович, - уныло-озабоченно бросил Колька на прощание, - в случае чего... того... на мушку, - и он зловеще подмигнул на карабин.
Авдотья плюнула.
- Чтоб он издох, этот Петлюра, сколько беспокойства людям...
Василиса пошевелился единственный раз после ухода Кольки. Он осторожно приподнял карабин руками за дуло и за ложе, положил его под скамейку дулом в сторону и замер.
Отчаяние овладело Василисой в десять, когда в городе начали замирать звуки жизни, а Авдотья заявила категорически, что ей нужно отлучиться на пять минут. Песнь Веденецкого гостя, глухо разлившаяся за кремовыми шторами, немного облегчила сердце несчастного Василисы. Но только на минуту. Как раз в это время на пригорке за забором, над крышей сарая, к которому уступами сбегал запушенный снегом сад, совершенно явственно мелькнула тень и с шелестом обвалился пласт снега. Василиса закрыл глаза и в течение мгновения увидел целый ряд картин: вот ворвались бандиты, вот перерезали Василисе горло, и вот он - Василиса - лежит в гробу мертвый. И Василиса, слабо охнув, два раза ударил палкой в таз. Тотчас же грохнули в соседнем дворе, затем через двор, а через минуту вся Андреевская улица завывала медными угрожающими голосами, а в номере 17-м немедленно начали стрелять. Василиса, растопырив ноги, закоченел с палкой в руках.
Месяц сиял...
Загремела дверь, и выскочил, натаскивая пальто в рукава, Колька, за ним Юрий Леонидович.
- Что случилось?
Василиса вместо ответа ткнул пальцем, указывая за сарай. Колька с Юрием Леонидовичем осторожно заглянули в калитку сада. Пусто и молчаливо было в нем, и Авдотьин кот давно уже удрал, ошалевший от дьявольского грохота.
Эгиль – незаконнорожденный сын Рагналла.
- Вы первый ударили?
Василиса судорожно вздохнул, лизнул губы и ответил:
Дугалл – сын Амлафа, брат Харальда и Рагналла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика.
- Нет, кажется, не я...
Колька, отвернувшись, возвел глаза к небу и прошептал:
- О, что это за человек!
Глуниарн – сын Амлафа, также известный как Железное колено, единокровный брат Рагналла, Харальда, Дугалла, Гиты, Муире и Ситрика; единоутробный брат верховного короля Шехналла.
Затем он выбежал в калитку и пропадал с четверть часа. Сперва перестали греметь рядом, затем в номере 17-м, потом в номере 19-м, и только долго, долго кто-то еще стрелял в конце улицы, но перестал в конце концов и он. И опять наступило тревожное безмолвие.
Мор – жена Глуниарна, уладская принцесса, мать Гиллы.
Колька, вернувшись, прекратил пытку Василисы, властной рукой секретаря домкома вызвал Драбинского с женой (10 - 12 час.) и юркнул обратно в дом. Вбежав на цыпочках в зал, Колька перевел дух и крикнул суфлерским шепотом:
Гилла – сын Глуниарна и Мор.
- Ура! Радуйся, Варвара... Ура! Гонят Петлюру! Красные идут.
- Да что ты?
Харальд – сын Амлафа, брат Рагналла и Дугалла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика; муж Фригги; отец нескольких дочерей и сына по имени Лейф.
- Слушайте... Я сейчас выбежал на улицу, видел обоз. Уходят хвосты, говорю вам, уходят.
Фригга – жена Харальда, мать нескольких дочерей и сына по имени Лейф.
- Ты не врешь?
- Чудачка! Какая ж мне корысть? Варвара Афанасьевна вскочила с кресла и заговорила торопливо:
Лейф – сын Харальда и Фригги.
- Неужели Михаил вернется?
Гита – дочь Амлафа, единокровная сестра Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Муире и Ситрика.
- Да, конечно. Я уверен, что их выдавили уже из Слободки. Ты слушай: как только их погонят, куда они пойдут? На город, ясно, через мост. Через город когда будут проходить, тут Михаил и уйдет!
