Постучав в бокал ногтем, чтобы привлечь общее внимание, он заговорил:
— Ну что я могу сказать, понимаете ли? Интересная, интересная выставка! Главное — разносторонняя. Здесь мы видим, понимаете ли, самые разные проявления совриска, от несколько устарелого концептуализма до актуального неоклассицизма…
— Что такое совриск? — спросила Марианна подругу.
— Современное искусство! — ответила та мгновенно. — Это основополагающий термин, ты, как галеристка, обязана его знать. Но тс-с… Белоцерковский очень обижается, когда его не слушают!
— Я слушаю, слушаю…
На самом деле речь Белоцерковского усыпляла Марианну менторской интонацией и обилием непонятных терминов.
И тут она заметила Ирину Новоселову.
Новоселова была прежней хозяйкой галереи, недавно она переехала в Москву (говорят, вышла там замуж, и очень удачно), поэтому и продала галерею Анне и Марианне.
Марианна оставила подругу и, лавируя в толпе, пробилась к Новоселовой, чтобы задать ей вопрос.
— Привет, Ирина! — проговорила она вполголоса.
— Привет! Я смотрю, вы хорошо развернулись. Хорошая выставка, и Белоцерковский пришел, а это приносит удачу.
— Да, я в курсе. А ты надолго в Питер?
— Нет, на пару дней. Один мой приятель поставил новый спектакль, пригласил на премьеру. Да вот к вам зашла, посмотреть, как вы обустроились… Кстати, ты что-то с лицом сделала? Уколы красоты или витамины американские принимаешь?
— Да нет, — удивилась Марианна, — ничего такого.
— А выглядишь прекрасно! Глаза блестят, волосы вьются! Такая от тебя энергия… А, знаю! — усмехнулась Ирина. — Любовника завела!
— Да что ты! — Марианна замахала руками. — Это не по мне!
— Да шучу я, шучу! — Ирина стала серьезной. — Про тебя все знают, что ты, как монашка, на мужиков не смотришь. Ладно, я на минутку заскочила, нужно идти…
— Постой! Раз уж зашла, я хотела тебя спросить…
Уже начав вопрос, Марианна осознала, что он прозвучит странным и незначительным. Но сказав «А», приходилось говорить и «Б»…
— Так спрашивай! — поторопила ее Новоселова.
— Там в служебном помещении есть такая маленькая кладовка, так вот я нашла в ней одну странную вещь…
— Ой, я в ту кладовку никогда и не заглядывала. Что там Питиримыч держал — я понятия не имею.
— Кто?
— Павел Питиримович, его все зовут Питиримыч. Старый художник, он вел здесь кружок по рисованию для одаренных детей. Точнее, для подростков, с ними, знаешь ли, трудновато бывает. Это ведь не детишки пяти-семи лет, которые сидят тихонько и, высунув язык, рисуют открытку маме на Восьмое марта. Подростки хулиганистые, но Питиримыч умел как-то их заинтересовать. Он этой кладовкой пользовался, держал там кисти, краски, растворитель и всякий реквизит. Так что, если ты хочешь что-то спросить — это к нему.
— А как его найти?
— Да вот, он у меня еще сохранился в телефоне… — и Ирина нашла в контактах своего телефона запись: «Павел Питиримович Вахтин», там был номер телефона и даже адрес.
Ирина переслала все контакты Марианне и удалилась тихонько, по-английски, стараясь не стучать каблуками.
Тут как раз Белоцерковский закончил свою речь, начали выступать другие посетители выставки, стало шумно.
Под этот шумок Марианна ускользнула с вернисажа, решив, что дальше Анна справится сама. Теперь главное — чтобы шампанского хватило, а уж об этом она лично позаботилась. Заказала двойную порцию, несмотря на то что Анна сопротивлялась.
Выйдя из галереи, она набрала номер Павла Питиримовича, но тот не отвечал.
Ну да, старый художник, наверняка чудак, бросил телефон где-нибудь в труднодоступном месте… удивительно, что он вообще обзавелся мобильником.
Вообще, Марианна сама удивлялась, почему ее так заботит этот череп. У нее сейчас есть куда более насущные проблемы…
Но тут она вспомнила, как проснулась посреди ночи от непонятного зова и как увидела в темноте пылающие рубины глаз…
Нет, она должна узнать, что это за череп и откуда он взялся! И вся надежда теперь на этого Питиримыча… И как раз сегодня очень удобный случай, потому что Юрия она отпустила до восьми часов вечера. А сейчас всего шесть. И Марианна вызвала такси.
