«Я знаю, — продолжил посетитель, — что цеховые правила не запрещают подобную работу при условии, что источник кожи точно известен, и известно, что для создания подобного переплёта не было совершено преступление, то есть убийство. Книг в подобных переплётах достаточно много, и редкий переплётчик никогда не брался за такую работу».

«Редкий переплётчик, — подумал Шарль. — Какой же я глупец. Конечно, методы обработки человеческой кожи давно известны. Конечно, каждый хотя бы раз сталкивался с подобной необходимостью. Неужто мой отец, как я, покупал трупы у нищих? Может, он работал с человеческой кожей без нарушения божьих и цеховых законов? Но кто из них, кто из этих могучих стариков, членов гильдии, мог достигнуть совершенства, если „честные“ антроподермические переплёты доставались им от силы раз в полгода или около того? Кто из них обрабатывал по трупу в неделю, экспериментировал с кожей мужской и женской, детской и старческой, чёрной и белой?»

Человек в сером тем временем продолжал: «Моя проблема в том, — сказал он, — что я не могу раскрыть источник кожи. Просто вам принесут материал, и вы будете должны сделать из него книгу. Мы не поскупимся».

— Вы сказали: мы.

— Да, я сказал: мы. Я — лишь представитель заказчика.

«Можно было и догадаться, — подумал Шарль. — Слишком прост, слишком прямолинеен».

«Мы заплатим, — продолжил серый, — сколько потребуется. Главное, чтобы книга была сделана в срок и с выполнением всех наших требований».

И тогда Шарль кивнул: «Я согласен». — «Согласны?» — «Да, согласен». — «Вы легко согласились». — «Я люблю работать с этим материалом». — «Вы раньше работали с человеческой кожей?» — «Да». — «У вас есть образцы?» — «Да, конечно, вот эта книга сделана из кожи старика плюс обработана очень жёстким раствором, поэтому она такая шершавая, и структура видна, а эта из кожи женщины, тут всё гладкое и аккуратное, обратите внимание на альды, в центре каждого — сосок, всего четыре штуки, потому что пришлось взять остальные два из другого источника». — «Хватит, я вижу, что не ошибся в вас, в какой срок вы можете сделать переплёт, если материал придёт на этой неделе?» — «Материал придётся обрабатывать, так что нужно оставить хотя бы недели три, лучше — месяц». — «Хорошо, месяц — нормально, мы успеем». — «Что успеете?» — «Неважно».

Серый встал.

«Материал доставят к вам, видимо, послезавтра. Потрудитесь не покидать в это время дом, сами понимаете, всё довольно деликатно, и мы не сможем передать посылку в третьи руки. Если что-то изменится, мы отправим к вам мальчика».

Шарль кивнул: «Да, конечно, так и поступим». — «Позвольте откланяться», — сказал серый. «А как же условия заказа? — спросил Шарль. — Что мне делать с материалом, есть ли какие-либо требования?» — «Они будут в письме», — сказал серый, развернулся и пошёл вниз по лестнице. Шарль не стал спускаться.

Он вернулся в кабинет, сел за стол и вдохнул полной грудью. Первый настоящий заказ. Все предыдущие были лишь подготовкой, игрой в солдатики, а теперь ему предстоит полноценная война. Теперь нужно было с головой углубиться в работу, поскольку любое промедление, любая пауза была мучительной — Шарль предвкушал, волновался, не мог выбросить из головы предстоящую задачу. Эти два дня следовало посвятить рядовым заказам, поскольку заказ серого человека был срочным и требовал отложить всё остальное. Три недели — вполне достаточно для переплёта, Шарль дал себе небольшой запас времени, чтобы сделать всё спокойно, качественно, не торопясь. Ведь один заказ тянет за собой другой — проверено на практике.

Он спустился вниз, закрыл дверь на засов, потом снова поднялся, перешёл в основное здание, добрался до мастерской. Его ждал заказ, который нужно было закончить как раз к послезавтрашнему, — сочинения Руфина Аквилейского[56], Ориген[57] и сборник гомилий[58] в простом деревянном переплёте из расписанных досок, вовсе без применения отделочного материала, стилизация под книги двенадцатого века. Шарль сел за стол, подвинул книгу к себе и стал думать, каким цветом выкрасить искусно вырезанный на доске профиль святого. Одежда уже была покрыта белым, а нимб — золотым.

Два дня прошли для Шарля мгновенно, пролетели, подобно минутам. Он, как никто иной, умел уйти в работу, раствориться в ней, пропасть. Правда, после таких погружений Шарль чувствовал чудовищное измождение, поскольку забывал порой даже поесть. Обычно он просто валился в постель и дрых до следующего дня, затем приводил себя в порядок, полз на рынок, покупал свежие фрукты и овощи, мясо, готовил себе простой, но сытный обед, кушал. С клиентами он старался договариваться заранее, чтобы те не появились внезапно, в разгар работы.

Но в этот раз всё должно было произойти по-другому.

Когда Шарль «вышел из транса», уже светало. Около двух дней — и рассвет предвещал появление курьера с материалом. Шарль был взъерошен, от него пахло потом и краской, и принимать посыльного, будь это даже простой мальчишка (впрочем, переплётчик полагал, что столь ценный груз мальчишке не доверят), никак не мог. Более того, уже следующей ночью предстояло идти за новой «поставкой» от бродяг — значит, нужно было срочно приводить себя в порядок и не спать, ни в коем случае не спать.

Шарль начал с того, что окатил себя ледяной водой из бочки. Нельзя сказать, что это было приятной процедурой, но, по крайней мере, он заметно взбодрился. В погребе нашлась большая копчёная свиная нога и немного вполне съедобной репы. Разведя огонь и вскипятив воду, Шарль быстро бросил последнюю вариться и извлёк с антресолей небольшой пакет с чаем.

Чай в Париже был не то чтобы редкостью — голландских торговцев, постоянно курсирующих на Восток и обратно, хватало. Просто он не пользовался популярностью. Знать употребляла вино, простолюдины — пиво и воду, было множество горячих и холодных отваров и напитков, но восточные травки, придающие кипятку подозрительный цвет и не менее странный вкус, успеха практически не имели. Их заказывали увлечённые восточной модой дворянки и некоторые богатые купцы, гм… пожалуй, и всё. Но переплётный цех имел с Востоком давние и очень прочные связи. Книги, завезённые из арабских стран и Китая, весьма ценились переплётчиками, поскольку могли многому научить, привнести свежее дыхание в мастерство росписи и прочего украшения. Жан де Грези всем напиткам предпочитал вино, но его сын уже после смерти старика однажды столкнулся с чаем, причём весьма и весьма занимательным образом.

Голландцы всегда имели прерогативу на ввоз чая в Европу. Ост-Индская компания, освоив новый товар, провела великолепную «рекламную кампанию», презентовав чай целому ряду знатных особ в качестве лекарства от подагры, мигрени, геморроя и прочих болезней. Молодой Людовик, как ни странно, проникся чайной горечью и постепенно вводил при дворе моду на голландскую новинку; простолюдинам чай был недоступен, поскольку стоил баснословно дорого, а вот купечество пыталось подражать двору, и потому к середине 1660-х годов появились первые французские торговцы, закупавшие чай в обход Ост-Индской компании.

Шарлю же первый опробованный чай достался вовсе не от голландцев и не от купцов-соотечественников. В один прекрасный день, вскоре после восемнадцатилетия, молодому человеку посчастливилось перекупить у какого-то торговца арабскую книгу в весьма интересном переплёте. Его доски, если сложить их одна на другую, по своей толщине превышали толщину самой книги, а при встряхивании становилось понятно, что они служат ящичками для чего-то сыпучего. Некоторое время провозившись с поиском замка, Шарль всё-таки отомкнул одну из досок — она оказалась «шкатулкой с секретом». Внутри были засушенные листочки и палочки со специфическим ароматом. Шарль предположил, что это некое средство для сохранения книжных страниц от влаги или насекомых.

О том, что странную смесь нужно заваривать в горячей воде, Шарль узнал тоже случайно — в один из редких дней, когда он посетил собрание гильдии. Он совершенно не интересовался цеховыми делами и если и появлялся на каких-либо общих мероприятиях, то сидел в самом углу помещения и помалкивал. Таким образом он однажды подслушал разговор двух цеховых — мелкого печатника и литейщика, специализирующегося на готических шрифтах, о новой моде, пришедшей во дворец. Печатник выполнял какой-то заказ для королевского двора и был угощён некой горькой гадостью под названием «чай», описанной как «дрянь какая-то, трава и листья сухие в воде плавают, нет, чтобы вина налить…». Шарль сопоставил полученную от печатника информацию со своей восточной книгой и, будучи по характеру склонным к экспериментам, заварил несколько сухих листочков.

Результат ему понравился. Смесь и в самом деле придавала воде оригинальный вкус сырой земли, горький, неприятный, но неожиданно притягательный. Впоследствии Шарль узнал о чае гораздо больше и стал покупать его понемногу у одного знакомого торговца. Чай бодрил его, придавал сил, позволял работать значительно более эффективно. И сейчас чай был именно тем, что нужно.

Читатель должен меня простить за отклонения от основного сюжета, отвлечения на, казалось бы, ничего не значащие мелочи. Но именно мелочи, именно детали составляют на самом деле настоящий характер персонажа, его истинную сущность. Герой идёт на подвиг один раз в жизни — и навсегда получает статус героя, а его деяние описывается в многочисленных книгах. Но на самом деле подвиг не имеет никакого отношения к реальному человеку, его совершившему. Значительно больше о нём может сказать то, как он застилает постель, что он кушает и какие женщины ему нравятся, какие песни он напевает за работой и на отдыхе, спит в ночной рубашке или без оной. Но вернёмся к нашему переплётчику.

Употребив чашку горячего травяного чая, поев варёной репы с холодной свининой, Шарль почувствовал себя человеком. Усталость не ушла окончательно, но опустилась куда-то на дно разума, не мешая думать и действовать.

Правда, взамен усталости появилось волнение. Шарль предвкушал появление курьера, предвкушал задание, мечтал о нём. Он строил планы, грезил наяву — и время текло невероятно медленно; солнечные часы на здании напротив дома Шарля показывали, что уже в районе девяти часов — а молодому мастеру казалось, что он провёл на кухне весь день.

Ещё через полчаса он перешёл во второй, «приёмный», дом, чтобы не пропустить клиента. Стук в дальнюю дверь был слышен и из основного здания, но довольно слабо, и при работе в мастерской его можно было не услыхать.

И как раз когда напряжение достигло предела, когда Шарль стал ходить по комнатам дома и бесцельно дотрагиваться до предметов, вожделенный стук раздался. Шарль постарался подойти к двери тихо, не вприпрыжку, чтобы произвести на визитёра впечатление солидности. Одет он был в рабочую, но чистую одежду, волосы смочены водой и приглажены, только покрасневшие глаза могли выдать в переплётчике человека, проведшего бессонную ночь. Он открыл дверь. За порогом стоял парень лет двадцати, ровесник Шарля. На нём была суконная куртка с модными вставками из красного шёлка, красные же панталоны и белые чулки. Судя по их идеальной чистоте, молодой человек приехал в экипаже, а не на лошади. В руках у молодого человека был свёрток, который он молча протянул Шарлю. «Вы не пройдёте?» — спросил переплётчик. Тот покачал головой: «Нет». — «Тут всё?» — «Да». — «Инструкции?» — «Там письмо». — «Сроки?» — «Там всё написано». Молодой человек не был настроен на беседу. Он развернулся и пошёл налево, где — Шарль сделал шаг вперёд и посмотрел — и в самом деле стоял фиакр. Вдруг молодой человек развернулся и сказал: «Внимательно прочтите. Самая важная для вас информация — это то, что с вами сделают, если вы не выполните заказ». И всё, он исчез в недрах экипажа.

Шарль отступил в тень комнаты. Угроза? Что с ним сделают? Странные люди, странный заказ. И первый посыльный был весьма необычным, и этот не лучше. Фиакр уже исчез. Шарль закрыл дверь и отправился на третий этаж, чтобы перейти в основной дом и спуститься в мастерскую. Свёрток он бережно нёс перед собой на согнутых руках, чтобы, не дай бог, не уронить его. Он понимал, что хрупких предметов внутри не должно быть, но кто его знает.

Добравшись до мастерской, он понял, что утром забыл тут убраться. Завершённый ночью переплёт небольшого поэтического сборничка по-прежнему лежал на столе в окружении инструментов и материалов. Шарль переложил книгу на стол для законченных работ, а всё остальное просто смёл со стола в сторону — так не терпелось ему приступить к изучению содержимого посылки.

Он развернул внешний слой сукна и обнаружил внутри второй свёрток, большой и бесформенный, поверх которого лежало запечатанное письмо, а также длинный узкий кошель с монетами и аккуратный прямоугольный пакет, видимо, с самой книгой. Шарль сломал печать и развернул бумагу. Текста было много — около восьми страниц, исписанных размашистым, но аккуратным почерком.

«Уважаемый господин де Грези, — говорилось в письме, — мне рекомендовали вас как великолепного мастера и знатока своего дела, и, кроме того, специалиста в той конкретной области знаний, которая в данный момент интересует меня более всего. Поэтому я принял решение обратиться именно к вам. Я уверен, что вы выполните свою работу в кратчайшие сроки и на высочайшем уровне, а за ценой мы не постоим. К письму прилагается небольшой задаток, должный продемонстрировать вам наши финансовые способности и окончательно рассеять все возможные сомнения».

Шарль взял в руки кошель, почему-то ни разу не звякнувший, когда переплётчик нёс свёрток и разворачивал его. Причина этого оказалась проста: набит кошелёк был так туго, как только можно. Не пересчитывая деньги, молодой человек снова обратился к письму.

«Как вы понимаете, господин де Грези, работа, вам порученная, весьма щекотлива. Исходя из этого, ни одна живая душа не должна узнать о том, что вы выполняли эту работу. Впрочем, вы и сами пострадаете от случайного оглашения обстоятельств нашей сделки, поэтому я не буду дополнять угрозу исключения из цеха и запрета на профессию дополнительными ужасами. Но есть одна вещь, которую вы должны понять и принять сразу же. Ровно через две недели к вам явится тот же человек, который навещал вас в первый раз. Он проконтролирует стадию выполнения заказа и уточнит сроки окончания последнего. Мы настоятельно рекомендуем не занижать эти сроки и не торопиться — качество для нас значительно важнее скорости. В случае утери материала или порчи оного путём создания некачественного переплёта мы будем вынуждены подвергнуть вас серьёзному наказанию, так как указанный материал является уникальным и существует в ограниченном количестве; большая часть имеющегося в наличии материала передана вам для работы. Чтобы в наших намерениях не возникало сомнений, спешим заверить, что в качестве наказания для вас мы избрали смерть. Таким образом, если вы не уверены в собственных возможностях, рекомендуем вам отказаться от сделки — на данной стадии наших отношений такой вариант ещё возможен».