- А если они не пустят?
Муире – дочь Амлафа, единокровная сестра Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Гиты и Ситрика.
- Ну-у... не пустят. Дураком не надо быть. Пусть сам бежит.
- Ясно, - подтвердил Юрий Леонидович и подбежал к пианино. Уселся, ткнул пальцем в клавиши и начал тихонько:
Ситрик (Шелкобородый) – сын Амлафа, единственный сын Гормлат, единокровный брат Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Муире и Гиты.
- Соль...до!..
Проклятьем заклеймен...
Фальк – корабел и друг Глуниарна.
а Колька, зажав руками рот, изобразил, как солдаты кричат \"ура\":
- У-а-а-а!..
Арни – сын Фалька.
- Вы с ума сошли оба! Петлюровцы на улице!..
- У-а-а-а!.. Долой Петлю... ап!..
Фрейя – дочь Фалька.
Варвара Афанасьевна бросилась к Кольке и зажала ему рот рукой.
Первое убийство в своей жизни доктор Бакалейников увидал секунда в секунду на переломе ночи со второго на третье число. В полночь у входа на проклятый мост. Человека в разорванном черном пальто с лицом, синим и черным в потеках крови, волокли по снегу два хлопца, а пан куренный бежал рядом и бил его шомполом по спине. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный уже не вскрикивал, а только странно ухал. Тяжело и хлестко впивался шомпол в разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сиплое:
Онгвен – рабыня родом из Корнуолла.
- Ух... а...
Эдизия – дочь Ситрика и Онгвен.
Ноги Бакалейникова стали ватными, подогнулись, и качнулась заснеженная Слободка.
- А-а, жидовская морда! - исступленно кричал пан куренный. - К штабелю его на расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам ховаться! Я т-тебе покажу! Що ты робив за штабелем? Що?!
Асфрид – жительница Дублина, дочь Сванхильды.
Но окровавленный не отвечал. Тогда пан куренный забежал спереди, и хлопцы отскочили, чтоб самим увернуться от взлетевшей блестящей трости. Пан куренный не рассчитал удара и молниеносно опустил шомпол на голову.
Что-то кракнуло, черный окровавленный не ответил уже: \"Ух...\" Как-то странно, подвернув руку и мотнув головой, с колен рухнул на бок и, широко отмахнув другой рукой, откинул ее, словно хотел побольше захватить для себя истоптанной, унавоженной белой земли.
Сванхильда – жительница Дублина, мать Асфрид.
Еще отчетливо Бакалейников видел, как крючковато согнулись пальцы и загребли снег. Потом в темной луже несколько раз дернул нижней челюстью лежащий, как будто давился, и разом стих.
Ульф – состоятельный дублинский купец.
Странно, словно каркнув, Бакалейников всхлипнул, пошел, пьяно шатаясь, вперед и в сторону от моста к белому зданию. Подняв голову к небу, увидел шипящий белый фонарь, а выше опять светило черное небо, опоясанное бледной перевязью Млечного Пути, и играющие звезды. И в ту же минуту, когда черный лежащий испустил дух, увидел доктор в небе чудо. Звезда Венера над Слободкой вдруг разорвалась в застывшей выси огненной змеей, брызнула огнем и оглушительно ударила. Черная даль, долго терпевшая злодейство, пришла наконец на помощь обессилевшему и жалкому в бессилье человеку. Вслед за звездой даль подала страшный звук, ударила громом тяжко и длинно. И тотчас хлопнула вторая звезда, но ниже, над самыми крышами, погребенными под снегом.
Улли – мать Ульфа.
...Бежали серым стадом сечевики. И некому их было удержать. Бежала и Синяя дивизия нестройными толпами, и хвостатые шапки гайдамаков плясали над черной лентой. Исчез пан куренный, исчез полковник Мащенко. Остались позади навеки Слободка с желтыми огнями и ослепительной цепью белых огней освещенный мост. И город прекрасный, город счастливый выплывал навстречу на горах.
Вальдемар – провидец Дублина.