Дом, где обитал Павел Питиримович, оказался мрачным краснокирпичным строением конца девятнадцатого века. Нужный подъезд был со двора.
Марианна на всякий случай еще раз набрала телефон старого художника, но он снова не ответил.
Тогда она направилась к нужному подъезду, набрала на домофоне номер квартиры.
Никто не отозвался, но замок негромко щелкнул, и дверь подъезда открылась.
Квартира художника, точнее, его мастерская, была на самом верхнем, шестом этаже, но только войдя внутрь, Марианна поняла, какое ей предстоит трудное восхождение: лестница была крутая и темная, со стертыми грязными ступенями.
Марианна подумала, что если даже ей пришлось передохнуть на четвертом этаже, то как сюда поднимается пожилой художник? Или ежедневные тренировки закалили его?
На пятом этаже она спугнула пеструю кошку, которая с испуганным мяуканьем помчалась на чердак.
Наконец Марианна вскарабкалась на шестой этаж.
Здесь была единственная дверь, обитая протертым, прорванным в нескольких местах дерматином.
Марианна позвонила — но не услышала звонка.
Приглядевшись к двери, она поняла, что провод, ведущий от кнопки звонка, оборван.
Тогда она постучала, но из-за дерматина звук получился едва слышным.
В расстройстве она подергала дверную ручку…
И дверь открылась.
Она подумала, что Павел Питиримович, зная, что звонок не работает, заранее открыл для нее дверь. Эти художники люди легкомысленные. Рассказывала же ей Анна, что была в мастерской, которую держали четверо художников, так у них вообще двери никогда не запирались, потому что кто-то обязательно терял ключи и замок приходилось ломать.
После третьего раза замок отказался работать, и дверь просто подпирали чурбачком, как в деревенском сарае.
Марианна вошла в квартиру и оказалась в длинном полутемном коридоре, заставленном прислоненными к стенам холстами на подрамниках, повернутыми лицевой стороной к стене.
В квартире царила какая-то настороженная, загадочная тишина — не раздавались ни человеческие голоса, ни скрип половиц под ногами, ни звяканье посуды.
Марианна осторожно шагнула вперед и крикнула в гулкую темноту коридора:
— Павел Питиримович, я пришла! Мне ваш адрес дала Ирина Новоселова!
И снова ей никто не ответил.
Но ей открыли дверь подъезда, значит, хозяин дома… может, он задремал или увлекся живописью и ничего не слышит…
Марианна подумала, что раз уж приехала в такую даль и поднялась по крутой и грязной лестнице — она не вернется ни с чем, непременно поговорит с художником!
Приняв такое решение, она быстро пошла по коридору в глубину квартиры.
Глаза постепенно привыкли к полутьме, и она увидела, что кроме повернутых к стене картин были и другие, висящие на стенах, как в галерее. Стены были высокие, как обычно в мастерских художников, и они снизу доверху были увешаны картинами.
И тут Марианна заметила во всех этих картинах пугающую странность.
На каждой из них был непременно изображен человеческий череп.
Это был обычный череп, стоящий на столе, рядом со стопкой книг, или натюрморт с фруктами, позади которых виднелся череп, или шекспировский могильщик с черепом в руке, или, наконец, кубок из черепа, оправленный в золото, — точно такой, как тот, который Марианна нашла в кладовке. Тот, который сейчас лежал в потайном отделении ее туалетного стола.
Этот череп особенно часто попадался на картинах. Он был темным или светлым, маленьким или большим — но всегда два рубина пылали в его глазницах мрачным огнем.
«Тот самый», — поняла Марианна.
И эти пылающие глаза пристально и неотступно смотрели на зрителя, то есть на нее, Марианну…
Одна картина привлекла особое внимание Марианны. На ней был изображен самый натуральный бомж — пожилой дядька с одутловатым лицом, в живописных лохмотьях. Он сидел за столом, опершись на него локтями, перед ним стояла бутылка с какой-то мутной жидкостью, а напротив, на другой стороне стола, красовался тот самый череп с багровыми рубинами глаз. Выглядело это так, будто старый бомж играет с черепом в гляделки. Или разговаривает с ним о жизни. Хотя какая жизнь может быть у черепа…
Марианна прошла уже половину коридора, как вдруг слева впереди нее открылась дверь, и в коридоре появился мужчина.