Мороз пробежал по коже Шарля. Заказчик, видимо, и в самом деле относился к порученной переплётчику работе очень серьёзно. Но сдаваться молодой мастер не собирался, поскольку первый заказ, каким бы он ни был, вполне мог повлечь за собой последующие. Он продолжил читать.

«Закончив с формальностями, — продолжал неизвестный, — мы спешим перейти к самой сути вашего задания. Книга, которую вы должны оформить, является отпечатанным в одном экземпляре сборником стихотворений, посвящённых одной и той же женщине, называемой условно мадемуазель Атенаис. Её настоящего имени в книге не упоминается, можете не тратить время на поиски. Ввиду того что вы, несомненно, ознакомитесь с содержанием книги, спешу заметить, что автором большинства содержащихся там произведений является ваш покорный слуга, имя своё я также разглашать не планирую.

Как вы, видимо, уже догадались, обработанная человеческая кожа, присланная вам для работы, принадлежит означенной мадемуазель. Наша прекрасная дама почила в бозе ровно десять дней тому назад. К сожалению, переплётчик, который должен был изначально заниматься данной работой, внезапно скончался на пятый день после мадемуазель Атенаис, и потому мы были вынуждены срочно подыскивать ему замену. Он успел лишь подготовить кожу к последующей обработке, но даже не приступил к созданию самого переплёта.

Нам сложно судить, какая информация поможет вам в вашей миссии. Мадемуазель Атенаис на момент смерти было несколько более тридцати лет, она была полна сил, поэтому кожа её отличается великолепной упругостью и красотой. Нам бы хотелось, чтобы переплёт был светлым, радостным и отражал стремление мадемуазель Атенаис к жизни, к теплу, к любви. Она не любила яркие краски, но теряла голову от украшений, в особенности от драгоценных камней. Некоторые из её любимых экземпляров приложены к пакету, рекомендуем использовать их в работе.

Также в пакете наличествует ранний портрет мадемуазель, выполненный с натуры. Данный портрет мы также рекомендуем разместить на одной из крышек переплёта — на ваше усмотрение. В остальном мы доверяемся вашему вкусу и профессионализму. Наш посланник получил немалое удовольствие от изучения других ваших работ, выполненных из схожего материала, от блестящего соответствия обложки и внутреннего содержания, от качества переплётов и их художественной составляющей. Его мнению мы склонны в данном вопросе доверять безоговорочно.

Когда он посетит вас с визитом, вы вправе задать ему любые вопросы и уточнить любые детали, помимо одной. Ни в коем случае не пытайтесь узнать настоящее имя мадемуазель Атенаис и причину её смерти. Пусть эти сведения останутся за пределами ваших знаний.

С глубочайшим уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество, N».

Шарль отложил письмо и начал разворачивать большой свёрток. С самого верха и в самом деле лежал небольшой, буквально три на три фута, холст, где лёгкими мазками, в незнакомой Шарлю манере был набросан портрет юной девушки с длинными светлыми волосами и голубыми глазами. Она была изображена по грудь, и последняя показалась Шарлю не слишком выдающейся; вообще, мадемуазель Атенаис производила впечатление не красоты и лёгкости, а скорее чрезмерной худобы и измождённости. Художник стремился придать её коже аппетитный розовый оттенок, но Шарль видел, что такому сложению скорее соответствовала бы мертвенная бледность.

Тут же находился небольшой пакетик с драгоценными камнями — четырьмя рубинами, двумя бриллиантами, двумя сапфирами и двумя топазами. Все были великолепно огранены, но, судя по едва заметным следам окисления на боках, ранее находились в медных, то есть не очень дорогих, оправах, а после извлечения не подвергались чистке.

Наконец, Шарль приступил к разворачиванию самого главного, самого драгоценного свёртка — того, где хранилась кожа мадемуазель Атенаис.

О, да, это была кожа. Ровная, блестящая, аккуратная, со встречающимися тут и там чёрными точками — родинками. Обработана она была мастерски и пахла именно кожей и ничем иным — любимый аромат Шарля, волшебное благоухание свежеизготовленного переплёта. Для качественного блинтового тиснения кожа показалась переплётчику чрезмерно тонкой — такой блинт будет постепенно сравниваться с остальной поверхностью, и через два-три века рассмотреть рисунок будет практически невозможно. Впрочем, подобные проблемы обходились легко: под тонкий верхний слой подкладывалась вторая кожа, потолще, штамп продавливал оба слоя, закрепляя их сцепление и образуя значительно более глубокий рельеф.

В голове у Шарля уже рождался замысел. Он понимал, что в работе нужно гармонично сочетать желания заказчика и собственный художественный вкус. Просто поместить в центр передней крышки портрет девушки и обвязать его узорами — слишком примитивное решение. Шарль понимал, что в данном случае нужно создать нечто более сложное, по всей видимости, дублюру[59] с четырьмя независимыми, но изящно сочетающимися узорами на четырёх поверхностях переплёта.

Работать с церковными книгами было значительно проще, поскольку церковники радовались любой аляповатости, любым узорам — лишь бы было побольше цветов, камней, украшений. Особенно нравились им эмалированные переплёты в стиле XI–XII веков, например, с использованием перегородчатой эмали, в которую заливались драгоценности; не меньшим успехом пользовалась техника ниелло[60] или просто углублённая эмаль.

Владеть множеством техник недостаточно. Жан де Грези тысячу раз повторял Шарлю, что важнейшим в искусстве переплётного дела является умение эти техники сочетать. Но теперь Шарль понял, что игры с различными стилями и элементами не более чем излишни. Переплёт из кожи мадемуазель Атенаис должен быть простым, невероятно простым, даже примитивным — но при этом таящим в себе некую загадку, тайну, изящество. Шарль закрыл глаза. Портрет Атенаис он видел на передней доске, но не по центру, а в правом верхнему углу, в изящной рамке, занимающей не более четверти общей площади переплёта; портрет должен быть выполнен обычным блинтовым тиснением, и лишь по четырём углам рамки — четыре красных рубина, оттеняющих (с одной стороны) и затмевающих (с другой) изображение девушки. На оборотной стороне — схематическое изображение восхода; края солнечного полукруга, упирающиеся в землю, обозначены бриллиантами. И опять же — ничего более, лишь аккуратная рамка в стиле Тори. Сапфиры и топазы — на корешке; тут к блинтовому тиснению примешивается золотое, но также очень скромное, всего несколько поперечных линий и окантовок инкрустированных в кожу драгоценных камней.

Потому что главное — внутри, хочет сказать Шарль, смотрите, главное — внутри, снаружи — лишь девушка по имени Атенаис и восходящее солнце. А внутри, когда владелец открывает книгу, он попадает в царство цветов — лилии и астры, розы и настурции, хризантемы и годеции, гвоздики и гладиолусы, левкой, тюльпаны и циннии — красивые, великолепные, беспредельные, переплетающиеся и покрытые сверху уродливыми ниспадающими листами обыкновенной полыни. Аналогичным видел Шарль и нахзац.

Параллельно с мыслями о переплёте молодой человек сформулировал и собственную теорию относительно таинственного заказчика. Атенаис, предположил он, могла быть дочерью, любовницей или женой некоего богатого дворянина. Если судить по юному возрасту девушки на портрете и явным признакам чахотки, неумело скрытым художником, она могла быть скорее дочерью, чем женой: любить чахоточную супругу и тем более иметь чахоточную любовницу слишком опасно и не очень-то приятно. Тем не менее указанный в письме возраст дамы (несколько за тридцать) намекал на то, что Атенаис была скорее супругой или, скажем, сестрой заказчика. Развивая свою теорию дальше, Шарль предположил, что некоторое время назад Атенаис скончалась, и её убитый горем родственник решил сохранить память о дочери или возлюбленной таким своеобразным способом.

Правда, эта теория нисколько не объясняла скрытности заказчика: если смерть девушки была засвидетельствована эскулапами как естественная, то участок её кожи, достаточный для изготовления переплёта, нетрудно получить легальным путём. Церковь ничего не имела против подобного использования останков покойного — особенно если Церкви хорошо приплачивали. Может быть, девушку убили? Может быть, её естественный конец каким-либо образом приблизили?

Шарль принялся изучать кожу. Ровные, гладкие участки. Вот этот, видимо, со спины. Этот, судя по наличию круглого дефекта, с живота (дефект, соответственно, это пупок). Третий и четвёртый участки, видимо, сняты с бёдер или с ляжек.

В этот момент теория Шарля начала постепенно рассыпаться. Судя по количеству участков, с девушки сняли всю кожу, вообще всю — а такого церковь не позволит. Единственным способом скрыть подобное кощунство являются тайные похороны, поскольку первый же священник, увидевший столь чудовищно изуродованный труп, сообщит о надругательстве над телом вышестоящим органам — а там недалеко и до подозрений в колдовстве.

Следующим артефактом был скальп. Шарль снимал скальпы и сам, когда занимался сравнением кожи с разных частей человеческого тела. Он пришёл к выводу, что кожа под волосами значительно более хрупкая, тонкая и не слишком пригодна для обработки, после чего отказался от работы с ней. По крайней мере, для переплётов гораздо более подходили участки с живота или спины. Но теперь он видел аккуратно снятый скальп, очищенный, подсушенный и вытравленный в растворе. Волос на нём не было, но Шарль, имея определённый опыт, ни за что не перепутал бы кожу головы с какой-либо другой.

Теория Шарля начала не просто рассыпаться, а деформироваться, обретая новые стороны и краски. Снятие всей кожи с тела, да ещё и столь качественная её обработка, требует, во-первых, предварительного замысла, а во-вторых, мгновенной посмертной работы мастера. Если бы девушка умерла, а кожевенник взялся бы за неё на второй день, едва ли получилось бы спасти такие обширные пласты материала. По всем качествам кожи выходило, что свежевать тело начали практически сразу после смерти, не прошло и нескольких минут. Мастер, по сути, дежурил у постели умирающей, чтобы сразу наброситься на неё с ножом для снятия шкур. Знала ли она о своей посмертной судьбе? Вот этого Шарль угадать не мог. Он допускал даже возможность, что создание книжного переплёта из её кожи было одобрено самой мадемуазель Атенаис. Возможно, она попросила об этом своего отца (мужа, любовника), чтобы сохранить память о себе.

В любом случае все версии Шарля были шиты белыми нитками. Вводных явно не хватало для создания стройной теории, да и молодой человек был не слишком силён в логических конструкциях. Каждому своё: Шарль мог сделать переплёт великолепного качества, проявив чудеса воображения и продемонстрировав высочайший уровень мастерства. Но порой даже объяснить, почему та или иная деталь должна располагаться на том или ином месте, он не мог — не хватало слов. Впрочем, заказчики всё понимали и без объяснений. Шарль умел рассказывать без использования речи.

В пакете была вся кожа, которую только можно снять с человека. Не все детали были применимы, но, похоже, заказчик просто решил дать переплётчику карт-бланш, позволить пользоваться любыми элементами для создания шедевра. Шарль не чувствовал необходимости в подобных излишествах. Ему хватило бы кожи со спины и живота, да даже бедра вполне хватило бы! Впрочем, запас карман не тянет, как говаривал иногда старый Жан де Грези.

Шарль изучал участки кожи медленно, раскладывая их по группам в зависимости от размеров и качества. Он понимал, почему его предшественник разделил кожу на достаточно мелкие участки, а не представил её целиком. Сложно сказать, каким образом он её снимал, но участки явно были подготовлены для изготовления из них каких-либо изделий, в частности переплётов. В работе Шарля с человеческой кожей самым скучным и долгим процессом было именно свежевание и приведение кожи в должное для последующей обработки состояние. Теперь же у него имелось не гольё, а подготовленный материал, работая с которым, можно было чувствовать себя художником, а не мясником.

Шарль провёл рукой по одному из участков кожи — самому крупному, со спины. Такого хватило бы не на один переплёт. Присмотрелся к нему. Расположение родинок показалось переплётчику знакомым. Он соединил пальцем самую большую родинку с другой, поменьше, потом ещё и ещё, и вдруг понял, что портрет девушки скорее всего придётся поместить на внутреннюю сторону передней доски, потому что солнцу на обратной стороне книги должна быть противопоставлена ночь.

Глава 10

ЧЕЛОВЕК В СЕРОМ

Человек в сером появился ровно через две недели, день в день. В десять часов утра (или около того — солнце скрылось за тучами, часы на фасаде напротив ничего не показывали) он постучал в дверь второго дома Шарля. Переплётчик был готов и ждал посланца. Человек в сером вошёл без приветствия и сразу же поднялся на второй этаж. «Как успехи?» — спросил он, уже стоя наверху. «Покажу», — ответил Шарль. Переплётчик понял, что разговаривать с серым стоит сухо, без излишних расшаркиваний. Дело превыше всего.

Серый сел на то же кресло, что и в первый раз, машинально взял в руки одну из лежащих на столе книг, стал её листать. Это было «Короткое напоминание о чуме» немецкого издания 1625 года, медицинский справочник неизвестного автора, безликая книга, которую Шарль счёл правильным украсить классическим изображением смерти в виде скелета в чёрном балахоне. Банально, но справедливо.

— Так что? — Серый поднял глаза.

Шарль выдвинул ящик, извлёк оттуда книгу и положил перед серым.

Всё оказалось не так и просто, как думалось Шарлю в самом начале. Листы книги не были распределены даже по тетрадям — просто набор сложенных стопкой печатных страниц, и не более того. Нумерация, слава богу, имелась, поэтому Шарль сначала распределил листы, проклеил их, а затем прошил одинарными шнурами, скрытыми теперь в желобках. Триста двенадцать страниц книги содержали в себе сто одиннадцать стихотворений различной длины, в основном довольно плохо написанных, но при этом чрезмерно откровенных — такие стихи не мог писать ни отец к дочери, ни молодой человек к возлюбленной. Содержание их наводило на мысль, что автор был редким развратником и адресовал свои послания к самой что ни на есть настоящей шлюхе. Впрочем, переплётчик закрыл на это глаза.

На передней стороне обложки были созвездия. В центре располагалась Дева, звёзды которой были полностью «набраны» драгоценными камнями, прилагавшимися к свёртку с кожей. Но остальные созвездия образовались практически сами собой — лишь некоторые едва заметные «звёздочки» Шарль добавил на кожу с помощью краски. Основные же светила имели естественное происхождение, изначально являясь родинками на теле мадемуазель Атенаис. Южное полушарие было представлено Южным Крестом и Южной Стрелой[61], Северное — Волопасом и Драконом. Конечно, изображения включали не все светила указанных созвездий, а лишь основные, но формы были вполне узнаваемы, и узор родинок удивительным образом напоминал данные астрономические фигуры. Сходство это Шарль поймал случайно — но воспользовался им в полной мере.

