– Давай меняться? – Она встает ко мне за спину. – Мне нужно передохнуть. Но у меня еще осталось около семи минут моего времени. Не забудь.

Что ж. Я втягиваю ноздрями воздух. Долго, звучно выдыхаю. Тру ладонями лицо.

– Давай.

Закрываю глаза. Расслабляюсь. Стараюсь уловить хоть какие-то необычные ощущения. Любые изменения.

Ничего. Абсолютный ноль. Ветер, солнце, звуки леса. Сопение моего заложенного носа. Больше ничего.

Она должна мной управлять. А я должен поддаться. Но как?

Стою спиной, концентрируюсь. Ощущение, словно хочу в туалет, тужусь, а ни черта не выходит. Словно чешется, и непонятно где.

Замечаю тень. Силуэт медленно поднимает руки, затем двигает ими вперед-назад.

Поднимаю, повторяю за тенью.

– Получилось! – Тень опускает руки и хлопает в ладоши. – Получилось! – продолжает кричать Соня.

Я поворачиваюсь.

Девушка торжествует.

Сейчас Соня попросит рассказать, как у меня это получилось. Но на этот раз не она, а я ее проведу.

– Соня, знаю, что ты скажешь. Но сначала аванс.

Она улыбается. Целует меня. Без рук, пошатываясь, прислоняет свои губы к моему лицу.

Я прикидываю, уместно ли начать расстегивать ремень или выждать паузу.

– Давай еще раз попробуем? – Соня отстраняется, поворачивает меня спиной. – Вдруг случайность.

Да ты ж е-мое. Давай. Только скорее.

Тень поднимает правую, затем левую руку. Я повторяю. Практически мгновенно. Специально делаю небольшую паузу, мол, что-то чувствую, и потом реагирую.

Тень выставляет ногу в сторону, я за ней. Тень садится на траву, я тоже сажусь. Еле сдерживаю смех. Тень вытягивает руки над головой, я повторяю, и изо рта вырывается предательский смешок.

– Чего?

Я молчу.

Тень поднимается, я поворачиваюсь к Соне.

Я щурюсь, над ее головой слепящий солнечный нимб.

– Все ясно. – Кажется, она догадалась. – Давай еще раз, только я встану с этой стороны.

Она заходит мне за спину.

Кажется, я попался.

Как не ударить в грязь лицом?

– Соня, а давай поменяемся? Что-то я устал.

– Повторяй! – ее рассерженный голос не оставляет вариантов.

Я встаю.

Делаю глубокий вдох, долгий выдох. Смотрю вниз, краем глаза ищу тень. Хоть кусочек.

Бесполезно.

Закрываю глаза. Солнце просвечивает сквозь веки. Расслабляюсь. Все тело расслабляю. Руки повисают, шея вот-вот уронит голову.

Наверное, Соня уже машет руками.

Ничего не чувствую.

Делаю вид, что на самом деле очень устал. Стараюсь изобразить больного. И чувствую, как холодок пробегает по спине. Мурашки бегут снизу вверх, до макушки и обратно в ботинки, в пятки.

Странное чувство.

Легкая щекотка.

Я поддаюсь.

Рука сама хочет подняться. Не сопротивляюсь. Рука сгибается в локте, трогает подбородок. Вторая упирается в бок. Я чувствую, как мое тело ищет ответ, чувствует подвох.

Я оседаю на бедре, сгибаю колено, как девчонка. Голова смотрит по сторонам.

– Как ты это делаешь?! – говорит мой рот и Соня хором. – Не смешно.

– Не смешно! – повторяем в унисон.

Руки закрывают рот, сдерживают крик. Легкие задерживают дыхание. Ноги сажают тело на корточки.

– У тебя получилось. Это точно не обман, – снова хором говорим, и я ложусь на траву.

Соня подсаживается ближе. Смотрит на меня. Вот она, близко, только руку протяни. А я не в силах. Не в состоянии даже смотреть.

Глаза закрываются, засыпаю.

Не знаю, сколько я проспал, но когда поднялся, наступил вечер. Я спал прямо здесь, на траве, во дворе, как дрова из скороговорки. Под деревом. И никто не удосужился разбудить или перенести в дом.

Захожу в хижину.