— Павел Питиримович? — проговорила Марианна, замедляя шаги.
В коридоре было довольно темно, и она не сразу разглядела обитателя квартиры.
Это был высокий худощавый человек лет сорока с небольшим, с коротко стриженными темными волосами. В руке у него была кисть, поверх обычной одежды — джинсов и свитера — на нем был длинный холщовый фартук, измазанный краской. Ну да — он же художник, они всегда во время работы надевают такие фартуки или блузы, чтобы не запачкать одежду краской…
Ясно, Марианна оторвала его от работы, поэтому он не сразу к ней вышел, поэтому у него такой недовольный вид. Ну да — вот и кисть у него в руке…
— Да, это я, — ответил мужчина, откровенно разглядывая Марианну. — А вот вы кто такая?
Последние дни Марианна удивительным образом изменилась. Она перестала доверять людям, в каждом из них подозревая обман, фальшь, двойное дно. Вот и сейчас что-то в этом человеке показалось ей фальшивым, ненатуральным.
Новоселова называла его Питиримычем. Так, по отчеству, называют обычно пожилых людей. Да и само старозаветное отчество могло принадлежать человеку немолодому, родителям которого имена давали еще по святцам. А этому мужчине на вид около сорока… Ирина воспринимала бы его как ровесника и называла бы скорее Павлом, Пашей или даже Павликом…
Да и одет он был совсем не так, как обычно одеваются современные художники.
Марианна во время подготовки к выставке нагляделась на живописцев. Они даже в галерею приходили в вытертых и поношенных штанах и бесформенных кофтах, на которых нет-нет и попадалось пятно краски. Можно себе представить, в чем они ходят в мастерской! А на этом был красивый свитер, аккуратные джинсы известной фирмы… правда, поверх них он напялил перепачканный краской фартук, но этот фартук был ему явно велик, неловко завязан и вообще смотрелся на нем как-то ненатурально, неуместно, как на корове седло…
Нет, среди художников он смотрелся бы как инопланетянин. И что вы там ни говорите, этот человек не нашел бы с подростками никакого общего языка. И ничему бы их не научил, обострившимся чувством поняла Марианна, такого они бы и слушать не стали.
И тут она заметила еще одну странность.
На ногах у мужчины были ботинки.
Уличные ботинки на толстой рубчатой подошве. Хорошие такие ботинки, почти новые, в дорогом магазине куплены, уж это Марианна замечает.
Мало кто станет ходить у себя дома в таких ботинках. Не потому, что жалко, а просто они для улицы предназначены, в помещении неудобно в них, жарко.
Но это было не все.
Марианна заметила, что ботинки мужчины оставляют за собой на пыльном полу коридора отчетливые влажные следы. Она вспомнила лужи во дворе и поняла, что этот человек совсем недавно пришел в мастерскую, даже обувь не успела просохнуть.
Но если он пришел недавно, он, может быть, просто не успел переобуться?
Ага, переобуться не успел, но фартук надел и, судя по кисти в руке, начал работать…
Нет, фартук он напялил наспех, вот и завязать толком не успел, и кисть схватил первую попавшуюся, чтобы выдать себя за художника…
Все эти мысли промелькнули в голове Марианны в считаные доли секунды. И она уже другими глазами посмотрела на мужчину. Он явно не тот, за кого себя выдает!
А тогда где же Питиримыч?
— Так кто вы такая? — повторил мужчина свой вопрос и приблизился к Марианне.
— Я-то? — переспросила Марианна, придав себе максимально глупый вид. — Я — Ма… Марина, — она в последнее мгновение решила не называть свое настоящее имя. — Мне про вас знакомая моя рассказала… тут, понимаете, какое дело… у моего мужа, у Василия, скоро день рождения будет, и даже, можно сказать, юбилей, круглая дата… то есть, вообще-то, полукруглая…
— Какая? — удивленно переспросил ее собеседник. — Как это — полукруглая?
— Ну, круглая — это если, допустим, тридцать или сорок, а ему сорок пять, это не совсем круглая дата, но все-таки и не совсем простая, вот, я и говорю — полукруглая…
— Ничего не понимаю! А при чем тут я?
— Сейчас я вам все объясню… мой муж, он хотя и бизнесмен, но очень культурный…
Во время разговора мужчина ненавязчиво подталкивал Марианну к открытой двери. Он просто подходил к ней вплотную, и она невольно отступала, чтобы не измазать одежду об его фартук. И вот теперь они незаметно, шаг за шагом, переместились из полутемного коридора в большую и очень светлую комнату — видимо, это и была мастерская Павла Питиримовича.