Портрет мадемуазель Атенаис расположился на внутренней стороне первой доски. Он был примерно втрое меньше площади доски и располагался посередине. Более никаких украшений здесь не было. На задней стороне переплёта находилось задуманное и описанное ранее солнце, встающее из-за горизонта. И переднюю, и заднюю доски обрамляли изящные рамки-орнаменты в стиле Тори. Наконец, на внутренней стороне задней доски Шарль оттеснил рисунок, который создал сам в подражание неизвестному портретисту, автору изображения Атенаис. На этом рисунке девушка стояла спиной к зрителю, точно уходила прочь, в никуда, в небытие. Переплётчик изобразил героиню так искусно, что, казалось, два художника рисовали её в одну и ту же секунду — один спереди, другой — со спины, и всё это время она ни разу не шелохнулась, идеальная модель, мёртвый манекен, композиция для натюрморта. По краям досок шли тонкие золотые нити, они же прослаивали оба рисунка, подчёркивая контур шеи, линии скул и носа.

Серый придирчиво осматривал переплёт. Его выражение лица целиком и полностью уничтожало всё романтическое настроение Шарля, превращая искусство последнего в простое ремесло. «Неплохо, — изрёк серый, — хотя не мне оценивать». — «Позвольте задать несколько вопросов», — сказал Шарль. «Задавайте». — «Зачем такой излишек материала, даже если бы я испортил несколько пластов, оставшихся с запасом хватило бы на несколько переплётов; при этом в сопроводительном письме мне встретился целый ряд угроз, связанных со случайной порчей материала — а на деле кожи у меня было на десяток попыток…» Серый покачал головой: «Не совсем так, господин де Грези; количество переданной вам кожи обусловлено необходимостью обеспечить вам свободу творчества, тем более мы не могли знать, сколько и какой кожи потребуется для создания переплёта — всё-таки профессионал здесь вы; а угрозы предназначены для того, чтобы вы как можно более экономно относились к предоставленному материалу; я надеюсь, у вас что-нибудь осталось?» — «Да, конечно, — Шарль позволил себе улыбнуться, — я использовал всего два участка; передняя часть сделана из кожи с груди, а задняя — со спины, в этом тоже своя символика». — «Вот и хорошо, — подытожил серый, — значит, вы всё поняли правильно».

Шарль смотрел на серого внимательно, ожидая продолжения. «Да, конечно, — спохватился серый, — оплата вашего труда, она последует, как только заказчик одобрит работу; я так понимаю, что всё закончено и больше времени вам не нужно?» — «Нет», — покачал головой переплётчик. «Вот и замечательно, таким образом, я попрошу вас вернуть все оставшиеся материалы, кроме, — тут он, как ни странно, улыбнулся, — кошелька с задатком; письмо я бы тоже попросил вернуть — я надеюсь, вы помните о его содержании». — «Да, конечно. — Шарль извлёк из-под стола свёрток. — Здесь всё». Серый кивнул: «Я не буду проверять; если заказчику всё понравится, вознаграждение последует тут же, я не берусь сказать, сегодня или завтра». — «А если не понравится?» — спросил Шарль. Серый покачал головой: «Лучше надейтесь, что понравится».

Он встал, покинул кабинет и пошёл вниз — в своей обыкновенной привычке, не размениваясь на лишние слова, даже не прощаясь. Свёрток он держал под мышкой, книгу — просто в руке. «Может, — сказал вдогонку Шарль, — книгу стоит завернуть?» Серый обернулся на полпути: «Если ваш переплёт столь хрупок, что не выдержит и нескольких минут в моей руке, стоит ли он хотя бы одного су?» — «Да, конечно», — кивнул Шарль. Серый вышел.

Переплётчик спустился, запер дверь, затем снова поднялся в кабинет. С момента своего прошлого визита серый значительно изменился. В первый раз он казался не человеком, а големом, лишённым эмоций часовым механизмом, который перемелет любого промеж своих шестерён и даже не поперхнётся. Сейчас у серого неожиданно проявились человеческие черты — он улыбнулся, в его речи проскальзывали разговорные выражения (ранее создавалось ощущение, что он говорил по писаному).

Казалось бы — что осталось у Шарля от проделанной работы? Книга отправилась к заказчику, дополнительные материалы также были возвращены. Деньги? Туго набитый кошелёк с монетами? В принципе оставались ещё непригодные для полноценных переплётов обрезки, которые можно было использовать для украшения других книг: Шарль ничего не выбросил.

Но мастер оставил себе ещё кое-что. Он скопировал портрет. Это было не очень трудно, поскольку художник не трудился над проработкой деталей, и любой человек с более или менее приличной подготовкой и не обделённый талантом смог бы изобразить то же самое буквально за пару часов. Портрет мадемуазель Атенаис стал первым в обширной коллекции. Шарль впоследствии удивлялся сам себе, почему эта простейшая идея не пришла в его голову раньше — сохранять изображения всех тех, чью кожу он использовал в том или ином переплёте. Отныне он не упускал ни единого тела. За две недели работы над книгой Атенаис бродяги доставили ему два трупа — он обработал участки их кожи и в обязательном порядке зарисовал внешний вид. Книги, снабжённые подобной иллюстрацией, становились глубже, обретали новые слои. Более того, в какой-то мере такая практика придавала книгам одушевлённость. Кожа — это материал, но человек — это нечто несоизмеримо большее, это не только тело, но и душа. Мадемуазель Атенаис стала первым экземпляром в коллекции человеческих душ Шарля де Грези.

Два последующих дня прошли в напряжённой работе, поскольку заказов хватало, а на третий день снова появился таинственный посланник в сером. Утром к Шарлю забежал дворовый мальчишка и сообщил, что переплётчику надлежит оставаться дома и ждать визитёра, а около полудня появился и сам серый. На этот раз он не стал подниматься в кабинет, а остался стоять в узкой прихожей. Шарль стоял напротив.

«Он очень доволен», — сказал серый. «Заказчик?» — «Да, ему всё понравилось. Он считает, что вы прекрасно и, что самое важное, честно выполнили свою работу, ничего не утаили, не требовали ничего лишнего и проявили себя как мастером высокого класса, так и человеком достойным; исходя из этого, вот ваша плата». Человек в сером отвесил Шарлю весьма солидный кошель. «Сколько там?» — «Я полагаю, вы сами сможете пересчитать». — «Конечно, смогу». — «Засим я спешу откланяться». — Человек в сером приподнял шляпу, которую не снял, входя в дом, и вышел прочь. Шарль шагнул было за ним, но остановился. Ему представлялось, что принятие его работы будет каким-то более торжественным, что заказчик напишет второе письмо, в котором изложит свой взгляд, даст свою оценку. Но письма не было — лишь квадратный приземистый посланник и кошель, свидетельствующий о том, что работа Шарля не прошла даром.

Внезапно Шарль ощутил пустоту. Дело было сделано: первый заказ на переплёт из человеческой кожи выполнен. Снова возвращаться к рутинной обработке трупов? Шарль подумал о том, насколько приятна непосредственная работа с уже готовой кожей и насколько противна всё-таки процедура свежевания. Тем не менее он понимал, что заказы так или иначе не посыплются как из ведра. Варианта всего три: через какое-то время некто снова выйдет на Шарля в поисках специалиста по антроподермическим переплётам; таинственный заказчик решит сделать ещё один переплёт из кожи Атенаис или другого человека; таинственный заказчик порекомендует Шарля кому-нибудь из своих знакомых. Все три варианта казались молодому мастеру исключительно натянутыми, неестественными. Он выдавал желаемое за действительное, не более того.

Вернувшись в кабинет, он высыпал на стол деньги из кошеля — золотые, сплошь золотые. И, как ни удивительно, вместе с деньгами на столешницу вывалилась небольшая записка, свёрнутая в трубочку и запечатанная, судя по размерам оттиска, перстнем. Шарль тут же сломал печать, развернул записку и прочёл.

«Добрый день, господин де Грези. Наш посланник должен был сообщить вам, что мы крайне довольны вашей работой. Мы надеемся, наше вознаграждение не показалось вам чересчур скромным, и уверены, что в дальнейшем наше сотрудничество продолжится. Насколько я понимаю, вы заинтересованы в подобных заказах. Что ж, они у вас будут. С уважением, N».

Шарль откинулся на спинку кресла. У него будут заказы — настоящие заказы на антроподермические переплёты. Он понимал, что радость в данном случае преждевременна, что стоит дождаться хотя бы второго заказа, но ничего не мог с собой поделать, поскольку его прямо-таки разрывало изнутри, хотелось вскочить и плясать прямо по кабинету, по лестнице, по прихожей, выбежать на улицу и сообщить о своей радости каждому случайному прохожему. Но Шарль умел себя сдерживать. Он просто аккуратно сложил деньги в кошель, а записку положил в стол. Предстояло много работы.

Глава 11

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Потом прошло шестнадцать лет. Читатель скажет: как же так, то ты до безумия подробно останавливался на ничего не значащих мелочах, описывал, как Шарль пьёт чай, как свежует труп, как приводит к себе проститутку — а тут вдруг минуло шестнадцать лет, как будто ничего и не случилось за эти годы, ничего не изменилось! Нет-нет, так не пойдёт, скажет читатель.

Но я позволю себе возразить. Из предыдущих десяти глав можно составить достаточно цельную картину характера Шарля де Грези, понять его пристрастия, почувствовать, как внутри него сражаются две личности: юный паренёк, совершенно не знающий жизни и жаждущий новых открытий, и хладнокровный переплётчик, член гильдии, работающий днём и ночью, чтобы не только (и не столько) заработать себе на хлеб, сколько прийти к созданию настоящего шедевра. Переплёта, который будет поистине прекрасен и совершенен не в глазах окружающих, цеховых или клиентов — а в его собственных глазах.

Стоит ли так же подробно описывать последующее десятилетие? Полагаю, не стоит. Наступил 1683 год, Шарлю стукнуло тридцать пять. Незамеченными для него прошли деволюционная война[62] между Францией и Испанией, почти не обратил он внимания и на Голландскую войну.[63] Вышел целый ряд новых книг нового типа — достаточно далеко ушедших и от средневековых рыцарских приключений, и от церковных трактатов. Шарлю приходилось переплетать «Португальские письма» Гийерага[64], «Зайду» Жана де Сегре[65], сборники пьес де Скюдери[66] и Мольера[67], «Сатиры» Буало-Депрео[68], стихи Шаплена[69] и Лафонтена.[70] Шарль читал все эти удивительные произведения и постепенно набирался ума — не из жизненного опыта, не из реальных ощущений, а из книжных залежей, из воображения гениев и бумагомарак.

Уже через год после памятного заказа книги из кожи мадемуазель Атенаис Шарль окончательно отказался от услуг бродяг. Ему были не нужны безымянные трупы пропойц и проституток, потому что один за другим на него посыпались заказы, за которые платили, заказы на книги из человеческой кожи. Таинственный клиент не обманул, и уже через месяц после первой работы пришла вторая — от него же (по крайней мере, посланец был тем самым молодым человеком, который доставил кожу в первый раз), а ещё через две недели — третья, от другого человека, по рекомендации. Рекомендации множились, количество желающих приобрести своеобразную память о дорогом человеке росло, как снежный ком. Заказывали книги из кожи умерших родственников и возлюбленных, преданных слуг и друзей. Были и весьма своеобразные заказы: один дворянин, например, содержал при своём поместье цирк уродов, и когда кто-либо из актёров умирал (что случалось по крайней мере раз в год, а то и чаще), он в обязательном порядке заказывал своему писарю создать краткую историю жизни актёра, которую переплести надлежало в кожу умершего.

Некоторые стремились сохранить инкогнито, но далеко не все. Большинство заказчиков предпочитали хранить подобные книги на почётных местах в своих библиотеках и ни в коем разе не скрывали их происхождения.

Из-за этого Шарлю пришлось столкнуться с конкуренцией. С одной стороны, среди парижских переплётчиков ему не было равных в антроподермической области, но с другой — такая работа очень хорошо оплачивалась, и его собратья по цеху всеми силами стремились заполучить подобные заказы — правда, исключительно легального плана. Шарль же брался и за грязную работу, когда клиент оставался неизвестным, а источник кожи держался в секрете.

Дважды Шарль узнавал — один раз из третьих уст, другой — напоив посланца, — откуда взялась кожа для переплёта, и оба раза был порядком напуган, поскольку чувствовал себя соучастником преступления. В первом случае один богатый самодур очень хотел книгу из кожи одного из своих лакеев, мальчика тринадцати лет, иногда ублажавшего самодура в интимном плане. Кожа стала фетишем богатея, иногда он наносил своему любовнику порезы, которые затем лобзал, а однажды в порыве страсти случайно заколол его тонким стилетом. Не испугавшись содеянного, он приказал освежевать мальчишку, а кожу отправил Шарлю для изготовления кожаного переплёта для книги указанной толщины. Самой книги на тот момент не существовало — Шарль так и не узнал, какие страницы скрыл в итоге переплёт его работы.

Второй случай тоже был связан с убийством, но на этот раз неслучайным. Некий знатный господин привёз из Африки негритёнка, которого демонстрировал гостям. Когда живая игрушка ему опостылела, он задумал обить кожей мальчика своё парадное кресло. Мастер-мебельщик сказал, что кожи будет маловато для полноценной детали интерьера, но можно сделать вставки. По приказу господина ребёнка убили и освежевали, кожа пошла на кресло, но мебельщик немного не рассчитал, и остался порядочный шмат довольно приличного качества. Он и достался Шарлю с поручением переплести в него простой блокнот с чистыми белыми страницами. Шарль не знал, что случилось впоследствии с господином. Видимо, ничего, поскольку чернокожие далеко не всегда считались людьми, а за убийство животного никаких санкций не полагалось.

Конкуренция с другими мастерами была более или менее честной. Шарль, до первого заказа живший внутри своего замкнутого ареала и смутно представлявший, как обстоят дела в окружающем мире, неожиданно обнаружил, что не слишком-то отличается от других переплётчиков. Более того, многие цеховые мастера совмещали искусство переплетения с типографскими и книгоиздательскими работами, из-под их рук выходили не тетради, не брошюры и не переплёты, а полностью готовые книги. Шарль чувствовал, что сам устроился очень хорошо. Он мог позволить себе заниматься достаточно узким делом, сугубо переплётами, и ничем более, что положительно сказывалось на качестве его работы. Впрочем, переплётчиков, работавших по схожему принципу, тоже хватило с лихвой.

Бывали и весьма странные заказы, отличные от других. Сами по себе переплёты из человеческой кожи были работой, уникальной по отношению к прочим переплётам. Но случалось Шарлю выполнять работы, которые выделялись даже на этом пёстро-кровавом фоне. Незадолго до своего тридцатичетырёхлетия Шарль получил очередной тайный заказ на переплетение набора учебников по гуманитарным наукам в человеческую кожу. Кожи было маловато для всех книг, и переплётчик намётанным глазом определил, что вся она принадлежит одному человеку, правда, довольно крупному. Необычной была срочность заказа. Клиент платил очень хорошо, но при этом ставил совершенно невероятные сроки. Качество не играет серьёзной роли, было написано в сопроводительном письме, работайте исключительно на скорость, дубите самым быстрым способом, не делайте никаких украшений, разве что простое узорчатое тиснение, главное — сделать всё как можно скорее. Мальчик-посыльный будет всё время ждать неподалёку, продолжал Шарль читать, как только закончите первую книгу — сразу отправляйте нам, затем — вторую, и так далее, не ждите окончания всех десяти томов. Шарль спокойно относился к причудам клиентов. Но в данном случае приходилось несколько поступиться качеством, ускорить отмоку и мездрение, не говоря уже о самом дубильном процессе. Последующее скоростное высушивание и грубая обработка привели к тому, что долговечность сделанных Шарлем переплётов значительно снизилась — уже через полтора десятка лет кожа должна была потрескаться или пойти волнами. Но в данном случае это было неважно — Шарль выполнил заказ в кратчайшие сроки. В первый и последний раз он выполнил некачественную работу, оправдывая себя пожеланиями заказчика.