Киря с Соней ужинают.

– Ха-ха. Я же говорил, на запах придет. Как сядем есть, сразу прибежит.

Соня сидит довольная.

– У тебя получилось? – спрашиваю у нее и подсаживаюсь за стол.

Она не отвечает.

– Что молчите? Я спрашиваю, Соня справилась?

– Вы вдвоем молодцы, – перебивает прыщавый. – Нет разницы, кто стоит за спиной, ты или Соня. Справиться с заданием возможно, только если оба чувствуют.

– То есть как?

– То есть вы справились. И все. Расслабься и поешь.

А если бы я был один? Без Сони. Как тогда? Я задаю вопросы. Киря отрывает брекеты от куриной ножки, вытирает рот.

– Тогда тебе было бы легче. Ощутить направления потока сознания другого человека непросто. Особенно когда вы оба никогда не испытывали ничего подобного.

Стать инструментом. Позволить управлять. Отправить намерение другому.

– Получается, я могу управлять людьми? – удивляется Соня.

– Нет, Соня, не можешь. Во-первых, потому, что больше нет людей.

– Ну я понимаю. В смысле, я могу управлять существующим сейчас их сознанием?

– Тоже нет.

– Но как тогда?

Кирилл делает жест: помолчи.

И объясняет.

Мол, Соня думает, что смогла управлять мной. Но это совершенно не так. На самом деле все получилось только потому, что я сам пытался почувствовать ее намерения. Никто не может управлять сознанием, ни своим, ни чужим, это иллюзия.

И в этом состояло второе испытание – понять.

Лицо Кирилла стало таким грустным, печальным, глаза потускнели больше обычного. Даже как-то жалко мелкого. Похоже, повидал радостей старик в теле ребенка.

– Тренируйте восприятие. То состояние, в котором у вас прошло второе испытание. Оно должно войти в привычку. Стать обычным вашим, расслабленным, естественным ощущением.

Больше никаких разъяснений прыщавый не дал.

Следующие десять дней мы только и делали, что перемещали точку по листу, вставали друг другу за спину. Часами, без перерыва. Кирилл все куда-то в лес ходил и каждый раз возвращался печальный. А я в его отсутствие безуспешно подбивал клинья к Соне. Вечером, под исход десятого дня, Киря вернулся, как обычно расстроенный, усадил нас за стол, разлил по чашкам ароматный чай.

– Думаю, ждать больше нет смысла. Завтра утром, – начал он, выждав длинную паузу, – ваше последнее испытание. Завтра наш последний день в этом лесу.

Я вдыхаю аромат травяного напитка.

– Жаль. Мне только начало здесь нравиться.

– Заткнись! И не перебивай.

Я закуриваю.

Меня больше не задевают его грубости. Спорить и пререкаться с мелким нет смысла. Привык и к его крикам, и к вылетающим из брекетового рта слюням.

Просто молча курю.

– Завтра ваш час икс. Справитесь – вместе едем в город. Не справитесь – на этом наши пути разойдутся.

Я прикидываю. В любом случае неплохо. Ну не справимся, ну посадят, отсижу. В любом случае кое-чему я здесь научился.

Не все так плохо.

– Сегодня – спать. Отдыхаем, – командует прыщавый. – И помните. Мы все мертвы. Все до единого. Планеты больше нет.

* * *

Гостиничный номер.

Я сижу в кресле, Соня смешивает напиток в мини-баре, Кирилл расхаживает взад-вперед по комнате.

– Так что, поможете? – спрашивает Киря и смотрит в окно.

Соня молчит, размешивает ложечкой в бокале мутный напиток. Я тоже не отвечаю, погрузился в свои мысли и сижу, пытаюсь разобраться, что мне со всем этим делать.

Некого винить.

Стадия «Торг».

– Торг, – говорю вслух.

И толку? Знаю, чего ожидать, знаю, как должен реагировать. И что мне это дает?

С кем торговаться? О чем? Все кончено.

И этот прыщавый пристал и не отстает.

Оставьте меня в покое.

Отдал бы руку за шанс все вернуть как было. Исправить, да хотя бы просто забыть. Готов заключить любую сделку с кем угодно. С богом, с совестью, с судьбой, с кем или чем угодно, лишь бы вернуться в прошлое, уехать на своем «Форде» и никогда не знать. Мне казалось, я уже смирился. Думал даже, что мне повезло.