Здесь тоже было множество холстов, законченных и находящихся в процессе работы. Одна незавершенная картина стояла на мольберте посреди комнаты. На ней был натюрморт — букет полевых цветов в глиняной вазе и рядом — неизбежный череп.
— Так вот, — продолжала Марианна сыпать словами, — у него, значит, полукруглая дата, а что ему подарить? Вот что можно подарить человеку, у которого все есть?
Она сделала небольшую паузу и уставилась на своего собеседника, как будто ожидая от него ответа. И он в ответ пробурчал что-то невнятное и невразумительное.
Марианна заметила, как изменилось лицо мужчины за время их разговора. Если вначале он был насторожен и внимателен, следил за ней, как кошка за мышью, то сейчас на его лице было только раздражение и усталость. Он решил, что нежданная гостья — болтливая дура и не представляет никакой опасности. Только хорошо бы от нее поскорее отделаться…
— Не знаю… — недовольно проворчал мужчина, поняв, что от него ждут ответа.
— Вот, и я не знала! — радостно выпалила Марианна. — И я его прямо спросила, что бы он хотел. Конечно, это не очень хорошо, не получится сюрприза, если он заранее будет знать, но что делать? А он как раз в это время альбом рассматривал с репродукциями. Я же вам говорила, что он у меня культурный!
Последние слова Марианна произнесла с неповторимой интонацией гордой мамаши, хвастающейся своим малолетним, удивительно талантливым отпрыском.
— Так вот, я его спросила, что ему подарить, а он взял и ткнул пальцем в репродукцию: подари, говорит, вот эту картину! А там, на странице, такой… как это… натюрморт, голландца какого-то. Фамилию только забыла. Но точно голландская фамилия. Вино там в графине, лимон разрезанный и деликатесы всякие. Креветки королевские, лобстер и прочие морепродукты. Это он, понятно, пошутил — откуда я возьму такую картину? Но в каждой шутке есть ведь доля правды, верно? Ну, я поговорила с одной подругой, она мне и сказала — закажи копию этой картины и подари мужу. Он будет доволен. И адрес ваш мне дала — говорит, вы очень хорошие копии рисуете.
Марианна выдохнула, снова набрала полную грудь воздуха и произнесла завершающий пассаж:
— Вот я потому к вам и пришла. Чтобы, значит, копию той картины заказать. Которая с морепродуктами. Я ее на всякий случай сфоткала на телефон. Если вы так не вспомните.
Ее собеседник тяжело вздохнул и проговорил:
— Нет, я копиями больше не занимаюсь. Раньше, правда, занимался, а теперь больше нет. Поищите кого-нибудь другого, а теперь, извините, мне работать надо.
— Не занима-аетесь? — разочарованно протянула Марианна. — Какая жалость! Что же, это, выходит, я зря сюда приехала и зря на эту верхотуру карабкалась?
— Выходит, зря! — отрезал мужчина и демонстративно взглянул на часы — мол, я и так уже потратил из-за вас уйму времени, а у меня работа стоит.
— Ну что ж, нет так не-ет… — Марианна отступила на шаг. При этом она оказалась рядом с мольбертом и как бы случайно дотронулась рукой до стоявшего на нем холста.
Краска на холсте была влажная, и Марианна измазала руку.
Она сделала из этого простой вывод — художник только что работал над этой картиной. Еще даже краска не успела просохнуть. А поскольку тот мужчина, с которым сейчас разговаривала Марианна, только прикидывается живописцем — значит, здесь совсем недавно был настоящий Павел Питиримович…
Где же он сейчас?
Прячется в глубине квартиры, не желая общаться с посторонними людьми? Или с ним случилось что-то скверное?
Марианна решила извлечь двойную пользу из краски, которой измазала руку. Она показала руку мужчине и проговорила жалобным, полудетским голосом:
— Ой, перепачкалась! Где у вас туалет? Попробую отмыть… не знаю, отойдет ли…
Видно было, что мужчина с трудом сдерживается. На щеках у него ходили желваки, кулаки непроизвольно сжимались.
С трудом справившись с собой, он процедил сквозь зубы:
— Туалет дальше по коридору!
— Спаси-ибо! — протянула Марианна.