Пытался ли Шарль узнать, кем была мадемуазель Атенаис на самом деле? Пытался, конечно. Тайно, незаметно выяснял и расспрашивал у знакомых переплётчиков — крошечная ниточка всё же имелась, поскольку серый, по его собственному признанию, посетил прежде Шарля ряд мастеров. Но никто не сказал ни слова. До поры до времени первый заказ остался для молодого переплётчика тайной, а вперёд забегать мы не будем.

Шарль уже привык к рутине — да он и не нуждался ни в чём ином. Переплёты наполняли не только его время, но и его самого — целиком, полностью, без остатка. Шарль не только не знал, но и совершенно не хотел другой жизни. Он чувствовал себя книгой, на страницах которой имеется некий давно изученный набор словосочетаний и фраз. Книгой в переплёте из человеческой кожи.

Всё изменилось не то чтобы в один день, но в промежуток, по сравнению с шестнадцатилетием могущий показаться достаточно коротким. Всему виной стала, конечно, женщина, поскольку ничто иное не способно поколебать мужчину, ничто иное не способно сломить его, сломать его жизнь, стереть его прошлое и одновременно привести к небывалому величию. Женщина одновременно и указующий перст, и пьедестал, и железная пята, и Шарль попался на эту удочку, его подцепили за сердце и потянули вверх, потом вниз, потом опять вверх, и снова вниз, и снова, и снова — и когда он, наконец, вырвался, он был уже мёртв. И одновременно — велик.

Однажды Шарль вышел из дому около восьми утра, чтобы попасть на базар и совершить свой традиционный ритуал — приобрести овощи, зелень, зайти в лавку мясника, заскочить к булочнику. Шарль питался довольно однообразно, но сытно и вкусно. Он умел готовить несколько блюд, которых ему вполне хватало. Он не толстел, но и особой худобой не отличался — просто мужчина среднего телосложения. Он не был внешне ни видным, ни интересным, в толпе взгляд наблюдателя проскочил бы по его лицу, не задержавшись ни на секунду. Вся необычность, всё отличающее Шарля от прочих таилось у него внутри, но даже во взгляде его нельзя было ничего прочесть. Глаза переплётчика были не то чтобы пусты, скорее загадочны. То, что видел в них сторонний наблюдатель, никак не отражало внутреннего мира молодого человека.

Все торговцы, у которых Шарль покупал продукты, давно были ему знакомы и, так сказать, «прикормлены». Постоянные покупатели во все времена ценились больше случайных, и потому почти все делали Шарлю небольшую скидку. Деньги, к слову, он тратил столь умеренно, что уже в этом, ещё весьма молодом возрасте мог позволить себе уйти в отставку и никогда больше не работать, живя на сбережения.

Пройдя по рынку и обзаведясь примерно половиной запланированных продуктов, Шарль услышал крики и какой-то шум. Через несколько секунд из маленькой улочки на рыночную площадь выскочила карета, запряжённая четвёркой лошадей. Кучера на козлах не было, а лошади явно были неуправляемы. Кто сидел в карете, было непонятно, но её стоило остановить хотя бы потому, что под копытами гибли люди, — Шарль своими глазами увидел, как правая лошадь грудью отбрасывает в сторону пожилого человека, тот ударяется в стену и падает либо бездыханным, либо без сознания.

Шарль никогда не был храбрецом — но причиной этого была не трусость и не зов разума. Просто он ни разу в жизни не попадал в ситуацию, в которой потребовалось бы проявить поистине мужские качества. Слишком размеренным и однообразным было его существование. На лошади он ездил весьма и весьма плохо, собственных лошадей не держал, большую часть времени проводил дома. На короткие расстояния он ходил пешком, на большие — нанимал фиакр. Поэтому Шарль обращаться с лошадьми не умел и представить себе не мог, что делать с несущейся во весь опор четвёркой.

А она неслась прямо на него. Он стоял, растерянный, с холщовой сумкой, прямо посреди рыночной площади, на одном из широких проходов между прилавков, и не мог пошевелиться. Лошади скакали к переплётчику, из-под их копыт вылетали искры, карета тряслась и дребезжала, любой случайно задетый прилавок отлетал в сторону, разбрасывая овощи и фрукты (хорошо, что не по рыбному ряду, промелькнула у Шарля неуместная мысль).

«Вали оттуда!» — услышал он окрик, но даже не оглянулся, да и не успел бы уже, видимо, свалить, потому что до столкновения оставались считаные секунды, и вот она, смерть, подомнёт его под себя, превратит подкованными копытами и подбитыми колёсами в кровавое месиво — и помчится дальше, за другими жертвами.

В этот момент он закрыл глаза и увидел. Он видел, как на площади незнакомого города сидит в странной позе человек в оранжевой одежде, и языки пламени разлетаются во все стороны, потому что человек горит, и никто не может подойти к нему, огонь высотой в несколько ярдов, а человек недвижим, но он жив, он молится, сложив руки, молится небу, которое смотрит на огонь, исходящий из человека. Он видел, как бегут дети, одетые и голые, по дороге от кошмара, настигающего их, от огня и крови, от страшного жаркого ветра, и как на лицах детей расплываются цветки ужаса. Он видел, как рвутся сухожилия и вены, как вытекают глаза, как кровь бьёт фонтаном из проломленной головы человека в холщовой рубахе, как чудовища настигают детей, как человек в оранжевом становится обугленной головешкой, так ни разу и не шелохнувшись, и в этот момент из-за пелены дыма и тумана снова появилась женщина из ладанки.

«Не плачь, мой милый, не волнуйся, мой хороший, — сказала она, — я с тобой, никто тебя не тронет, покуда я с тобой, я спасу тебя, прикрою от всех горестей и невзгод». Она взмахнула рукой, и страшные видения пропали, все до одного, растворились в пустоте и немоте, и за спиной женщины Шарль видел теперь только запряжённую четвёркой карету, несущуюся прямо на него, но он знал, что женщина не позволит ему погибнуть, потому что она — его мать, его настоящая мать, та, что дала ему жизнь, и та, что никогда не позволит её отнять.

А потом Шарль открыл глаза. Все видения, которые казались ему вечностью, уместились в одно мгновение — четвёрка лошадей по-прежнему была перед ним по центру торговой площади, только двигалась она медленно-медленно, будто сквозь вату, и Шарль поднял руку, приказывая лошадям остановиться, и снова закрыл глаза.

Тёплое, неприятное дыхание заставило его пробудиться. Вокруг стояла невероятная, нечеловеческая тишина, а каурый конь, тот, что справа, обнюхивал лицо переплётчика, а потом лизал его своим большим влажным языком. Шарль сделал шаг назад. Его качало, но сознания, как в прошлый раз при подобном приступе, он не потерял.

Вдруг звуки обрушились на него. Крики торговцев, вой пострадавших, похвалы. Кто-то говорил ему: «Ты молодец, какой смелый молодой человек, смотрите, как он разбирается в лошадях, другой бы сбежал, а этот знал, что делать, и смотрите, спас в итоге кучу народу, как ваше имя — и так далее». Шарль терялся в этом море слов — никогда ещё он не оказывался в центре всеобщего внимания, никогда ему не приходилось одновременно общаться с таким морем народа. Но, как ни странно, ему не хотелось сбежать, скрыться в своём уютном жилище, снова погрузиться в переплёты. Ему было интересно, кто же сидел в карете, кого он всё-таки спас. Двери не открывались, даже занавеси никто не отодвинул. Возможно, подумал Шарль, пассажиры погибли или потеряли сознание, ударившись во время тряски о какой-либо элемент экипажа. Или попросту внутри никого нет.

«Закрыто!» — крикнул кто-то, видимо, попытавшись открыть дверь кареты. Шарль протолкнулся через окружающих его людей и тоже подошёл к двери. Сумку с продуктами он поставил на землю, и одна из передних лошадей тут же запустила туда морду. Переплётчик постучал. «Есть кто живой?» — спросил он. Никто не отозвался. Он постучал ещё раз. «Ломать надо», — заметил кто-то из толпы. «Не надо», — ответил Шарль. Он взялся за ручку, закрыл глаза — и потянул дверь на себя. И она открылась.

Внутри молодой человек увидел двоих. Один — мужчина — лежал на полу кареты. Его парик свалился, обнажив лысину. Изо рта тонкой струйкой текла кровь, но мужчина дышал. Шарль схватил его под мышки и вытащил наружу. Кто-то принял у него тело. Язык прикусил, раздался голос, за ним последовал хохот. Вторая фигура оставалась в тени. Она сидела на диване неподвижно, точно была куклой, фигурой из папье-маше, а не человеком. «Эй, — окликнул Шарль, — вы живы? С вами всё в порядке?» Он сделал шаг, поднявшись на подножку кареты, потом забрался внутрь. Это была женщина, но лица её не было видно в тени. Шарль не смел дотронуться до дамы, по всей видимости, знатной, столь же фамильярно, как он только что вытащил наружу мужчину. «Вы живы, мадемуазель? Почему вы не отвечаете?»

«Я жива». Голос её был тонок и звонок, прекрасен и красочен. Шарль никогда не слышал такого волшебного голоса.

«Пойдёмте, мадемуазель, вам нужно выйти на свежий воздух. Не стоит, прошу вас. Но право слово, нужно. Вашего кучера нет, ваш слуга — если это слуга — без сознания, вокруг рынок, здесь добрые, простые люди, они не тронут вас, они вам помогут». Шарль не был уверен в своих словах, поскольку «добрые простые люди» безо всякой любви относились к представителям знати. Но он надеялся, что к юной девушке они будут милосердны и снисходительны.

«Ну что там», — раздался крик снаружи. «Сейчас», — отозвался Шарль.

«Мадемуазель, люди волнуются, что с вами, и я волнуюсь; прошу, выходите; если вам тяжело, если вы пострадали, я помогу вам; за врачом уже отправились, потому что ваш слуга прикусил язык».

Девушка внезапно рассмеялась. «Луи, глупый Луи, — сказала она, — прикусил язык: так ему и надо, иначе его было и не заткнуть». Шарль тоже улыбнулся. Хорошо, сказала она и подала переплётчику руку. Он сделал шаг назад, спустился с подножки, а за ним из темноты появилась Анна-Франсуаза де Жюсси, герцогиня де Торрон. Ей было шестнадцать лет, и не было во всём Париже никого прекраснее её. Впрочем, так подумал в тот момент Шарль де Грези, потому что прочим она могла показаться чрезмерно бледной, чрезмерно широколицей, нос её был слишком велик, лоб слишком низок — и так далее, и тому подобное. Но у каждого мужчины свой вкус, своё понятие о красоте, и молодая герцогиня воплотила в себе всё то, что мечтал видеть в женщине Шарль.

Дело было в том, что вовсе не лицо, не фигура, не упругая грудь и не лебединая шея имели для переплётчика значение. Всё, что он видел, заключалось в её коже — густо покрытой веснушками, чуть красноватой коже рыжей, точно закатное солнце, женщины.

Часть 2

Анна-Франсуаза

Глава 1

ТРУДНЫЕ РОДЫ

Альфонса д’Обильон, герцогиня де Жюсси, рожала в муках. Это были уже седьмые её роды, и предыдущие были не сказать чтобы удачными. Сначала герцогиня родила мужу толстенького и вполне здорового сына, который спустя полторы недели благополучно скончался то ли от менингита, то ли от какого-то врождённого заболевания. Затем она родила дочь, которую собирались назвать Жанной, если бы та появилась на свет живой. Но этого не случилось. Потом последовательно родились мёртвыми или скончались сразу после рождения ещё трое детей — два мальчика и девочка. В шестой заход герцогиня родила близнецов — одного мёртвого и одного живого. Мальчика назвали Жаном, и тот умер по неизвестным причинам три недели спустя. Герцогский лекарь, господин Мальдоне, с загадочным видом воздел палец к небесам и произнёс что-то на латыни, видимо, название болезни. Для Мальдоне жизнь и здоровье пациента стояли на последнем месте после набивания собственного желудка, пополнения кошелька и приобретения очередной лошади. Лечение как таковое обычно состояло из следующих пунктов: продемонстрировать окружающим свои глубочайшие познания; отогнать от больного всех, кто хоть в чём-либо не согласен с мнением матёрого эскулапа; сделать кровопускание; посмотреть, что произойдёт; если больному стало лучше, состроить умное лицо и, молча, с чувством собственного достоинства, покинуть комнату страдальца; если больному лучше не стало, произнести вслух название болезни на латыни и объявить её неизлечимой. Как нетрудно догадаться из описания данной методики, смертность пациентов доктора Мальдоне была достаточно высока, но при этом все окружающие видели в нём необыкновенно умного и подкованного специалиста.

Но в тот день, когда умер седьмой ребёнок герцога де Жюсси, он призвал к себе Мальдоне и потребовал настоящих объяснений. Не латинскую муть, не витиеватые высказывания, заполнявшие медицинские трактаты, а лаконичный отчёт, исключительно по делу, как, что, почему и что делать дальше. Мальдоне было начал уводить беседу в сторону, вставлять латинские словечки, заговаривать герцогу зубы, и герцог уже вроде как клюнул на удочку велеречивого эскулапа, но оказалось, что он лишь делал вид. Когда словоблудие Мальдоне герцогу надоело, он встал, подошёл к врачу и без лишних слов воткнул ему кинжал в горло. Кровь хлынула ручьём, Мальдоне попытался зажать рану, но через несколько секунд всё-таки упал, ещё полминуты хрипел на полу, а затем испустил дух. «Уберите эту гадость», — приказал герцог.

Ко двору был призван новый врач. Его звали Валери Жарне, он был совсем молод — не более тридцати лет — и отличался не обилием званий и дипломов, а оригинальным подходом к медицине. Собственно, де Жюсси объявил конкурс на звание эскулапа при герцогском дворе, и попытали счастья целых двадцать шесть врачей разной масти. Хотя бы отдалённо похожих на Мальдоне герцог отметал сразу после устного собеседования, и в результате предварительный отбор прошли всего трое. Один, постарше, лет пятидесяти, по фамилии Шако, лечил исключительно народными методами. Он отлично разбирался в травах, умел варить вкусные и полезные отвары, в два счёта избавил одного из пажей от кашля, а служанку герцогини — от насморка. Герцог предложил Шако занять новоучреждённую должность травника, но в основные врачи его не взял, поскольку, услышав слово «хирургия», врач возмущённо сказал: «Чего я, совсем с ума сошёл, внутрь человека лезть».