Бред.

Ладно, мы мертвы.

Но я же по-прежнему все чувствую. Мне по-прежнему хочется есть, спать, любить. Мне по-прежнему страшно. Я хочу и дальше существовать. В любом состоянии, в любом виде. Если бы было возможно, согласен переродиться муравьем, жуком навозным, бактерией. Без разницы, кем или чем, хоть камнем, лишь бы продолжать быть.

– Обещали же помочь! Я сам не справлюсь. – Киря смотрит на нас.

– Не хочу, – говорю вслух сам себе.

Не хочу, чтобы и «это» закончилось. Как ни называй, поток сознания, инерция ощущений или еще как, я чувствую себя живым и собираюсь чувствовать «это» как можно дольше.

Хочу жить.

– Хочу, не хочу – это не ответ. Так не пойдет. Ты мне лично обещал.

– Да что ты заладил? – срываюсь на крик. – Обещал, значит, помогу. Придумаю, как убить, если так сильно хочется.

Я поднимаю руки, мол, успокойся, и замечаю, как кисти нервно дергаются. Пальцы трясутся, как у алкоголика, а я смотрю сквозь них на Кирилла.

– Хочется. Поверь, сильно. – Он стоит напротив окна, его силуэт размыт из-за света, отчего пацан выглядит еще более женственным.

Ребенок просит его убить.

– Скажи. Сколько нам осталось?

– Ты дурак? Кажется, я сто раз уже повторил, что нас нет. Никого. Сдохли все. Сколько осталось чего? Фантазировать, что все в порядке, притворяться, что ничего не произошло?

– Ты же знаешь, что я имею в виду. Сколько будет существовать мир в нынешнем состоянии? Рано или поздно всему приходит конец. И что нас ждет дальше?

Он отмахивается, ничего не отвечает.

Я понимаю Кирю. Каждой клеточкой чувствую, или что там у меня сейчас вместо клеток. Все понимаю.

Но мне нужна надежда. Нужен свет в конце тоннеля. Любой. Пускай самый тусклый. Дайте мне лазейку. Дайте вариант, дайте выбрать.

Стоп. Выходит, я закончил обвинять всех, начинаю торговаться. Все, как предсказывала доктор, все, как описывал Кирилл. Предупрежден – вооружен, да? Не скажу, что прям легче от того, что знаю, как буду реагировать.

– Как мне все исправить?

– Никак.

Соня отрывается от газеты. Улыбается. Весело ей. Чему тут радоваться?

– Смотрите, что пишут. Мужчина утонул. Прямо как в твоем рассказе. – Она обращается к Кириллу.

– Отстань ты.

– Зачем хамить? И я не понимаю, чего вы раскудахтались. Один ноет, как ему жить охота, другой все никак не умрет. – Она крутит пальцем у виска. – Успокойтесь. Классно же. Наслаждайтесь. – Она делает глоток своего коктейля. – Все, о чем только можно мечтать, теперь реально.

Не нужно переживать? Не страдать? Она словно совсем ничего не понимает. Радоваться? Чему? Это словно бездомному нищему, больному и голодному, перед сном закрыть глаза и представить, как объелся лобстером, запил коньяком и между делом переспал с тремя длинноногими моделями. Мило. Приятно. Но неправда.

Соня все еще в «отрицании»? Занимается не пойми чем. Фантазирует и радуется.

Удобно быть дурачком. Завидую. Говорят, так жить легче, а смотри-ка, и после смерти не тяжело. Рассуждаю, а руки все еще трясутся. Не справляюсь с нервами.

Нужно что-то предпринять.

– Идем, – зову Кирилла.

Достаю из кассеты для бритья одно лезвие. Протягиваю. Тот послушно берет, смотрит на блестящее острие. Понимает, для чего я разобрал трехслойную кассету.

Одно лезвие бреет чисто, другое еще чище. Всплывают рекламные лозунги. Меньше движений бритвой, меньше раздражение кожи.

– Я это пробовал. Не сработает.

Киваю. Поднимаюсь и иду в ванную, зову за собой пацана.