У белой церкви с колоннами доктор Бакалейников вдруг отделился от черной ленты и, не чувствуя сердца, на странных негнущихся ногах пошел в сторону прямо на церковь. Ближе колонны. Еще ближе. Спину начали жечь как будто тысячи взглядов. Боже, все заколочено! Нет ни души. Куда бежать? Куда? И вот оно сзади наконец, страшное:
Ивар из Уотерфорда – король Уотерфорда, друг Амлафа.
- Стый!
Ближе колонна. Сердца нет.
Манстерское королевство
- Стый! Сты-ый!
Тут доктор Бакалейников - солидный человек - сорвался и кинулся бежать так, что засвистело в лицо.
Король Бриан Бору – вождь клана Долкайш и король Манстера.
- Тримай! Тримай його!!
Мурха – сын короля Бриана.
Раз. Грохнуло. Раз. Грохнуло. Удар. Удар. Удар. Третья колонна. Миг. Четвертая колонна. Пятая. Тут доктор случайно выиграл жизнь, кинулся в переулок. Иначе бы в момент догнали конные гайдамаки на освещенной, прямой, заколоченной Александровской улице. Но дальше - сеть переулков кривых и черных. Прощайте!
В пролом стены вдавился доктор Бакалейников. С минуту ждал смерти от разрыва сердца и глотал раскаленный воздух. Развеял по ветру удостоверение, что он мобилизован в качестве врача \"першого полку Синей дывызии\". На случай, если в пустом городе встретится красный первый патруль.
Тарлах – сын Мурхи.
Около трех ночи в квартире доктора Бакалейникова залился оглушительный звонок.
- Ну я ж говорил! - заорал Колька. - Перестань реветь! Перестань...
Тейг – сын короля Бриана.
- Варвара Афанасьевна! Это он. Полноте.
Колька сорвался и полетел открывать.
Слойне – дочь короля Бриана.
- Боже ты мой!
Варвара Афанасьевна кинулась к Бакалейникову и отшатнулась.
Бейвин – дочь короля Бриана.
- Даты... да ты седой...
Бакалейников тупо посмотрел в зеркало и улыбнулся криво, дернул щекой. Затем, поморщившись, с помощью Кольки стащил пальто и, ни слова ни говоря, прошел в столовую, опустился на стул и весь обвис, как мешок. Варвара Афанасьевна глянула на него, и слезы опять закапали у нее из глаз. Юрий Леонидович и Колька, открыв рты, глядели в затылок Бакалейникову на белый вихор, и папиросы у обоих потухли.
Кива – воспитательница Слойне и Бейвин.
Бакалейников обвел глазами тихую столовую, остановил мутный взгляд на самоваре, несколько секунд вглядывался в свое искаженное изображение в блестящей грани.
- Да, - наконец выдавил он из себя бессмысленно. Колька, услыхав это первое слово, решился спросить:
Оха – племянник короля Бриана.
- Слушай, ты... Бежал, конечно? Да ты скажи, что ты у них делал.
- Вы знаете, - медленно ответил Бакалейников, - они, представьте... в больничных халатах, эти самые синие-то петлюровцы. В черных...
Отец Маркон – епископ; двоюродный брат короля Бриана.
Еще что-то хотел сказать Бакалейников, но вместо речи получилось неожиданное. Он всхлипнул звонко, всхлипнул еще раз и разрыдался, как женщина, уткнув голову с седым вихром в руки. Варвара Афанасьевна, не зная еще, в чем дело, заплакала в ту же секунду. Юрий Леонидович и Колька растерялись до того, что даже побледнели. Колька опомнился первый и полетел в кабинет за валерианкой, а Юрий Леонидович сказал, прочистив горло, неизвестно к чему:
- Да, каналья этот Петлюра.
Лонон – друг Мурхи, сын Муирин, муж Сайв, брат Сорхи и Кейлах.
Бакалейников же поднял искаженное плачем лицо и, всхлипывая, выкрикнул:
- Бандиты... Но я... я... интеллигентская мразь! - и тоже неизвестно к чему...