Второй и третий эскулапы показались герцогу очень похожими друг на друга. Даже имена их как-то перекликались: Валери Жарне и Жан Варель. Варель окончил Падуанский университет, получил степень доктора философии и медицины, но свои университетские знания применял с умом, не выполняя слепо предписания преподавателей, а индивидуализируя подход к каждому больному. Примерно такие же качества проявил и Жарне, только вот дипломом доктора медицины он похвастаться не мог, так как из Сорбонны его выдворили за полтора года до окончания обучения за нетривиальный подход к профессии. Почему же герцог предпочёл дипломированному специалисту недипломированного? Всё просто. Знания оба врача показали примерно одинаковые, умения тоже, но Варель проявил себя значительно хуже на финальном испытании.

Испытание герцог придумал знатное — и жестокое. На улице были подобраны два пьянчуги, обоим герцог лично нанёс аккуратные колотые раны, не способные привести к мгновенной смерти от повреждения внутренних органов, но вызвавшие значительную потерю крови. Медлить было нельзя: чтобы спасти одного и другого, нужно было торопиться. По крайней мере, так всё выглядело снаружи.

Но герцог схитрил. Оба пьяницы получили по небольшой дозе медленнодействующего яда. Как бы ни лечили их врачи, они бы всё равно умерли. Герцога интересовала в первую очередь реакция тестируемых на смерть пациента.

Врачи бились до последнего. Работали они по отдельности и о том, какое задание выполняет соперник, не знали. Не знали они и того, что их пациенты были порезаны намеренно. Они думали, что тех подобрали на улице уже в таком состоянии. Герцогу нетрудно было убедить в этом эскулапов, желающих получить хорошую работу. Оба качественно и быстро определили тип повреждения, аккуратно всё зашили — а пациенты продолжали слабеть. Варель предположил, что внутреннее кровотечение продолжается, Жарне — что всё-таки задет какой-то жизненно важный орган. Оба пошли на повторное вскрытие — и оба практически синхронно потеряли пациентов.

Тут и проявились человеческие качества соперников. Варель, удостоверившись, что бродяга умер, аккуратно сложил инструменты и с каменным лицом покинул импровизированную операционную. «Не спас», — сухо констатировал он. Жарне бился ещё двадцать минут — колдовал над телом, что-то вдувал ему в лёгкие через рот, пытался запустить остановившееся сердце одному ему известным образом — и когда понял, что ничего уже не изменить, тяжело сел и покачал головой. А потом встал, прочитал над мёртвым короткую молитву и вышел, и слуги доложили герцогу, что молодой доктор чуть ли не плачет. В этот момент герцог и принял решение.

Жарне показал себя прекрасным врачом. В паре с травником Шако они могли излечить любую болезнь. Герцог частенько страдал от похмелья после бурных вечерних и ночных возлияний — тут на помощь приходил Шако, изготовляя какой-то волшебный отвар, возвращающий ясность ума буквально за полчаса. Жарне же регулярно зашивал герцогу и его приближённым раны, полученные на охоте или в драках, а также принимал роды, ставил банки и категорически запретил кровопускание в пределах дворца. «Кровопускание, — с жаром восклицал он, — это устаревший метод! Он даёт облегчение, но не приносит выздоровления! Я врач XVII века, а не современник Галена!» Услышь его Сорбоннские преподаватели, они бы не то что выгнали его из университета, а сразу бы и повесили на какой-нибудь близторчащей горгулье. Несмотря на то что ошибки Галена раскритиковал ещё Везалий сто лет назад, римский медик и по сей день пользовался непререкаемым авторитетом среди преподавателей старшего поколения.

Так или иначе, когда герцогиня Альфонса почувствовала схватки и закричала: «Врача, врача, рожаю!» — Валери Жарне был рядом и тут же организовал площадку для родов в лучшем виде. Во-первых, он давно подготовил специальную доску, достаточно широкую и длинную, чтобы вместить двух лежащих на спине людей. Герцогиню приподняли, и под неё прямо на пуховую перину положили упомянутый предмет. Старая повитуха Грация, принимавшая безо всяких докторов (Мальдоне родами как таковыми брезговал) предыдущих детей герцога, ворчала, мол, где же это видано, на твёрдом женщину держать, ей бы перинок ещё штук пять подстелить, чтобы удобненько было. «Заткнись, старая дура», — холодно и зло сказал Жарне. И повитуха ушла, сердитая, как чёрт. Принесли таз с водой, много белых простыней — и приготовились.

При родах, помимо Жарне, присутствовали две девушки-служанки, одна подруга герцогини и, как ни странно, сам герцог. Он очень боялся, но Жарне настоял, чтобы тот сидел рядом и держал жену за руку, успокаивая. Герцогу такая методика казалась кощунственной, но ради получения, наконец, законного наследника или наследницы он был готов на любые сделки с собственной совестью.

Герцогиня рожала очень трудно и достаточно долго — около пяти часов. С герцога сошло семь потов, он то и дело вскакивал и начинал кружить около кровати, а Жарне терпеливо ждал, когда же ребёнок, наконец, пойдёт. На шестой час ребёнок сдвинулся с мёртвой точки, и буквально через пять минут Жарне передал красный пищащий комочек служанке. Тут же появился заботливый Шако, давший герцогине какого-то обезболивающего отвара. Травник пытался сделать это до родов, но Жарне категорически запретил поить герцогиню чем бы то ни было, прежде чем ребёнок родится. «Рисковать нельзя», — сказал он.

Ребёнок оказался девочкой. Герцог, конечно, хотел мальчишку, но в данный момент он был заинтересован в выживании любого ребёнка. В девочке тоже были свои преимущества, её можно было выгодно выдать замуж, например за особу королевской крови или просто за очень богатого дворянина, способного значительно увеличить состояние самого герцога. Он внимательно рассмотрел ребёнка и не нашёл в нём, новорождённом, ничего приятного. «Фи, — сказал он, — она и будет такой же уродливой, когда вырастет?» — «Нет, конечно, — улыбнулся врач, — так выглядят все младенцы, а потом они становятся цветами». — «Ну ладно», — снизошёл герцог.

Ещё за полгода до этого момента было выбрано имя для ребёнка. Если мальчик — то Жан-Франсуа, если девочка — Анна-Франсуаза. Франсуа звали деда герцога де Жюсси, Жаном — деда герцогини, а Анной не звали никого из их знакомых, просто герцогине нравилось это имя. Таким образом, Анна-Франсуаза де Жюсси появилась на свет. Тогда ещё никто не знал ни того, что она выйдет замуж за герцога де Торрона, ни того, что познакомится с талантливым переплётчиком Шарлем Сен-Мартеном де Грези. Собственно, никто не знал даже, что она будет ослепительно-рыжей, поскольку у новорождённой девочки волос на голове не наблюдалось вообще. Так или иначе, у герцога было хорошее настроение.

А потом герцогиня заорала. Она не орала так никогда — ни одни роды не причиняли ей столько боли. Она прижимала руки к животу и кричала, кричала, кричала — и доктор Жарне подскочил к ней практически мгновенно и заглянул женщине в промежность.

Оттуда нескончаемым потоком текла кровь, а вместе с кровью вываливалось, выползало, выбиралось что-то страшное, чёрное, человекообразное. «Двойня! — воскликнул Жарне и принял второго ребёнка. — Тоже девочка!» — объявил он.

Тем не менее радости в голосе Жарне было немного. Связано это было с двумя факторами. Во-первых, сразу после рождения второго ребёнка герцогиня вытянулась, точно сведённая столбняком, а потом расслабилась и испустила дух. Это случилось в считаные секунды — даже самый лучший врач не успел бы ей помочь. Герцог смотрел на смерть жены без ужаса — в конце концов, ей было уже тридцать пять, детей она рожала в основном мёртвых, а развод в высшем обществе ни королём, ни церковью не одобрялся. Поэтому де Жюсси в душе обрадовался убийству сразу двух зайцев: и ребёнок есть (даже двое), и жены нет. А там, глядишь, выдержав положенный траурный срок, можно и молоденькую подыскать.

Но у доктора Жарне была и другая причина для грусти. Вторая девочка всё-таки родилась мёртвой. У неё не было ног, более того, вся нижняя половина её тела была скомкана, сплющена и вдавлена в подбрюшье таким образом, что ребёнок выглядел половинкой человека. Герцог передал здоровую девочку служанке, а сам с брезгливым выражением осмотрел окровавленный комочек плоти на руках у Жарне. «Это тоже моё?» — спросил он. «Да», — кивнул доктор. «Жить будет?» — «Она уже мертва». — «Ну и чёрт с ней, — сказал герцог, — похороните». — «А как назвать? — спросил Жарне. — Надо же будет на могиле какое-то имя написать». — «Назови Атенаис», — сказал герцог. Жарне посмотрел на ребёнка. Слишком уродлива для такого красивого имени. Врач запоздало перерезал тянущуюся из тела матери пуповину номер два.

Герцог уже не обращал на мерзкий трупик внимания. Он был всецело занят первым ребёнком — с виду совершенно здоровым.

Жарне посмотрел на герцогиню. Её лицо, расслабленное и спокойное в смерти, казалось в этот момент красивым. Шестым чувством врач понимал, что для герцога тело, лежащее на кровати, уже ничего не значит. Оно выполнило, наконец, свою функцию (правда, ребёнок ещё сто раз мог умереть, но это зависело опять же не от мёртвой герцогини). Герцог и служанки с ребёнком уже покидали в этот момент комнату. «Да, — обернулся герцог уже в дверях, — приготовьте всё к похоронам герцогини. И ещё, я подумал, незачем этого уродца хоронить как человека; забудьте то, что я сказал, просто выбросьте это где-нибудь».

Шако пожал плечами. «Ну что?» — спросил он. «Ничего, — отозвался Жарне. — Видимо, нужно идти к Дорнье».

Глава 2

ДОРНЬЕ

Господин Дорнье в момент рождения Анны-Франсуазы отдыхал в одной из своих комнат в южном крыле дворца. Делать ему там было совершенно нечего, и вообще, по всем признакам, он обязан был находиться подле герцога всё время, не отходя от того ни на шаг. Но вот беда, за три дня до описываемых событий Дорнье умудрился споткнуться на ровном месте и растянуть связки в ступне. Ходить из-за этого он если и мог, то с большим трудом, превозмогая боль. Для скорейшего выздоровления Жарне потребовал от Дорнье соблюдения постельного режима и ползать через весь дворец к герцогу запретил. Герцог сказал, что временно сможет без Дорнье обойтись.

Кем же был этот столь незаменимый господин? О, он был всем. Номинально Дорнье состоял при герцоге управляющим, но при этом умудрялся засунуть свой длинный нос даже в дела, никоим образом его не касающиеся. Например, он регулярно появлялся на кухне и проверял качество работы главного повара, за что тот его искренне ненавидел. Обладая потрясающей памятью, Дорнье знал всю челядь вплоть до мужика, который приходил опустошать отхожие ямы. Управляющий умело распоряжался чужими вещами, чужими делами и даже чужими жизнями — в случае, когда кто-то становился ему неугоден. В то же время Дорнье был одним из немногих, кто хорошо понимал герцога и мог обуздать его жестокий нрав. Герцог вполне мог убить простолюдина за неправильно склонённую голову и этим сильно походил на феодалов тёмного Средневековья. Дорнье же знал, как отвести герцогское внимание от попавшего под горячую руку страдальца, и всегда помогал избежать хозяйского гнева. Поэтому половина дворца была управляющему обязана, а Дорнье прекрасно знал, как этим пользоваться.

Помимо всего прочего, Дорнье работал у де Жюсси дольше всех прочих. Некогда он служил при доме д’Обильон, но после свадьбы новоявленная герцогиня порекомендовала Дорнье мужу как незаменимого человека, герцог с некоторым неудовольствием принял того на работу и не пожалел. Свой переход из дома в дом Дорнье объяснял тем, что всегда предпочитал выполнять пожелания Альфонсы, нежели её своенравных родителей, да и карьерной лестницы в доме д\'Обильонов ему не светило. У де Жюсси он в течение буквально полутора лет поднялся от личного помощника герцогини до управляющего всеми делами герцога.

Герцог ценил своего верного слугу в первую очередь за то, что тот брал на себя абсолютно все обязанности, которые герцогу неплохо было бы порой выполнять самому. Мало кто знал (да и сам герцог был, конечно, не в курсе), что Дорнье порой взваливал на свои широкие плечи даже супружеский долг хозяина, и после подобных экзерсисов герцогиня в течение нескольких дней ходила, лучась, точно солнце. Служанки толковали, что в постели Дорнье дерзок и умел, и главное, он может как-то так извернуться, чтобы избежать беременности, да ещё при этом и удовольствие доставить. Доктор Жарне, чьи успехи на любовном фронте были весьма сомнительны, управляющему завидовал.

Так или иначе, похороны тоже должны были лечь на плечи Дорнье. Эскулап не собирался брать на себя чужие, да ещё и столь неприятные, обязанности. Он придумал для инвалида оригинальный костыль и планировал уже ночью изготовить его из подручных средств, чтобы назавтра управляющий мог снова приступить к выполнению своего долга. Теперь же Жарне шёл к комнатам Дорнье. Тому, конечно, уже донесли о несчастье, обрушившемся на дворец, — и одновременно об успешном появлении на свет девочки.

Жарне появился у Дорнье без предварительного доклада и приглашения. Когда доктор ворвался к больному, тот полулежал на кушетке и листал какую-то книгу.

«Дорнье! — закричал Жарне практически с порога. — У нас проблемы». — «Я знаю, — спокойно отозвался управляющий, — тем более это не проблемы, так, суета сует». — «Смерть герцогини — суета сует?» — «Да, именно так». — «И смерть одного из близнецов тоже?» — «Безусловно». Дорнье продолжал листать книгу, изображая безразличие. Тем не менее Жарне прекрасно знал, что многочисленные шестерёнки в голове управляющего сейчас активнейшим образом вращаются, планируя дальнейшие действия и распоряжения.

«Ладно, Альбер, — сказал врач (наедине они с управляющим переходили на „ты“), — ты знаешь, что делать, но, так или иначе, грядёт определённая несправедливость: герцогиню похоронят со всеми надлежащими почестями, это понятно, но о мёртвом ребёнке не знает никто, кроме узкого круга лиц, и герцог не погнушается просто выбросить его на помойку, ты же его знаешь; а мы всё-таки люди, нужно оставить память об этой девочке».

«Я подумаю», — сказал Дорнье.

В этот момент в комнату ворвался слуга. «Что-то вы все сегодня с ума посходили», — спокойно сказал Дорнье. Слуга, запыхавшись, пробормотал: «Извините, сеньор, но сюда идёт герцог и будет тут от силы через минуту, я подумал…» — «Молодец, — прервал его управляющий, — спасибо, что предупредил, ты свободен». Слуга поклонился и вышел. «Ну вот, — обратился Дорнье к врачу, — герцогу пришла в голову какая-то высокая идея; даже не знаю, уходить тебе или лучше на всякий случай остаться». — «Останусь», — ответил Жарне. «Хорошо, — подытожил управляющий, — посмотрим, что за нелёгкая его несёт». — «Чего смотреть», — начал был эскулап, но в этот момент двери распахнулись в третий раз, и в комнате появился герцог.