Естественно, очевидные способы покончить с собой он перепробовал. Естественно. Но стоит еще раз все перепроверить. Пусть при мне повторит. Для чистоты эксперимента. Пусть умрет под присмотром. А если вдруг и удастся его убить, буду хотя бы знать, чего остерегаться самому.

Набираю воду. Трогаю – теплая.

– И пенку. Пожалуйста.

Я добавляю гель для душа. Над водой образуется густая пена.

Кирилл, не разуваясь, залезает в воду. Я беру карандаш, блокнот.

Записываю:

«Попытка № 1. Вены. Лезвие.

Десять часов утра».

Кирилл подмигивает мне и с улыбкой на лице ведет острием по руке. Разрезает кожу от локтя до кисти.

– Поперек тоже проведи, – подсказываю и морщусь от отвращения.

Он режет, а у меня ладони немеют, щекотно рукам. Ощущения, словно не он, а я себя лезвием полосую.

Разрезает поперек и опускает руки в воду. Пенка, все еще белая с одного края, мгновенно становится розовой с другого. Ванна за минуту наполняется кровью.

Киря часто дышит. Глаза его закрыты, и я вижу, как по щекам текут слезы. Он кривится, кряхтит. А у меня продолжают неметь руки.

– Щиплет. Больно. Боже, как же больно. Всегда больно.

Его губы синеют, голова уходит под воду.

Я чувствую покалывания в запястьях, будто я в самом деле себе вены расковырял.

Выключаю воду. Проверяю пульс.

Мертв.

– Готов? – слышится голос. Соня все это время стояла у меня за спиной и наблюдала за экспериментом.

– Умер.

Я записываю:

«Десять часов тринадцать минут.

Пульса нет. Кирилл мертв».

Соня протягивает бокал, предлагает выпить.

– Помянем.

Я соглашаюсь. Я теперь на все соглашаюсь.

Кто знает.

Что вообще значит «терять нечего»? Мне нужен повод, цель. Не стану же со временем, как этот, с брекетами, искать смерть.

Мы выпиваем по бокалу, затем опрокидываем по второму.

Закуриваю.

– Ты много куришь.

Я не отвечаю.

Соня зовет в комнату, сейчас будет трансляция матча с ее любимой командой. Шла бы она. Я должен следить. Сидеть и не спускать глаз с прыщавого. Для чистоты эксперимента.

Еще раз проверяю пульс. Глухо. Мертв.

Лезу в телефон, листаю почту.

Да-да, я знаю, что ничего не пришло, никому я сейчас не нужен. И раньше никому. Но руки сами тянутся. «Обновить», у вас нет новых сообщений. Жму еще раз «обновить».

Розовая пена покрывается пузырями. Я слышу крик Кирилла. Крик доносится из-под воды.

Булькает.

– Ну что? – Над ванной показывается голова с пенной шапкой и красными, кровавыми подтеками под глазами. Он делает глубокие вдохи, откашливает мыльную воду.

Я не отвечаю.

Осматриваю его руки. Ни царапинки. Гладкая, ну как гладкая, прыщавая кожа.

Записываю:

«Десять часов пятьдесят семь минут.

Кирилл ожил.

Следов порезов нет».

Контрольный раз трогаю пацана за шею, проверяю пульс. Хм.

– Пульса нет, – констатирую. Собираюсь сделать запись.

– Здесь проверяй, – он протягивает запястье. – На руке легче почувствовать, доктор Пилюлькин.

Трогаю запястье. Да. Есть. Слабый, но пульс.

Записываю:

«Пульс есть».

Хватаю Кирилла за волосы. Окунаю его голову под воду.

Брызги разлетаются. Пена спрыгивает на пол. Кирилл бьется руками и ногами, перемешивает красную жидкость. А я держу. А он захлебывается. А я притопил и держу. Он бьется, брызги во все стороны, носки, сука, промокли.

Я держу его голову и чувствую, как капли проникают через ноздри в горло. Я топлю прыщавого, а ощущение, будто не я, а он меня убивает.

Прыщавый перестает сопротивляться.

Записываю:

«Попытка № 2. Ванна. Утопление.

Одиннадцать часов.

Кирилл мертв».

Проверяю шею, проверяю запястье – пульса нет.