Муирин – мать Лонона, Сорхи и Кейлах.
И распространился запах эфира. Колька дрожащими руками начал отсчитывать капли в рюмку.
Через час город спал. Спал доктор Бакалейников. Молчали улица, заколоченные подъезды, закрытые ворота. И не было ни одного человека на улицах. И даль молчала. Из-за реки, от Слободки с желтыми потревоженными огнями, от моста с бледной цепью фонарей не долетало ни звука. И сгинула черная лента, пересекшая город, в мраке на другой стороне. Небо висело бархатный полог с алмазными брызгами, чудом склеившаяся Венера над Слободкой опять играла, чуть красноватая, и лежала белая перевязь - путь серебряный, млечный.
Сайв – жена Лонона.
\"Накануне\" (литературное приложение),
10 декабря 1922 г.
Сорха – дочь Муирин, сестра Лонона и Кейлах.
Михаил Булгаков. В театре Зимина
Кейлах – дочь Муирин, сестра Лонона и Сорхи.
(Наброски карандашом)
Не узнать зиминского театра. Окрашенные в какие-то жабьи серые тона, ярусы скрылись под темно-красными полотнищами с цифрой \"5\". Кресла в ярусах белеют пятнами - на спинах их разостланы номера юбилейного \"Гудка\".
Лукреция – освобожденная рабыня, мать Марии и Фелиции, вдова Доухи.
Зал наполняется, наполняется... Головы вырастают во всех ярусах. Белые полотнища газет колышутся в руках. Слышен смутный, волнующий говор и шорох. В оркестре переливаются трели кларнетов и флейт.
МИХАИЛ ИВАНОВИЧ
- Смотри... смотри, - шепчет кто-то, - вон Калинин сидит.
Мария – дочь Лукреции и Доухи.
И точно, в первом ряду на сцене среди гостей сидит, благодушно и терпеливо ожидая начала заседания, всероссийский староста. Всматриваешься и начинаешь вспоминать, глядя в эти пытливые глаза: когда-то этот человек, что стоит во главе пролетарского правительства, сам работал в железнодорожных мастерских.
ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Фелиция – дочь Лукреции и Доухи.
- Торжественное заседание союза железнодорожников разрешите считать открытым, - объявляет т. Андреев.
В ярусах и партере встает живой человеческий лес. Встает оркестр, и катятся победные звуки Интернационала.
Подрик – житель Киллало, дальний родственник короля Бриана.
Долго перекатываются и стучат спинки опускаемых стульев. Сотни людей садятся, шурша газетными листами.
Начинаются речи...
Кринок – жена Подрика.
КАК ВСТРЕЧАЛИ ВСЕРОССИЙСКОГО СТАРОСТУ
- Слово для приветствия от Всероссийского Центрального Исполни... начал было т. Андреев и не мог окончить фразы. Лишь только Михаил Иванович Калинин поднялся со стула, в зале начался грохот всплесков. Несколько минут бушевали в театре аплодисменты, и взволнованный Калинин не мог начать своей речи.
Кассер – воин Манстера.
Кричали приветствия, потом рукоплескали, опять кричали, опять грохотали... За партером встали ярусы, встали на сцене и тянулись к Калинину сотни плещущих рук.
КАЛИНИН - ПОЧЕТНЫЙ ЧЛЕН СОЮЗА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОВ
Сестра Марта – монахиня.
Встал т. Андрейчик и предложил избрать т. Калинина почетным членом союза. Конец его фразы покрыл гул голосов и грохот рукоплесканий.
Дирмид – сородич Лонона.
- Просим... просим!!!
ВАГОН-МОДЕЛЬ
Король Муад – покойный король Манстера.
Двое мастеров в серых куртках выходят на авансцену. Один из них читает приветствие союзу, другой сбрасывает красное сукно, и под ним оказывается великолепно исполненный товарный вагон-модель - в 1/10 настоящей величины. Это - дар союзу от калужских главных мастерских.
В зале и на сцене приподнимаются и смотрят на художественно исполненную модель. Гремят аплодисменты.