«Жарне! — взревел он. Доктор поднялся, дрожа, как осиновый лист. — Ты почему не с Анной?» — продолжил герцог. «С ней всё в полном порядке, она у кормилицы». — «У какой?» — «У Жозефины, вы её не знаете, я сам отбирал, молоко прекрасное, девушка в самом соку». — «Ладно», — внезапно успокоился герцог и повернулся к Дорнье, который, пользуясь своим статусом больного, даже не подумал встать.

«Хорошо, что доктор тут, — сказал де Жюсси. — Мне тут пришла в голову одна занимательная идея, которую вы вдвоём как раз и воплотите в жизнь; я хочу, чтобы в кожу Альфонсы переплели книгу». Герцог замолчал, ожидая реакции подчинённых.

«Гм, — откашлялся Дорнье. — Неожиданно, ваше сиятельство, весьма неожиданно. Но будет исполнено, безусловно, в кратчайшие сроки. Какую книгу вы хотите переплести таким… гм… необычным образом?» — «Мои стихи». Дорнье чуть не поперхнулся. У него с языка чуть не сорвался вопрос: «Вы пишете стихи?» Но в таком тоне с герцогом разговаривать не следовало.

«Вот», — герцог протянул лежащему управляющему книгу, а сам сел на большое кресло напротив. Его свита, состоящая из двух лакеев, встала за спинкой. Управляющий взвесил свежеотпечатанный томик. «Ваше сиятельство, можно узнать у вас несколько вещей, которые позволят господину Бартелеми выполнить свою работу быстро и качественно?» — «Можно. Эта книга только что напечатана — как вы…» — «Я не думал, что Альфонса умрёт, — перебил герцог, — это был подарок ей в честь рождения ребёнка; я считаю, что сейчас это лучший способ почтить её память. У вас есть какие-либо особые требования к переплёту?» — «Нет, пусть Бартелеми сделает так, как считает нужным».

«Э-э-э, — промычал Жарне, — ваше сиятельство, а кому предстоит честь, так сказать, добычи материала?» Герцог сурово посмотрел на молодого врача. «А вот это, — сказал он, — совершенно не моё дело. На то я и герцог, чтобы не решать такие вопросы».

Он встал и сделал несколько шагов к двери. «Да, — обернулся он, — лицо оставьте, чтобы можно было хоронить открыто». И вышел.

«Вот дьявол», — сказала Жарне. «Именно, — подтвердил Дорнье, — зато у меня в ходе этой беседы возникла мысль, как увековечить память девочки». — «И как же?» — «Смешаем её кожу с кожей матери и отдадим переплётчику. Пусть тоже будет там, на переплёте». — «Правильно, — кивнул врач, — вы, как всегда, на высоте». — «Я просто делаю свою работу», — возразил Дорнье.

Переплётчик, господин Франсуа Бартелеми, был вызван к Дорнье тем же вечером. Он явился почти сразу, грузный, одышливый, со смешными висячими усами. Бартелеми был хорошим мастером-технарём, напрочь лишённым воображения. Ему показывали переплёт любой степени сложности и говорили: вот, сделай такой же, только тут кораблик замени на карету, а этот узор сделай полым. Бартелеми без проблем выполнял задачу, ни разу не ошибившись, не сделав ни одного неверного движения и не приложив ни капли вдохновения. Когда герцогу нужен был переплёт для какой-либо книги, он обычно вызывал к себе вездесущего Дорнье и в общих чертах обрисовывал тому задачу. Дорнье придумывал всю концепцию переплёта, подробно излагал в письменном виде и передавал Бартелеми, будучи уверенным, что тот выполнит всё в точности и не отклонится ни на йоту. С одной стороны, иметь под рукой такого исполнителя было неплохо. С другой стороны, Дорнье иногда представлял себе, как ему жилось бы, обладай подобной исполнительной тупостью, например, доктор Жарне. За переплётчика управляющий, обладатель неплохого художественного вкуса, ещё мог что-то решить, но вот принимать решения за доктора он бы не смог. С ужасом вспоминал управляющий доктора Мальдоне, напоминавшего чем-то переплётчика, и тут же отбрасывал это неприятное воспоминание.

Отсутствие воображения у Бартелеми обуславливалось в первую очередь его карьерой. Он вышел из самых низов общества — приютский сирота, ставший учеником кожевенника, оказался обладателем весьма ловких пальцев и со временем перешёл с грубой выделки на тонкую обработку кожи, а потом и на книжные переплёты. Впрочем, Бартелеми выполнял иной раз и другие работы. Будучи от природы туповатым, но умелым и старательным, он читал книги о переплётном деле, старательно изучал и копировал техники других мастеров — но ничего не мог привнести в профессию самостоятельно.

Идея переплёта ещё не сформировалась в голове Дорнье, но он вызвал к себе Бартелеми, чтобы поручить тому первую, самую неприятную работу.

«Из человеческой кожи?» — удивился переплётчик, это не по-божески как-то. «Надо», — сказал с грустью в голосе Дорнье. «Из самой госпожи герцогини?» — «Именно, и придётся тебе, мой друг, вспомнить свои кожевенные навыки, потому что снимать и дубить кожу, кроме тебя, тут умеют только придворные мясники, а поручать такое тонкое дело им как-то совсем не с руки». Бартелеми грустно кивнул. В глубине души он уже давно согласился: раз надо, значит, надо, но что-то внутри толстяка восставало против такого надругательства над телом. «Да, кстати, — добавил Дорнье, — будет и второе тело», — и рассказал переплётчику об умершем ребёнке герцога. Бартелеми молча перекрестился. «Выполняйте, Бартелеми, — в конце концов сказал Дорнье. — Кожа должна быть снята, выдублена и подготовлена к последующей с ней работе».

Бартелеми кивнул и вышел. К сожалению, лишь после того как переплётчик выполнил свою работу, точнее, её первую часть, Дорнье обнаружил, что забыл предупредить его об одной важной вещи: нельзя было трогать кожу на лице и шее герцогини, то есть на частях, должных быть продемонстрированными публике во время похорон. Когда через несколько дней Дорнье явился в переплётную мастерскую при дворце, первое, что он увидел на просушном механизме, это растянутую на тонких нитях комическую маску, некогда бывшую лицом герцогини Альфонсы д’Обильон; большая часть кожи уже была подготовлена и выдублена. Понимая, что за такое герцог самолично снимет шкуру с него самого, Дорнье в мгновение ока решил, как следует поступить дальше. Кивнув подмастерью, помогавшему Бартелеми, он направился к герцогу, где витиевато и аккуратно разъяснил сложившуюся ситуацию, подчеркнув, что глупый переплётчик поступил самовольно, вопреки указаниям, и всё-таки снял кожу с лица герцогини, видимо, предполагая таким образом устроить некий непристойный обряд или ещё чего похуже. Многословие Дорнье напомнило герцогу манеру общения покойного доктора Мальдоне, но, ослеплённый яростью, он не заподозрил управляющего в ошибке и тут же отправился к Бартелеми высказывать своё недовольство.

Результатом последнего стал окровавленный труп самого Бартелеми и обмочившийся подмастерье, успевший спрятаться за печатным прессом. Вскоре после визита герцога в переплётную наведался и управляющий, наказав подмастерью аккуратно завершить дубильные работы и предоставить всю заготовленную кожу в лучшем виде, иначе не минует и его печальная судьба мастера.

Кроме того, идея Жарне об объединении кожи матери и дитяти в одном переплёте оказалась нереализованной. Бартелеми отложил обработку кожи с детского трупика на потом и попросту не успел обработать мертворождённую Атенаис до начала герцогского гнева. Тельце было обнаружено завёрнутым в тряпицу в мастерской незадачливого переплётчика и негласно предано земле на следующий же день.

Но случившееся возложило на плечи Дорнье сразу две новые проблемы. Во-первых, как-то нужно было оправдать перед высшим светом тайные похороны герцогини. В конце концов, у неё были подруги, которые планировали посетить похороны, да и кто-то из добрых знакомых самого герцога должен был выразить путём проводов госпожи де Жюсси в последний путь свои соболезнования. Впрочем, эта проблема была решаема — так или иначе, хитрец Дорнье нашёл бы предлог избежать публичного погребения. Но значительно более сложной была вторая задача — найти переплётчика, который согласится сделать переплёт из человеческой кожи, не задавая лишних вопросов. Наведя справки, Дорнье выяснил, что ничего противозаконного в такой работе нет, если точно известно, откуда взялась кожа. Но после длительной беседы с герцогом управляющий выяснил, что тот ни в коем случае не хотел, чтобы некрасивая история и его странное пожелание стали достоянием общественности. Таким образом, следовало найти мастера, готового согласиться с анонимностью заказчика. И, что ещё более трудно, мастер этот должен быть очень хорош.

Поручить кому-то стороннему искать переплётчика? Нет, такого Дорнье себе позволить не мог. Он решительно встал и прошёлся по комнате. Как ни странно, боль была вполне терпима. За несколько дней неподвижности и прохладных компрессов нога пришла во вполне приличное состояние. Он мог спокойно шагать и не морщиться от неприятных ощущений. Правда, не очень долго. Но взять экипаж и отправиться на поиски специалиста — почему бы и нет?

Ранним утром следующего дня Дорнье выехал из дворца в город. Первым делом он направился к цеховому старшине Жерому Вилье. Тот, выслушав посланца, сказал, что из цеховых никто не возьмётся за подобную работу, если не будет указано, кому принадлежит кожа, где она взята, своей ли смертью умер её обладатель. Дорнье понял, что здесь искать нечего. Зато из Вилье в процессе длинного, полуторачасового разговора он вытянул ряд весьма полезных имён.

В соответствии со списком, отчасти полученным от Вилье, отчасти составленным исходя из собственных знаний, Дорнье посетил за первый день шестерых переплётчиков, за второй — ещё восьмерых, за третий — ещё семерых. И все отказывались работать с человеческой кожей, не зная источника поставок столь щекотливого материала. Дорнье уже отчаялся найти подходящего человека, когда один из посещённых, пожилой переплётчик Даньон, посоветовал обратиться к молодому де Грези. Даньон сказал: «Этот парень — талантище, каких мало, а заказчиков у него не всегда хватает, потому что молодости не очень-то доверяют. Я иногда по старой дружбе с его отцом подкидываю ему клиентов, которых сам не успеваю обслужить; он, думаю, за любую работу возьмётся, лишь бы хоть какая-то была».

Через пятнадцать минут Дорнье был уже у дома молодого де Грези. Перед тем как выйти из экипажа, он одёрнул свою серую куртку, поправил серые штаны — и направился к дому переплётчика. Серый цвет Дорнье предпочитал по объективной причине: в городе на нём не было видно грязи. Во дворце он носил более вычурную одежду, категорически не идущую к его приземистой квадратной фигуре.

Глава 3

БЕСЁНОК

Анна-Франсуаза росла настоящим бесёнком. Первый раз она сбежала из дворца в возрасте пяти лет, и все няньки сбились с ног, пытаясь поймать непоседливую девчонку. Как оказалось, она умудрилась прицепиться к подножке покидавшей территорию дворца кареты — и таким образом оказалась за оградой. Через полчаса пошёл проливной дождь, ей стало страшно и неуютно, она пролезла через широко расставленные прутья ограды и вернулась назад, кашляя и чихая. Герцог рвал и метал: за пять минувших лет он так и не женился, так и не произвёл законного наследника-мальчишку, и Анна-Франсуаза оставалась его единственной наследницей и надеждой. Впрочем, девочка была крепкой и здоровой, поэтому серьёзных забот у Жарне не было.

Жарне, к слову, женился на одной из служанок. По сословному признаку ему следовало взять в жёны хотя бы купеческую дочку, но сердцу не прикажешь. Он по уши влюбился в юную и совершенно нищую особу по имени Марианна, пристроил её к герцогской челяди, научил манерам — и женился. Марианна была кроткой с виду, но на деле — себе на уме. Жарне она в какой-то мере любила, но не гнушалась интрижками на стороне. Впрочем, родившийся у них на второй год сын явно был докторских кровей — характерный нос и лоб явственно различались даже на пухлом младенческом личике.

Анна-Франсуаза была рыжей. Ярко-рыжей, точно солнце, и вся в веснушках. «Ах, какая красавица!» — восклицали дамы (с раннего возраста герцог — пусть и нечасто — брал дочь на балы, где за ней присматривала компаньонка), а мужчины прикидывали, сможет ли их отпрыск лет эдак через десять посвататься к красивой, богатой и знатной девице. Герцог это прекрасно понимал — и гордился.

Он вовсе не вёл жизнь сексуального аскета. Более того, за минувшие пять лет де Жюсси наплодил как минимум четверых внебрачных детей, которых не собирался признавать. Но жениться он не торопился по двум более или менее объективным причинам. Во-первых, иногда он доставал с полки книгу в переплёте из человеческой кожи, проводил по её поверхности пальцами и думал о том, что вот она, его жена, его женщина, которую он не слишком-то любил при жизни, но теперь, после смерти, осознал, как ему без неё нехорошо. Он не страдал, просто ему не на ком было выместить раздражение, некем было владеть в полной мере, не на кого было опереться и, как ни странно, некому было довериться. Жена знала о де Жюсси вещи, которых не знал никто.

Стихи, составлявшие сборник, и в самом деле были написаны герцогской рукой. Этим он и покорил её когда-то — своей открытой, честной пошлостью, нестеснением похабщины, демонстративным отсутствием манер. Сонеты, посвящённые Альфонсе, насквозь были пронизаны плотской любовью, желанием коитуса, — и они возбуждали её. Герцог знал, что Альфонсе они нравились, и решил сделать ей столь своеобразный подарок. Правда, переплетать книгу он планировал в обычную телячью кожу.

Портрет, использованный для переплёта, был выполнен, когда Альфонсе было шестнадцать, для демонстрации её красоты жениху. Она сильно болела тогда, и художник максимально постарался сгладить недостатки её внешности, — и нарисовал такой портрет, в котором опознать Альфонсу было невозможно никоим образом. Жениху-герцогу в итоге отправили другой, более поздний портрет, строже и искуснее выполненный. Герцог влюбился — насколько он вообще мог влюбиться. Любовь эта проистекала не из высоких материй и сердечного трепета, а из совсем других черт герцогского характера. Во-первых, герцогу нравились деньги, приходившие в семью вместе с невестой. Во-вторых, его возбуждала её аккуратная покорность и способность к послушанию — независимо от сексуальных причуд мужа. Она убеждала себя, что ей нравятся его животные порывы и сложные позы, выисканные в завезённых с Востока иллюстрированных книгах. Герцога же всё устраивало: отсутствие чопорности (по крайней мере, наедине), готовность девушки к познанию нового и совершенствованию в нём.