Она вышла в коридор, увидела впереди дверь с наклеенным на нее силуэтом писающего мальчика и вошла в туалет, нарочито громко хлопнув дверью.
Туалет был допотопный, с треснувшим бачком и раковиной в рыжеватых потеках ржавчины. Тем не менее Марианна кое-как отмыла краску, благо та не успела засохнуть, вытерла руку и снова выскользнула в коридор.
Из мастерской доносились подозрительные звуки — похоже было, что, оставшись один, мужчина не работает над картиной, а что-то упорно ищет, перекладывая вещи и двигая мебель.
Марианна не вернулась в мастерскую, а тихонько двинулась дальше по коридору.
Вскоре коридор кончился, приведя Марианну в маленькую кухоньку с единственным полуоткрытым окном.
Если Марианна рассчитывала найти здесь Павла Питиримовича, то она ошиблась. На кухне не было ни души, зато, как и везде в квартире, повсюду висели картины и рисунки. Кроме того, здесь имелся узкий диванчик, пара стульев и табуреток, а также стол.
Но все это не стояло, как положено нормальным предметам мебели, а валялось в полном беспорядке.
Стулья и табуретки лежали на полу, диванчик был криво отодвинут от стены, со стола сдернута на пол клеенка в крупную красно-белую клетку. Там же, на полу, валялись осколки посуды — тарелки в цветочек и пары фаянсовых кружек.
Кроме того, там же, на полу, валялся рисунок углем — морда симпатичной собаки с длинными висячими ушами и все тот же непременный череп. Собака осторожно трогала череп лапой, ожидая, надо полагать, от этого непонятного предмета любой неприятности.
Кроме того, на этом рисунке отпечатался грязный след ботинка — след грубой рубчатой подошвы, очень похожий на следы ботинок в коридоре.
Приглядевшись, Марианна заметила на диванчике следы крови.
Все это наводило на мысль, что в этой кухоньке совсем недавно случилась драка.
Допустим, один из участников этой драки — тот мужчина в фартуке, с которым разговаривала Марианна. Но тогда кто же второй ее участник? Питиримыч? И где он?
В кухне было холодно из-за полуоткрытого окна.
Марианна невольно шагнула к окну — и увидела на подоконнике пятно крови, примерно такое же, как на диване.
Может быть, второй участник драки сбежал через окно?
Но это же шестой этаж, причем высокий шестой! Он что, летать умеет, как Карлссон?
Марианна подошла к окну, выглянула в него…
И все поняла.
Это окно выходило прямо на крышу соседнего дома. Так что, выбравшись в него, можно было убежать по крыше, а дальше…
Недалеко был большой балкон, огороженный решеткой, даже не балкон, а целая терраса, на которой, как в теплых краях, стоял столик и пара плетеных кресел.
Добравшись до этой террасы, Павел Питиримович (если это именно он был вторым участником потасовки на кухне) вполне мог попасть в соседний дом.
Марианна высунулась в окно, чтобы проследить предполагаемый путь беглеца.
Ну да, вот здесь вполне можно пройти по крыше, перелезть через ограждение балкона… неизвестно, правда, как войти в балконную дверь, но может быть, она и не заперта…
Марианна посмотрела вниз, под окно, — туда, куда вылез Павел Питиримович.
И там, прямо под окном, где крыша соседнего дома вплотную примыкала к стене этого, она увидела какой-то мятый лист.
Должно быть, это художник уронил его, убегая, и каким-то чудом листок не унесло ветром. И его не заметил тот мужчина в фартуке — листок можно было увидеть, только далеко высунувшись в окно, как это сделала Марианна.
Марианна потянулась за листком, перегнувшись через подоконник, с трудом дотянулась и подняла…
Это был, вообще говоря, не листок бумаги, а фотография, довольно большая и, видимо, старая — еще черно-белая.
На этой фотографии были два человека — двое мужчин. Оба совсем молодые, не больше двадцати лет, но один мужчина — с реденькой растрепанной бородкой и большим, лихо заломленным беретом на голове, а второй — попроще, в мятых поношенных брюках и студенческой брезентовой куртке. Волосы длинные, непричесанные, нос картошкой, глаза смешливые.
Хорошая фотография, видно, что эти двое не просто приятели, а близкие друзья.
Фотография была запачкана и немного помята, но Марианна под воздействием какого-то инстинкта сунула ее в карман.
Тут она услышала, что шум в мастерской затих. Видно, тот мужчина, который хозяйничает в квартире Питиримыча, заметил, что она слишком долго отсутствует, и что-то заподозрил.