Имар из Лимерика – покойный король Лимерика, города викингов на территории Манстера.
КРАСНОЙ АРМИИ ПРИВЕТ!
Уладское королевство
Волна бурного прибоя... Катится грохот: прочитали привет Красной армии - соратнику железнодорожников в великой борьбе. Встают, как один. Без оркестра поют сотни голосов Интернационал. Музыканты, услыхав пение, начинают наполнять оркестр. Берутся за инструменты... и медные звуки труб прорезывают тысячный великий хор.
М.Б.
Король Шехналл – король Мита и верховный король всея Ирландии; единоутробный брат Глуниарна.
\"Гудок\", 11 февраля 1923г.
Фланн – сын Шехналла.
Михаил Булгаков. Как он сошел с ума
1
Торна – дядя короля Улада.
Дверь в отдельную камеру отворилась, и вошел доктор в сопровождении фельдшера и двух сторожей. Навстречу им с развороченной постели, над которой красовалась табличка: \"Заведующий Чаадаевской школой на Сызранке. Буйный\", поднялся человек в белье и запел, сверкая глазами:
Колум – покойный смертный.
- От Севильи до Грена-а-ды!! Наше вам, гады!! В тихом сумраке ночей! Раздаются, сволочи, серенады!! Раздается звон мечей!..
Ленстерское королевство
- Тэк-с... Серенады. Позвольте ваш пульсик, - вежливо сказал доктор и протянул руку. Левым глазом он при этом мигал фельдшеру, а правым сторожам.
Король Доннаха – король Ленстера и вождь клана О’Дунхада, сын Доуналла Клоина.
Белый человек затрясся и взвыл:
Малморда – вождь клана О’Фелан, сын Этлинн, единоутробный брат Рауля, брат Гормлат; фомор.
- Мерзавец!! Признавайся: ты Пе-Де шестьдесят восемь?
Этлинн – бывшая королева Ленстера, вдова Мурхи мак Финна, мать Гормлат, Малморды и Рауля; фоморка.
Король Туахал – вождь клана О’Муиредег.
- Нет, заблуждаетесь, - ответил доктор, - я доктор... Как температурка? Тэк-с... покажите язык.
Конхобар – двоюродный брат короля Туахала.
Вместо языка белый человек показал доктору страшный волосатый кукиш и, ударив вприсядку, запел:
- Ужасно шумно в доме Шнеерсона...
Остров оркни
- Кли бромати, - сказал доктор, - по столовой ложке...
- Бромати?! - завыл белый человек. - А окна без стекол ты видел, каналья? Видел нуль?.. Какой бывает нуль, видел, я спрашиваю тебя, свистун в белом халате?!!
Сигурд Толстый – ярл Оркни.
- Морфий под кожу, - задушевно шепнул доктор фельдшеру.
- Морфи?! - завопил человек. - Морфи?! Бейте, православные, Пе-Де шестьдесят восемь.
Гилли – родич Сигурда.
Он размахнулся и ударил доктора по уху так страшно и метко, что у того соскочило пенсне.
Олаф Трюггвасон – ярл Вендланда, друг Сигурда.
- Берите его, братики, - захныкал доктор, подтирая носовым платком кровь из носа, - наденьте на него горячечную рубашку...
Леон – раб.
Сторожа, пыхтя, навалились на белого человека.
Нортумбрия
- Кар-раул!! - разнесся крик под сводами Канатчиковой дачи. - Карр! шестьдесят вос!.. ап!!
Вальтеоф – элдормен (эрл) Нортумбрии.
2
Утред Смелый – сын Вальтеофа.
В кабинете доктора через два месяца сидел печальный, похудевший человек в пальто с облезлым воротником и мял в руках шапку. Вещи его, стянутые в узел, лежали у ног.
- А насчет буйства, - вздыхая, говорил человек, - прощения просим. Не обижайтесь. Сами изволите понимать, не в себе я был.
Этельвольд – племянник Вальтеофа, двоюродный брат Утреда Смелого.