Рыжий и конопатый плод совместного труда герцога и герцогини де Жюсси полюбился всем в замке — от кухарок и садовников до хитроумного и не способного, казалось бы, на какие-либо человеческие, лишённые расчёта чувства господина Дорнье. Анна-Франсуаза позволяла себе ездить на шее управляющего в прямом и переносном смысле. Его широкие плечи были удобнейшим насестом для маленькой наездницы, и нередко случалось, что Дорнье вместо решения насущных проблем рассекал просторы дворца с гиканьем и ржанием, неумело, но старательно изображая боевого коня.

Ян Флеминг

Девчушка интересовалась всем на свете. Несмотря на категорический запрет герцога, она постоянно прибегала в комнату то к Жарне, то к Шако, а потом, используя вытянутые из них познания, химичила у себя в покоях. Как-то раз, уже в шестилетнем возрасте, она развела на траве в парке костёр, на котором, использовав украденный на кухне котелок, сварила какой-то дикий настой из собранных в округе трав — и додумалась проверить его действие на себе. Если бы не Шако с его лечебными смесями (и в особенности быстродействующими рвотными средствами), герцог лишился бы дочери. Впрочем, наряду с похвалой Шако удостоился порки, потому как само происшествие явно произошло под его непосредственным влиянием.

Операция «Шаровая молния»

Сын лекаря Жарне был на три года младше Анны-Франсуазы, но других товарищей по играм на тот момент во дворце не было. У слуг иногда рождались дети, но все были либо значительно старше, либо младше на пять-шесть лет, что не позволяло толком с ними играть. Три года разницы ощущались не столь сильно, и когда маленькому Жану стукнуло четыре, а Анне-Франсуазе — семь, они уже активно играли вместе, причём Анна использовала свои обширные (в сравнении с его) познания окружающего мира для демонстрации превосходства — и получала от этого массу удовольствия.

I. ОТДЫХАЙТЕ, МИСТЕР БОНД!



Всеобщая любовь имела немало отрицательных сторон. В частности, девочка росла крайне избалованной. Она всегда делала что хотела, не встречая ни малейшего сопротивления. По натуре она пошла скорее в отца, чем в мать, и потому в ней присутствовала некая неосознанная жестокость, которая впоследствии могла превратиться в истинный деспотизм. Кроме того, избалованность не могла обходиться без конфликтных ситуаций и порой вызывала крайне неприятные чувства у приближённых к герцогской дочери. Например, Анна-Франсуаза обожала огонь, отдавалась пиромании со всей страстью и несколько раз поджигала как хозяйственные постройки, так и живых людей. В число её постоянных развлечений входило следующее: тихонечко подкрасться к кому-нибудь из челяди с подожжённой заранее соломинкой и запалить, например, нижнюю юбку (если жертва — женщина) или куртку (у мужчин). Упрёки и разъяснения, что это может привести к трагическим последствиям, не помогали. Впрочем, слава богу, обходилось без жертв, лишь однажды конюх опалил себе руку в процессе тушения пылающих штанов.

Джеймсу Бонду было худо. Как говорят картежники, точно у тебя все мелкие, а на чужой руке четыре туза.

«Огонь — это потому что она рыжая, — объяснял герцогский астролог месье Жоффруа Сель. — Если бы была блондинка — была бы вода, брюнетка — земля». — «А воздух?» — спрашивали его. — «Воздух, — отвечал Сель, — превыше всех стихий, и овладеть им может человек с любым цветом волос, но для этого требуется отринуть все земные искушения и долго учиться». Откуда месье Сель вывел сию истину, никто не знал, но авторитет астролога был непререкаем. Отчасти потому что его предсказания нередко сбывались (точнее, он предсказывал всё столь туманно, что «подогнать» произошедшие события под его пророчества не составляло труда), отчасти потому что Сель был добрым малым, любителем пропустить стаканчик и поразвлечься с девками — а такие качества всегда относились скорее к достоинствам, нежели к недостаткам.

Похмелье… Прежде всего — стыдно, а стыдиться Бонд не привык. Раскалывается голова, болит все тело. Он закашлялся, в глазах зарябило, заиграло черными точками — будто по зеркалу пруда прыснули головастики. А ведь и сам чувствовал, что пьет лишнее. Поданный в роскошной, на улице Парк-Лейн, квартире очередной бокал виски с содовой — а он уже выпил десять таких — пошел тяжело, во рту от него загорчило. Он понял, что хватит, пора домой, и решил напоследок сыграть еще роббер. Пять фунтов за сто очков, и разойдемся, предложили ему. Он согласился. И попался, как дурачок. Он живо представил: вот круглолицая, с непроницаемой, как у Моны Лизы, улыбкой пиковая дама победно бьет его валета… «Кто ж так играет! » — ругается партнер, и Бонд садится без взятки, записывает четыреста в минус и на круг проигрывает 100 фунтов, деньги немалые.

Другой неприятной чертой девочки была чрезмерная капризность. Если уж что-то было ей не по душе, заставить её это сделать было совершенно невозможно. Как минимум десяток раз Жарне появлялся у герцога с требованием вразумить дочь, которая из-за упрямства подвергала свою жизнь и здоровье опасности. Однажды она, например, категорически отказалась когда-либо в жизни употреблять в пищу что-либо иное, помимо конфет и булочек. От уговоров съесть хотя бы свежее яблочко она приходила в ярость, а насильно герцогскую дочку кормить было никак нельзя. После недели подобной диеты паникующий Жарне пришёл к герцогу и разъяснил, что если девочка не начнёт кушать свежие цитрусовые, то у неё будет не просто запор с кровью (до которого оставались считаные дни), а цинга со всеми вытекающими — выпадением волос, зубов и так далее. Герцог думал недолго. Неплохо зная склочный характер дочери, он приказал запереть её в крошечной комнатушке и подавать на завтрак, обед и ужин только то, что пропишет в качестве рациона доктор Жарне. Три дня еда вылетала из дверного окошка в лицо приносившему её слуге, на четвёртый вылетела только часть, а на шестой девочка снова начала есть то, что дают, а не то, что хочется. После этого она имела серьёзный разговор с отцом в присутствии доктора и больше опасных для здоровья экспериментов не проводила. Зато истаскала маленького Жана Жарне за волосы — потому что никак не могла отомстить Жарне-старшему.

К настоящим неприятностям шалости и привычки Анны-Франсуазы приводили дважды. Оба раза гибли люди, и герцог в ярости отправлял дочь в камеру каземата при замке. В первый раз семилетняя на тот момент девочка провела в тёмном холодном карцере на хлебе и воде четыре дня. Герцог категорически запретил испытывать к дочери жалость, щадить её или подкармливать — но никто и не собирался этого делать, так тяжело отразился на челяди её поступок.

Незадолго до этого Жарне проводил с Анной вступительный урок анатомии. По трудам Везалия он объяснял ей, где находятся различные органы человеческого тела и за что они отвечают. Следующим же вечером девочка вознамерилась самостоятельно убедиться в правоте наставника. В качестве предмета изучения был выбран молодой, тринадцатилетний, служка при поваре, выполнявший различные бытовые поручения из разряда принести воды или развести огонь. Набравшись от Шако знаний, девочка смешала более или менее сносное снотворное, принесла служке попить — якобы потому что относилась к нему с некоторым расположением, а когда он уснул, умудрилась незаметно дотащить его тело до своей комнаты. Впрочем, тащить было недалече: как показало расследование, девочка предварительно заманила служку как можно ближе к собственным покоям.

Няньки в этот момент отсутствовали — одна болела, вторая пошла с каким-то поручением, третья обедала. За последующие двадцать минут вооружённая кухонным ножом Анна-Франсуаза распотрошила несчастного служку и была несколько обескуражена тем, что органы выглядят совершенно не так, как на картинках, да и вообще из-за обилия крови толком разглядеть ничего не получалось. Первая же вошедшая в комнату нянька заорала в голос и выскочила прочь, но, пробежав несколько ярдов, грохнулась в обморок. Вторая оказалась более стойкой: её вырвало, но затем она добралась до покоев Дорнье, где и сообщила о кровавой бойне в комнате герцогской дочери. Дорнье побежал к месту преступления, подробно всё изучил, поговорил с Анной-Франсуазой, взял её за окровавленную ручку и повёл к герцогу. Тот нисколько не жалел о каком-то там служке, но девочку велел строго наказать — вышеописанным способом. Комната была отмыта, останки мальчишки захоронены. Целый месяц Анна-Франсуаза ходила тише воды ниже травы и постепенно вернула доброе к себе отношение. «Она же не понимала, что делает, — говорила челядь, крошечная же совсем».

Годом позже эта милая девочка в процессе изучения устройства кареты отца испортила тормоза. То есть она просто, вооружившись зазубренным кинжалом, за три часа умудрилась открутить тормозные колодки[71] с правой стороны — на переднем и заднем колёсах. Здраво предположив, что её поступок не пройдёт незамеченным, она кое-как приклеила обе колодки на место, позаимствовав клей из переплётной мастерской при дворце. Клей честно выдержал ровно одно торможение. Конюх впряг лошадей в карету и докатил до главного входа в герцогскую резиденцию. Там он затормозил и стал ждать господина.

Следующий раз тормозить пришлось уже на дороге, на достаточно серьёзной скорости, и тут обе приклеенные колодки сорвало. Затормозила только левая сторона кареты, её потащило в сторону и перевернуло. Герцог и Дорнье, ехавшие в карете, отделались синяками, конюх погиб, двух лошадей из четырёх пришлось добить, чтобы не мучились. Анна-Франсуаза снова отправилась в карцер.

Больше развлечения девочки к человеческим жертвам не приводили. Но так или иначе росла она избалованным и злым ребёнком — и одновременно умным и изобретательным. Анну-Франсуазу интересовало всё на свете. Видимо, самым страшным наказанием для неё мог стать недопуск к информации, к знаниям. Понимая это, герцог приставил к ней учителей — и ошибся, потому что учиться в традиционном понимании этого процесса Анна ненавидела. Она никак не могла понять, зачем ей в жизни понадобится латынь, и, что самое смешное, герцог не мог толком ей это объяснить. Читать книги на латыни? Проще заказать перевод, если его до сих пор не существует. Молиться и понимать церковные тексты? «Папа, а ты-то в церкви часто бываешь?» — со смехом отвечала она. И так далее, и тому подобное. Самое страшное, что герцог понимал и признавал её полную правоту. Учить латынь «просто потому, что так принято» Анна не могла и не хотела. Ей нужна была причина.

Дорнье первым понял, как нужно обучать герцогскую дочку, чтобы та выросла если не доброй и милой, то хотя бы умной. Точнее, эрудированной. Дорнье очень чётко разделял понятия «ум» и «эрудиция». Второе слово в его понимании подразумевало объём знаний, умещающихся в голове индивидуума. А первое — умение этими знаниями грамотно пользоваться. Человек, который знал десять языков, но при этом ни разу в жизни не воспользовался своим знанием, в глазах Дорнье был эрудированным глупцом. Человек же, который ни одного языка с академической точки зрения не знал, но постоянно общался с иностранцами на улицах Парижа, нахватывался от них жестов и словечек — и обращал свои знакомства в деньги, назывался в соответствии с терминологией управляющего «безграмотным, но умным». Кроме того, Дорнье считал, что эрудицию несложно обрести: достаточно много читать, слушать других эрудитов, можно учиться в Академии или подрабатывать у какого-либо ремесленника. Знания так или иначе приходили со временем и накапливались, накапливались, накапливались. Ум же обрести было нельзя. Дураками, утверждал Дорнье, рождались и умирали. Дурак вполне мог окончить университет и десять раз стать доктором философии, но ума от этого у него не прибавлялось.

Анна-Франсуаза с точки зрения Дорнье родилась не просто умной, но гениальной. Эрудиции ей не хватало исключительно ввиду малого возраста, и она стремилась впитывать знания — те, которые считала необходимыми. В два счёта умелый спорщик Дорнье втолковал герцогу, что девочку нельзя учить по традиционным методам и программам. Вы же нашли нового, перспективного врача, приверженца оригинальных методик — Анне нужен такой же педагог, утверждал он. Педагог не должен вдалбливать в девочку совершенно не нужные ей латынь и греческий. Где она воспользуется ими? Нигде! Они изучаются лишь по привычке, по традиции. Они считаются необходимыми, не являясь таковыми. Девочка должна изучать то, что ей действительно пригодится в жизни. Живые иностранные языки: английский, голландский, например. Да пусть даже русский, благо специалистов по русскому языку во всей Франции можно сосчитать по пальцам одной руки. Ей стоит также учить анатомию и медицину, астрономию и право, математику и литературу, причём не целиком, а лишь те их разделы, которые вызовут хоть какой-нибудь интерес с её стороны. Де Жюсси усомнился в том, что математика может быть интересной, но Дорнье тут же продемонстрировал ему красивый математический фокус-задачу, и покорённый герцог сказал: ищи учителя.

Дорнье уговаривал герцога не зря. Требуемый педагог уже был у управляющего на примете и буквально вечером того же дня предстал перед будущим работодателем. Учителя звали Альфонс де Ври, он происходил из обедневшего дворянского рода и вынужден был много и тяжело работать, чтобы обеспечить существование — своё и своих пожилых родителей. Старик де Ври, папаша преподавателя, промотал всё состояние, лишившись родового имения и земель, проигрался в пух и прах, а затем ещё и спился. Молодой де Ври всеми фибрами души ненавидел азартные игры и алкоголь: это был один из факторов, говорящих в его пользу.

Но в первую очередь де Ври привлекал Дорнье своими преподавательскими качествами. Хронический недостаток денег де Ври объяснялся в основном новаторскими методами работы с учениками. Многие клиенты не понимали и не принимали манеру де Ври и отказывались от его услуг, заодно снабжая молодого человека весьма негативными рекомендациями. Тем не менее Альфонс не сдавался, отстаивая свою точку зрения и надеясь, что когда-либо его всё-таки заметят. Что же, это произошло.

Во-первых, де Ври был практиком. Он считал, что зачитывание отрывков из трудов великих — это не преподавание, а издевательство над студентом. Чтобы узнать, как складывается два и два, нужно их сложить, а не прослушать трёхчасовую лекцию об особенностях сложения чётных чисел. Он утверждал, что десятилетний срок обучения в Сорбонне катастрофически завышен, что всем необходимым студент может овладеть за два-три года, а прочее — тлен, и не более того. Де Ври умел работать и с маленькими детьми; более того, он придерживался мнения, что детей нужно перегружать чрезмерным количеством информации, причём зачастую для них непонятной, а не сюсюкать с ними. Учение — это тяжкий, но очень интересный труд, говорил он, и Дорнье был с ним совершенно солидарен.

Герцог согласился взять молодого учителя на испытательный срок. Через полторы недели Анна-Франсуаза не только полюбила Альфонса де Ври всем сердцем, но и набралась разноплановых знаний, которые расточала направо и налево. Поймав в коридоре дворца какого-либо взрослого, она рассказывала тому, как зайцы меняют свой окрас в зависимости от времени года, как работает человеческое сердце (в данном случае теория оказалась значительно безопасней и приятней практики), как живут люди в дальних странах, например в Америке, и почему у некоторых чёрная кожа.