Марианна выскользнула из кухни обратно в коридор и тут же столкнулась с ним нос к носу.
— Что это вы тут делаете? — спросил мужчина, подозрительно уставившись на Марианну.
— А я вышла и, видно, не в ту сторону пошла, — затараторила та с прежней глуповатой интонацией, — нужно было, наверное, направо, а я налево…
Сама удивилась, до чего у нее правдиво вышло. И голос такой противный, визгливый…
— Налево — это вы зря! — хмыкнул мужчина.
— Да я уже поняла, что ошиблась… квартира такая большая, я и перепутала. Я всегда путаю, муж даже говорит, что у меня этот… типографический… то есть топографический, кретинизм. Не знаю, правда, что это такое… кажется, болезнь такая.
Мужчина негромко хрюкнул, и Марианна, забеспокоившись было, что перегнула палку, поняла, что все в порядке.
— А вы все-таки подумайте, может, нарисуете мне копию той картины с морепродуктами. Я вам хорошо заплачу, вы не думайте! Вы прямо сразу скажите свою цену…
— Я вам уже сказал — я больше не занимаюсь копиями! Вам что-то непонятно?
— Ни за какие деньги?
— Ни за какие!
Если в первый момент, застав Марианну возле кухни, он что-то заподозрил, то теперь окончательно убедился в ее непроходимой тупости и теперь думал только о том, как от нее поскорее избавиться. И в данный момент намерения Марианны вполне совпадали с его собственными.
Она тяжело вздохнула и проговорила:
— Ладно, нет так нет… поищу другого художника.
— Ищите, ищите…
Марианна направилась к выходу, но уже возле самой двери остановилась и спросила мужчину:
— А вы никого не знаете, кто мог бы мне помочь?
— Не знаю!
— Но как же так? Художники друг друга должны знать! Неужели вы никого не знаете?
Мужчина усмехнулся:
— Репина знаю и Левитана. Еще Серова и Саврасова. Но Саврасов спился.
— Спился? — очень натурально ахнула Марианна. — Это плохо! С алкоголиками нельзя никаких дел иметь. Они все очень ненадежные. А тех, других художников вы телефончики не дадите?
Теперь уже Марианна не боялась, что перегнула палку, ясно же ведь, что он ее за полную идиотку держит.
— Сами ищите, они в интернете есть! — и мужчина захлопнул дверь за Марианной.
Спуск по крутой и темной лестнице занял гораздо меньше времени, чем подъем, хотя и был сопряжен с не меньшими опасностями. Когда на четвертом этаже из-под ног Марианны выскочила знакомая кошка, Марианна от неожиданности едва не скатилась по лестнице.
А на втором этаже Марианне встретилась женщина. Молодая, довольно высокая, одетая подчеркнуто просто — в темные джинсы и серую флиску с капюшоном. Обострившимся чутьем Марианна поняла, что женщина эта имеет отношение к тому типу, что роется сейчас в вещах Питиримыча. Очевидно, ее он ждал, потому и открыл дверь по звонку домофона.
На узкой лестнице было трудно разминуться, не коснувшись друг друга, и Марианна ощутила исходившую от женщины силу. И еще опасность. Она едва успела опустить глаза. Почему-то была уверена, что с этой женщиной не пройдет притвориться непроходимой дурой, она быстро все поймет.
Надо же, до чего все-таки мужчины примитивные создания! До того уверился этот тип, что она полная дура, что предложил ей к Репину обратиться! Да уж про Репина и Левитана детям в начальной школе рассказывают! А у нее вообще диплом искусствоведа…
Наконец, Марианна благополучно вышла из подъезда, обдумывая, что ей дало посещение мастерской.
Питиримыча, который мог раскрыть ей тайну черепа, она не застала. Зато узнала, что старый художник был буквально помешан на теме черепа. Он присутствовал практически на всех его картинах и рисунках, от натюрмортов до портретов.
И сегодня художнику пришлось убежать из собственной квартиры, потому что к нему проник тот подозрительный человек. Который сейчас что-то ищет у него в мастерской…
И Марианна подумала: уж не ищет ли он тот самый череп, который случайно попал к ней в руки?
За этими мыслями она вышла из двора, но с удивлением поняла, что оказалась не на улице, а в очередном дворе, еще более темном и мрачном, чем первый.