Абсолютно точно труп.

* * *

Костер догорает, Кирилл еще не вернулся. Соня предлагает выпить и передает мне бутылку.

Вино. На этикетке когда-то был рисунок, была надпись. Когда-то. Сейчас наклейку украшает плотная черная точка в самом центре.

Делаю глоток.

Прошел шестой день обучения. Двигать точку – как семечки щелкать. Управлять друг другом научились, сохранять «правильное» состояние стало гораздо проще. Научились не только повторять. Оказывается, можно чувствовать то же, что другой человек. Кирилл этим владеет в совершенстве. Именно из-за этого навыка мне казалось, что он может читать мысли.

Теперь и я, и Соня можем чувствовать без труда. Например, если Соня волнуется, я чувствую ее беспокойство как собственное. Если я устал, Соня может почувствовать мою усталость.

Мне всегда было интересно, чем женский оргазм отличается от мужского. Эти хваленые волны блаженства, невероятно сильные, в разы насыщеннее и интенсивнее, чем у мужчин. Есть шанс с помощью Сони испытать, так сказать, на себе. Зреет план. Не знаю, как попросить. Может, постоянно думать об этом, она заметит и сама предложит?

– Интересно, куда он каждый раз уходит? – спрашиваю, пытаясь привлечь внимание Сони.

– Не знаю, и мне все равно.

Соня не в духе. В таком состоянии ее бесполезно просить. Почему я не психолог? Сейчас бы применил парочку трюков и расположил к себе девушку. Что бы сейчас сделала Кюблер-Росс?

Нужно как-то растормошить Соню. Выбрать правильную тему для разговора. Спрошу о детстве. Пусть расскажет что-нибудь приятное. Не всю жизнь же она так. Была же когда-то счастливой девочкой.

– Я совсем о тебе ничего не знаю. Соня твое настоящее имя?

– Что тебе надо?

– Просто интересно. Хочу поближе познакомиться.

– Тебе правда интересно?

Я чувствую, как она сканирует мое настроение. Второпях настраиваю себя на искреннее любопытство.

И…

Сработало. Кирилл бы точно понял, что я притворяюсь, но не Соня. Она не настолько хорошо умеет считывать чувства других, плюс она такая наивная и легковерная.

– Да. Меня зовут Соня. Это мое настоящее имя.

Хорошо, киваю, пусть будет так, Соня. Настоящее так настоящее. Не буду ловить за руку и рассказывать, что видел ее паспорт и что знаю, что на самом деле зовут ее Катя.

– Спрашивай. Я не знаю, что тебе рассказать.

А я не знаю, о чем спрашивать. Мне абсолютно неинтересно, как она росла и как скучно ей было на уроках математики. Единственное, что меня интересовало в ней, так это интенсивность женских оргазмов.

– Хочу знать все о тебе, – зачем-то вру. – Расскажи о своем самом сильном потрясении.

– Я росла одна, без матери.

Соня коротко отвечает и становится еще более хмурой.

Она говорит, что ее маму сбил фургон. Насмерть. Прямо на глазах у маленькой Сони. Вроде как водитель напился и уснул.

– Жаль. Соболезную.

Я исключаю намертво, что с ней это было на самом деле. Она врунья. Но из вежливости киваю, мол, ах как же я сочувствую.

Про отца лучше бы я не спрашивал. Папа ее, говорит, драный алкаш, конченый человек. Бил, издевался над ребенком. В возрасте, когда девочка начала напоминать девушку, один из его дружков-алкашей купил Сонину невинность за бутылку крепленого.

Кстати, знакомый поворот. Я определенно где-то читал или смотрел в кино нечто подобное.

Ай-ай, киваю, как несладко тебе пришлось.

Она же понимает, что я могу все ее рассказы проверить? Я могу подключиться к ее воспоминаниям и узнать, как все было на самом деле. Могу даже без ее согласия. Она знает.

Зачем же врать?

Она внимательно следит за моей реакцией. Говорит, с тех пор ни о какой общеобразовательной школе и речи не шло, только жестокая домашняя школа выживания.

Она же понимает, что я не верю. Просто издевается или что?

Маленькая Соня собрала вещи, дождалась, пока папочка уснет, выбралась через заднюю дверь и убежала из дома.