- Вздор, голубчик, - ответил доктор, - это у нас часто случается. Вот микстурку будете принимать через два часа по столовой ложке. Ну, и, конечно, никаких волнений.
Эдвард – воин Нортумбрии.
- За микстурку благодарим, - ответил человек, вздыхая, - а насчет волнений... Нам без волнений нельзя. У нас должность такая, с волнениями, он тяжело вздохнул.
- Да что такое, голубчик, - посочувствовал доктор, - вы расскажите...
Христианское духовенство
Печальный человек крякнул и рассказал:
Аббат Франциск – настоятель Шеркирена.
- Зима, понимаете ли, холодно... Школа-то наша Чаадаевская без стекол, отопление не в порядке, освещение тоже. А ребят, знаете ли, вагон. Нуте-с, что тут делать? Начал я писать нашему ПД-68 на Сызранке. Раз пишу - никакого ответа нету. Два пишу - присылает ответ: как же... обязательно... нужно сделать и прочее тому подобное. Обрадовался я. Но только проходит порядочное время, а дела никакого не видно. Ребята между тем в школе пропадают. Ну-с, я опять ПД-68. Он мне ответ: как же, следует обязательно. Я ему опять. Он мне. Я ему. Он. Нет, думаю. Так нельзя. Пишу тогда ПЧ, так, мол, и так, составьте, сделайте ваше одолжение, акт. Что же вы думаете? Молчание. Бросил я тогда. Пе-Де-68 начал шпарить к Пе-Че. Я ему. Он в ответ: копия вашего уважаемого письма прислана к Пе. Я ему опять. А он к Пе опять. Я ему. А он Пе. Пе... тьфу... ему. Он - Пе. Я, он, он, я. Что тут прикажешь делать?! Он молчок. Что ж это, думаю, за наказание? А? И началось тут у меня какое-то настроение скверное. Аппетиту нету. Мелькание в глазах. Чепуха. Однажды выхожу из школы и вижу: бабушка моя покойная идет. Да-с, идет, а в руках у нее крендель в виде шестьдесят восемь. Я ей: бабушка, вы ж померли? А она мне: пошел вон, дурак! Я к доктору нашему. Посмотрел меня и говорит - вам надо бромати пить. Это не полагается, чтобы бабушек видеть...
Брат Адоннон – монах.
Брат Бекан – монах.
Осатанел я, начал писать кому попало: в доркультотдел шесть раз написал - не отвечают. Написал тогда в управление дороги четыре раза - зачем, черт меня знает! Не отвечают. Я еще раз. Что тут началось - уму непостижимо человеческому. Приходит телеграмма: никаких расходов из эксплуатационных средств на культнужды не производить. Ночью бабушка: \"Что, говорит, лежишь, как колода? Напиши Эн. Они - добрый господин\". Уйди, говорю, ведьма. Померла и молчи! Швырнул в нее подсвечником, да в зеркало и попади. А наутро не утерпел - написал Эн. Приходит телеграмма - произвести необходимый ремонт. Я, конечно, Пе. А от Пе телеграмма - произвести необходимейший ремонт. Во! Необходимейший. Я доркультотделу - письмо: ага, пишу, съели? Даешь ремонт! А оттуда телеграмма: \"Не расходовать школьные средства от обложений\". Батюшки? Выхожу и вижу: стоит Петр Великий и на меня кулаком. Невзвидел я свету, выхватил ножик да за ним. Ну, тут, конечно, меня схватили и к вам...
Человек вдруг замолчал... выкатил глаза и стал приподниматься.
Брат Скуихин – монах.
Доктор побледнел и отшатнулся.
- Ква... ква!! - взвизгнул человек. - Шестьдесят восемь! Где ремонт? А? Бей-й! А-а!!..
Животные
- Сторожа... На помощь! - закричал доктор.
С громом вылетели стекла в кабинете.
Шенна – ворон Томаса.
- Рано выписывать, - сказал доктор вбежавшим белым халатам, - в 6-ю палату и рубашку.
Торнех – конь Тарлаха.
Эм.