Она поняла, что в задумчивости перепутала направление и попала в запутанную систему проходных дворов, которых так много в старом Петербурге.
Марианна огляделась, чтобы найти выход.
Слева от нее был вход в подвал, несколько ведущих вниз стоптанных ступеней. И на верхней ступеньке лежала какая-то тряпка.
Ну подумаешь, грязная тряпка…
Марианна отвернулась, но вдруг ее взгляд словно сам собой вернулся к этой тряпке. В ней было что-то странно знакомое.
Марианна пригляделась к тряпке и поняла, что притянуло к ней ее взгляд. Тряпка была вымазана густой темно-красной краской — краской точно того же оттенка, которым были переданы почти на всех картинах Питиримыча рубиновые глаза, вставленные в пустые глазницы таинственного черепа.
Марианна подошла ближе, наклонилась над тряпицей и поняла, что кроме давно уже засохшей красной краски на ней были и свежие пятна, тоже красные, но другого оттенка.
И это — не краска.
Это — пятна свежей крови…
Значит, здесь совсем недавно проходил Питиримыч.
Он был ранен во время драки с тем человеком, который сейчас хозяйничает в его мастерской, все же сумел сбежать через окно, по крыше перебрался в другой дом и вышел в этот двор.
А потом спустился в подвал, чтобы там отдохнуть, отсидеться и, как говорится, зализать раны…
Значит, она все-таки сможет с ним поговорить!
И несмотря на то что здравый смысл советовал ей немедленно бежать отсюда как можно быстрее и дальше, Марианна спустилась по скользким ступенькам и оказалась перед обитой ржавым железом подвальной дверью.
Тут она увидела, что на этой двери висит большой навесной замок.
Но Питиримыч как-то сюда проник…
Марианна взялась за замок, повернула его к свету и поняла, что этот замок не заперт, а висит в проушинах просто для виду, чтобы отпугивать посторонних да чтобы дверь не распахивало сквозняком.
Она осторожно сняла замок, открыла скрипучую дверь и вошла в подвал.
Там было почти темно — жалкое подобие света проникало только сквозь единственное маленькое закопченное оконце, расположенное на уровне тротуара. Еще там было неожиданно тепло, видимо, от труб, проходящих вдоль стены, и пахло плесенью и пылью.
Остановившись на пороге, Марианна вполголоса, чтобы не напугать старого художника, позвала:
— Павел Питиримович!
Никто не отозвался.
— Питиримыч! — позвала она чуть громче.
На этот раз какой-то ответ на ее призыв последовал, а именно — из темного угла подвала блеснули два рубиновых глаза.
В первый момент у Марианны мелькнула дикая мысль, что там, в темноте, спрятан тот самый красноглазый череп, который бесконечно рисовал Питиримыч. Однако в следующую секунду из того же угла донеслось громкое недовольное мяуканье, и Марианна поняла, что это всего лишь кошка.
Ну да, в подвалах всегда полно кошек! И это очень хорошо, ведь где есть кошки, там нет крыс.
— Не бойся, киска, я тебя не трону! — проговорила Марианна и двинулась в глубь подвала, чтобы поближе познакомиться с его четвероногими обитателями…
Теперь ее глаза почти привыкли к темноте, и она разглядела в том углу, где горели кошачьи глаза, большую груду тряпья. Ну да, кошка нашла уютное гнездо…
Однако, когда Марианна сделала еще несколько шагов в прежнем направлении, груда тряпок зашевелилась, поднялась и оказалась пожилым дядькой в живописных лохмотьях.
В руке у него была ножка, отломанная от стола или табуретки, в глазах светилось возмущение пополам с испугом.
— Не подходи! — прохрипел этот подвальный житель, замахнувшись своим грозным орудием. — Не подходи, вдарю!
— Питиримыч? — неуверенно проговорила Марианна.
Хотя что-то говорило ей, что это не он.
Во-первых, хоть художники и очень просто одеваются, но все же они не напяливают на себя такие откровенные лохмотья. И, во-вторых, Марианна вспомнила, что видела этого бомжа совсем недавно — на одной из картин в мастерской Павла Питиримовича.
То есть это была модель художника, а не сам художник.
— Нет здесь твоего Питиримыча! — пропыхтел бомж. — И вообще, я его знать не знаю! Никогда не видел!
— Ну, не видел и не видел! — примирительно проговорила Марианна. — Я вам ничего плохого не сделаю!