Удрала.

Соня рассказывает о своем прошлом с гордостью, без тени страха или сожаления. Говорит, что я даже не представляю, сколько сил ей понадобилось, чтобы не убить спящего пьяницу-отца.

Нет, похоже, не понимает. Уверена, что я дурачок и считаю правдой каждое ее слово. Ее рассказ о себе напоминает скорее плохую легенду по программе защиты свидетелей.

Она говорит, и мне кажется, что Соня и вправду верит в то, что рассказывает. Словно кто-то внушил ей ложные воспоминания. Или заставил поверить в правдивость этого бреда.

– Потом меня подобрал капитан баржи.

Старик нашел прячущегося подростка среди холмов щебня на погрузочной станции. Приютил. Первое время все шло неплохо. Он заботился, кормил, лечил, взамен Соня помогала по дому, убирала, готовила еду.

Ух, думаю, и вот зачем я спросил. И где уже Кирилл? Возвращайся скорее, прыщавое мелкое женоподобное создание. Старика на барже придумала. И неудобно как-то остановить рассказ.

– И как там старик? – спрашиваю.

– Старик заболел. Умер, и я снова осталась одна. Никому не нужная, всеми брошенная.

Странно.

Соня рассказывает о себе, словно пересказывает услышанное где-то. Словно не переживала, а просто узнала факты от кого-то.

– И что же дальше? Как ты не погибла?

– Судьба свела с группой лесбиянок.

Вот на этом месте я чуть не заржал. Прикрыл смех кашлем, отвернулся, мол, ищу сигарету.

У них была своя организация, говорит, вроде лесбосекты.

– Лесбосекта? Серьезно?

– Ну как лесбо. Большинство из них просто ненавидело мужчин. Женщин тоже в постели видеть не мечтали, но гордо называли себя лесбосестры. – Соня глотает вино, смотрит на меня.

Тут я не выдерживаю, разрываюсь от смеха.

– Да-да. Чего смеешься? Так все и было. Собираются они такие вечерком, напиваются и хвастаются друг перед другом новыми сумочками и дорогущими туфлями.

Соня смеется вместе со мной. Она думает, наверное, что я смеюсь от того, как она их описывает.

Кое-как удается справиться со смехом. Машу ей, продолжай.

– Я, естественно, не причисляла себя к объединению, просто в тот момент выбора не было.

Обманутые, брошенные или просто идейные дамы обсуждали и планировали переворот.

«Заменим синие таблеточки на жаропонижающие!» – кричит одна.

«Пусть эти вислобрюхие макаки протыкают вялыми членами друг другу задницы!» – заходится другая.

«Мы наведем порядок! Заставим уважать! Укажем озабоченным шимпанзе на их место!»

– Да! – кричат женщины хором.

Мне не по себе.

Соня так ярко описывает события, что картинка всплывает перед глазами. Я словно сам побывал на одном из этих тайных собраний лесбосестер. Не уверен, что готов дальше слушать ее сумасшедший рассказ. Но Соню не остановить. Она вошла в раж.

– Пожила среди них. Набралась ума-разума. Но, сам понимаешь, это не мое.

Соня смеется, гладит свои шелковистые колени.

Потом узнала, как можно быстро и просто заработать. Сначала на трассе, затем в отеле. Карьера быстро развивалась.

– Веселенькое время, – пытаюсь прекратить ее монолог.

– Не веселенькое. Мужчины становятся бешеными, когда узнают, что их прибор не работает, понимаешь? Как ни три, как ни крути. Только с препаратами. Бесятся. А кто виноват? Правильно, Соня. Это из-за меня у него не получается, понимаешь?

Она показывает руками пощечины.

– Раз по лицу, другой. И постоянный клиент перестает нравиться. Один синяк сходит, на его месте появляется другой.

Я делаю глоток вина.

Кажется, сейчас я могу сформулировать. Соня говорит так, будто на самом деле видела те события. Свидетель, но не участник. Наверное, это на самом деле произошло, но, например, с ее подругой. Или же она сочиняет на ходу, тогда беру свои слова о ее воображении обратно.

– А чего ты не нашла нормальную работу?

– Образования никакого. УВЧТ закончила, и все.