В это время откуда-то из-под ног бомжа вылетела облезлая черная кошка, пронеслась мимо Марианны и скрылась в противоположном углу подвала.
Марианна от неожиданности попятилась, и из ее кармана выпала фотография, спланировав прямо под ноги бомжа.
— Вот, говоришь, что ничего плохого, а сама Мусю напугала! — проворчал бомж, наклонившись и подняв фотографию.
Он пригляделся к ней и перевел заинтересованный взгляд на Марианну:
— Откуда это у тебя?
Марианна удивилась, что бомж смог рассмотреть снимок в темноте подвала. Видимо, его глаза за долгое время привыкли к этому скудному освещению.
— Так откуда это у тебя? — повторил бомж строго.
— Откуда, откуда… от Питиримыча!
— А, так ты правда его знакомая? — протянул бомж и наконец бросил на пол свою дубинку. — А я думал, ты за ним гоняешься… Питиримыч сказал, что на него какой-то хмырь напал, поранил его, и еще баба с ним была. Еле Питиримыч удрал. А тут ты пришла — так я и подумал, что ты с тем хмырем…
— Нет, что вы! — Марианна осторожно приблизилась к бомжу. — Значит, он здесь все же был?
— Был, был! — подтвердил бомж. — У него была щека рассечена, кровь текла, я ее подлатал.
— У вас есть чем? — удивилась Марианна.
— А то! — с гордостью ответил бомж. — У меня тут целая аптечка! Без этого в подвалах нельзя! Иной раз сам поранишься, а то и человек какой-то зайдет, а то кошек лечу…
— Вы прямо доктор Айболит!
— А то! — повторил бомж и сел на ящик, который обнаружился у него в углу. Тут же он выхватил из темноты еще один такой же ящик и пододвинул его Марианне:
— Садись, девонька! В ногах правды нет!
Марианна села. Она подумала, что Павел Питиримович все равно давно уже ушел, так, может, этот бомж сможет рассказать ей что-то полезное. Как ни странно, она совсем его не боялась.
Бомж тем временем вытащил из темного угла еще один ящик, поставил перед собой, тут же извлек откуда-то бутылку с какой-то подозрительной мутной жидкостью, два стакана сомнительной чистоты и спросил Марианну:
— Девонька, будешь?
— Что — вот это? — Марианна не смогла сдержать испуг в голосе.
— А зря! Хорошая самогонка, знакомая старушка делает, исключительно из натурального сырья!
— Нет, спасибо, конечно, но все же не буду. Я вообще не пью.
— А я что — пью? Ну ладно, у нас свободная страна, пить никого не принуждаем. А я, с твоего позволения, выпью!
Старик плеснул в стакан на два пальца, выпил, крякнув, и удовлетворенно проговорил:
— Хорошо пошла! Может, все же присоединишься?
— Да нет, спасибо!
— На, держи свою фотку! — старик вернул ей снимок. — Раз Питиримыч тебе подарил…
Марианна не стала его переубеждать, не стала объяснять, как этот снимок оказался у нее. Она взяла фотографию и хотела уже спрятать в карман, когда бомж прочувствованно вздохнул и проговорил просветленным тоном:
— Как молоды мы были!
— Вы? — удивленно переспросила Марианна.
— Ну да, мы с Питиримычем… это ведь мы с ним на фотографии… надо за это выпить… ты не будешь?
— Нет, спасибо.
— Ладно, мне больше достанется!
Он плеснул себе еще порцию, выпил и задумчиво уставился в подвальную темноту.
— Ну да, в берете — это Питиримыч, — сообразила Марианна, разглядывая фотографию. — А второй, выходит, вы?
— Ну да, я! А кто же еще? — бомж даже обиделся, и Марианна не стала говорить, что сейчас-то он на себя молодого совсем не похож. Зачем человека зря расстраивать?
— Вы с ним с молодости знакомы?
— Не просто знакомы, а дружим! Вот уж лет тридцать… а может, и больше…
— А что же он вас из подвала не вытащил?
— А зачем? Он меня уговаривал, звал к себе жить — но я не согласился. Я, как попал в подвалы, так и понял, что это мое. Здесь я сам по себе, ни от кого не завишу, никакого надо мной начальства нет… а за это, девонька, и выпить не грех!
Бомж снова налил себе, вопросительно взглянул на Марианну, она помотала головой.
— Ну, как хочешь!
Он выпил, осторожно взял из рук Марианны фотографию, мечтательно взглянул на нее.