Будем честны: де Ври не знал всего. Он нередко заблуждался и ошибался, но в этом не было ничего страшного. Лучше ошибиться, даря знание, чем безошибочно молчать. Де Ври не был уверен насчёт роли нервной системы в организме, а также предполагал наличие некоего эфирного вещества, таящего в себе энергию. Он пытался получить концентрат этого вещества, чтобы обрести могущество, юная Анна-Франсуаза неоднократно присутствовала при его опытах. Преклоняясь перед трудами Бойля[72], де Ври, тем не менее, был уверен в многочисленных ошибках великого химика и не всегда соглашался с, казалось бы, доказанными истинами. Впрочем, в одном он с Бойлем был согласен целиком и полностью — в том, что пламя имеет массу. Пытаясь поймать частицы пламени в хитроумные ловушки, де Ври объяснял Анне-Франсуазе принципы горения и построения различных веществ из корпускул.

В физике де Ври также придерживался новаторских взглядов, вовсю популяризируя учения Декарта[73] и Паскаля.[74] Подобно Гильберту[75], де Ври изучал электрические явления и вывел на этот счёт целый ряд закономерностей, которые могли бы принести ему славу, если бы последняя его хоть сколько-нибудь интересовала. В частности, он сконструировал странную машину из двух вращающихся кругов, между которых де Ври размещал кусок бумаги. Натёртые о бумагу, металлические круги накапливали электрический заряд, который со щелчком переходил с одного контакта на другой. Практического применения электричеству де Ври не знал. Анна-Франсуаза была в восторге от описанного опыта и один раз чуть не засунула между контактов свою белоснежную ручку. Де Ври наглядно продемонстрировал Анне возможные последствия подобной беспечности, подпалив шерсть её игрушки — пушистого набивного кролика. На кролике остались чёрные пятна, Анна же больше никогда не пыталась дотронуться до сверкающего заряда.

Пожалуй, единственной точной наукой, которую Анна-Франсуаза не любила, была математика. Она представлялась ей чудовищно скучной, потому что большинство поднимаемых этой наукой вопросов невозможно было увидеть в осязаемом мире. Но и тут де Ври нашёл к девочке правильный подход. Он наглядно показал ей, как с помощью математических расчётов поставить красивый химический опыт с изменением цвета раствора — и как при нарушении пропорций цвет становится грязно-бурым и в дальнейшем уже не меняется никоим образом. Математика — это язык, на котором говорят физика и химия, объяснил де Ври. Эту фразу услышал находящийся в тот момент в лаборатории Дорнье. Управляющий пришёл от неё в неописуемый восторг и уже через полчаса пересказывал учительские слова Жарне и астрологу Селю.

Но у де Ври были и слабые стороны. В гуманитарных науках он был подкован плоховато. Как бы негативно Дорнье ни относился к бесполезному зубрению философских истин и мёртвых языков, совсем без гуманитарного образования обойтись было невозможно, и потому был найден второй преподаватель — господин Арсен Арсени.

Арсени был не то чтобы полной противоположностью де Ври, но значительно от того отличался. Было ему около сорока пяти (де Ври — всего тридцать), он был толст, не слишком опрятен и чудовищно эрудирован. Он с недовольством принял отказ от обучения греческому, но сказал, что латынь нужна обязательно. «Зачем?» — спросил Дорнье. «Девочка ведь учит медицину, — ответил Арсени, — и так или иначе набирается там латинских слов и терминов. Имеет смысл обучить её латыни, чтобы эти термины существовали для неё в контексте языка». Дорнье этот довод понравился, и Арсени был принят.

Анна-Франсуаза из гуманитарных предметов любила только два: литературу и английский язык. Арсени знал шесть живых языков и четыре мёртвых; из живых он обучал Анну английскому, испанскому и немецкому. «Почему не всем?» — спрашивал управляющий. «Она слишком маленькая, — отвечал Арсени, — шесть языков разом просто перепутаются в её голове».

Проконсультировавшись с де Ври, Арсени, появившийся на несколько месяцев позже, воспользовался опытом младшего коллеги. Он заинтересовал Анну не грамматикой и правилами английского языка, а занимательными рыцарскими романами, которые никогда не переводились на французский. Если ты не будешь знать английский, ты просто никогда не сможешь их прочесть. Переводчик, говорил он Анне, работает с каждым романом по полтора года, а ты будешь читать их в оригинале за неделю. Неужели это плохо? И Анна училась.

Конечно, всё описываемое происходило не в один год. Обучение Анны длилось с семи лет — и на момент её шестнадцатилетия ещё не завершилось, хотя к тому времени у неё появились новые преподаватели, а Арсени исчез насовсем. Но о причинах его исчезновения мы поговорим позже.

У толстяка-гуманитария была масса недостатков. Во-первых, он оказался невероятным бабником. О том, что он обжора, можно было догадаться по одной его комплекции, но вот о его мужских достоинствах с первого взгляда ничего хорошего не сказала бы ни одна женщина. Тем не менее в один из дней Дорнье подслушал разговор двух служанок, бурно обсуждавших половой орган господина Арсени. Одна утверждала, что он составляет порядка восьми дюймов, другая и вовсе настаивала на десяти. Справедливо усомнившись в правоте обеих, Дорнье внезапно появился в коридоре. Служанки замолкли. «Ну-ка, что там у нас с членом господина Арсени? — спросил он. А потом заорал: — Отвечать!» Служанки сказали: «Огромный». После определённых расспросов Дорнье выжал из девушек целую кадушку полезных сведений. Тем же вечером, вызвав к себе учителя словесности, он пригрозил кастрировать его, если тот не прекратит портить служанок. Как выяснилось, Арсени переспал примерно с тремя четвертями женщин, работавших во дворце, да и последней четверти недолго оставалось. Учитель уговаривал девушек, утверждая, что знает надёжный способ избежать беременности. Как ни странно, способ работал: ни одна оприходованная служанка от учителя не понесла.

Другим серьёзным недостатком Арсени была любовь ко лжи по мелочам. Он врал не по-крупному, пытаясь, например, спасти свою шкуру от чего-нибудь или выгадать жалование побольше, а просто так, из технического, так сказать, интереса, переиначивал факты, дополнял их несуществующими подробностями, всевозможными украшениями и рюшечками. Например, он утверждал, что принимал участие в Английской гражданской войне[76], где, собственно, и получил первые навыки английского, а кроме того, был личным другом Джона Пима.[77] Дорнье указал Арсени, что на момент смерти Пима тому едва стукнуло двенадцать лет, и дружба со знаменитым экономистом в свете этого факта представлялась довольно сомнительной. Когда его ложь опровергали фактами, Арсени начинал мяться, уходить от разговора и переиначивать историю в свою пользу. Пим тут же превращался в его троюродного дядюшку, с которым они познакомились только на смертном одре последнего, причём тот успел завещать маленькому Арсену всё своё состояние. Дорнье знал, что Пим похоронен в Вестминстерском аббатстве, где ему приходилось бывать. Два-три наводящих вопроса подсказывали Дорнье, что Арсени аббатство никогда не посещал и могилу Пима не видел, да и при смерти того не присутствовал. Арсени придумывал новые отговорки — и так могло продолжаться бесконечно.

Но Дорнье знал, как остановить Арсени. В один прекрасный момент он вызвал учителя и сказал: «Если из уст Анны-Франсуазы я услышу хотя бы одну ложь, одно искажение истории, одну байку о ваших, Арсени, героических похождениях в чужих землях, я прикажу вас закопать по горло в землю, намажу вашу голову свежей куриной кровью и выпущу псов. Понятно?» — «Понятно», — ответил Арсени и старательно говорил Анне только правду, рассказывая басни лишь доверчивым служанкам.

В общем и целом с учителями Анне повезло. Она не сознавала этого, но благодарить ей стоило в первую очередь заботливого и умного Дорнье, ставшего для Анны отцом в гораздо большей степени, нежели герцог.

Тем не менее один момент в воспитании девочки управляющий всё-таки упустил. Находясь постоянно в замкнутой среде, Анна-Франсуаза с приходом полового созревания так или иначе должна была влюбиться, а точнее, найти себе партнёра. В принципе кандидатов на это место хватало — в основном детей слуг и юных пажей, которые начали регулярно влюбляться в девушку примерно с того момента, когда ей стукнуло тринадцать лет. Анна-Франсуаза никому сердечной взаимностью не отвечала, а вот воспользоваться мужским желанием с определённого момента уже не чуралась. Нельзя сказать, что это не имело последствий.

Глава 4

СТЕЗЯ ПОЗНАНИЯ

Девственности Анна-Франсуаза лишилась сама — при помощи подсвечника. Ввиду отсутствия профильного образования она не очень понимала внутреннее строение половых органов и знала только, что с какого-то момента прикосновение к ним начало доставлять ей удовольствие. Когда руки уже не хватало (тем более целиком ладонь туда не помещалась), в дело пошли предметы достаточно длинные и узкие. Подсвечник с овальным декоративным выступом сбоку оказался очень удобным инструментом — и сразу же был использован для самоудовлетворения. Когда пошла кровь, Анна-Франсуаза испугалась и, сжав зубы и отбросив стыд, отправилась к доктору Жарне. Тот хмыкнул и объяснил ей, что к этому разделу анатомии он не планировал переходить ещё как минимум года два-три, но раз уж такое дело, он ей всё расскажет, — и рассказал. Анна успокоилась.

Возможно, Жарне сделал ошибку. Стоило припугнуть девушку, а Жарне своим грамотным и аккуратным объяснением привёл в действие внутренний механизм: нет ничего страшного, всё можно. Анна-Франсуаза перешла к регулярным самоудовлетворениям (к слову, Жарне порекомендовал ей если и заниматься когда-либо подобными вещами, то хотя бы мыть предварительно предмет страсти), а затем, когда ей стукнуло тринадцать с половиной лет, пришла к выводу, что нужно найти мужчину.

Таковых хватало. Она ещё была костлявым подростком, но уже начинала превращаться в женщину, смотря под каким углом поглядеть. Те пажи, что смотрели под правильным, приходили в восторг и тихонько онанировали в отхожих местах, мечтая о герцогской дочке. Анна-Франсуаза могла позволить себе выбор и была в этом вопросе на удивление скрупулёзна. Её миновали тяготы первой подростковой влюблённости — по крайней мере, в то время. Любовь пришла к ней значительно позже и привела к весьма сомнительным последствиям — но не будем забегать вперёд.

Молодым человеком, удостоившимся первого поцелуя Анны-Франсуазы де Жюсси, стал паж по имени Анри Сар. Конечно, он был красавцем. Высоким, статным, в свои шестнадцать лет уже неоднократно познавшим радости женского тела, с крепкими мускулами и мужественным квадратным подбородком. Про то, что «Анри стоит попробовать», Анна-Франсуаза услышала от служанок и тут же приняла решение воспользоваться этой информацией. Соблазнить молодого пажа ничего не стоило. Самая близкая, личная служанка молодой аристократки, итальянка по имени Джованна Росси, отправилась к Анри и тайно сообщила тому, что Анна ждёт его для обсуждения одного важного дела. При этом явиться он должен был тайно ото всех. Объяснять что-то дважды не потребовалось: в ту же ночь Анри тайно провели в опочивальню Анны, где он и продемонстрировал свои мужские качества, при этом мастерски избежав опасности обрюхатить герцогскую дочку. Благо в этом деле Анри был мастером.

Анне понравилось. Анри пришёл ещё раз — но второй раз почему-то вызвал у неё скуку. Ей хотелось нового, неизведанного. «Неужели это так однообразно?» — спрашивала она у Джованны. Та отвечала: «Ну, в общем, да, есть несколько позиций — на мужчине, под мужчиной, перед мужчиной». — «А почему Анри мне показал только одну?» — «Видимо, ему так удобно, а вы не жаловались».

Анри был вызван в третий раз.

Правда, у самого любовника к тому времени возникла духовная проблема. Ему не очень хотелось Анну-Франсуазу. Та, которая не так давно была вожделенным запретным плодом, всё-таки оставалась в большей мере костлявым и неумелым подростком, и по прошествии эйфории (о, я сплю с герцогской дочкой!) Анри начал несколько тяготиться. Ему гораздо больше нравились девушки чуть постарше его, со сформировавшейся грудью и ягодицами, игривые, умеющие творить в постели удивительные вещи. Учить же Анну-Франсуазу премудростям любви он не то чтобы очень хотел, да и не чувствовал в этом особой необходимости.

Каково же было его удивление, когда Анна сама потребовала от него применить фантазию. «Служанки, — сказала он, — объяснили мне, что можно так, так и эдак — а ты что-то не слишком стараешься». Анри, понимающий, что навлекать на себя хозяйский гнев — дело опасное, постарался на славу и даже сам получил удовольствие. Анна оказалась легко обучаемой, ловкой и гибкой, что в какой-то мере компенсировало её ещё формирующееся тело.

Они были любовниками в течение пяти месяцев. Анне исполнилось четырнадцать. Встречались они не то чтобы слишком часто — всё-таки приходилось скрываться от значительного количества людей. Анна не знала, есть ли среди её служанок шпионки отца или Дорнье, и потому они с Джованной старались, чтобы о встречах девушки с пажом вообще никто не знал. Правда, слухи всё равно начали распространяться по дворцу, и Джованна посоветовала Анне-Франсуазе хотя бы на время отказаться от любовных утех. Анна была не против. В первую очередь потому, что ей к тому времени Анри наскучил окончательно. Рутиной стали и те разнообразности, которыми он владел, — хотелось чего-то нового, неизведанного. И Анне пришла в голову здравая мысль: а нет ли в обширной отцовской библиотеке чего-либо такого, запретного.

В библиотеке она всегда проводила много времени. Воспитатели привили ей любовь к чтению — и с самых ранних лет Анна-Франсуаза с упоением копалась в пыльных томах, выискивая интересные книги. Но только теперь ей пришло в голову, что она всегда интересовалась только определёнными полками, не пытаясь добраться, например, до самых верхних или забраться в политическую часть библиотеки, полную скучнейших трактатов и исследований. Вполне возможно, предположила Анна-Франсуаза, там можно найти и кое-что поинтереснее.

Бонд еще раз промокнул тампоном порез на подбородке и презрительно глянул на мрачную физиономию в зеркале над умывальником. Идиот, тупица!.. А глупит от безделья. Больше месяца перекладывает бумажки — листает бредовые инструкции (да еще галочку поставь напротив своего номера — прочел, мол!), строчит отчеты. Озвереешь! Недавно ни за что ни про что наорал на подчиненного — тот заикнулся было Бонду поперек. Да еще заболела гриппом секретарша, и ему прислали на время какую-то дуру, и к тому же уродину; его она называла «сэг-г» — церемонно и шепеляво… И вот снова понедельник, в окно барабанит майский дождь. Впереди целая неделя. Бонд проглотил две таблетки, потянулся за третьей, и тут в спальне зазвонил телефон. Зазвонил по-особому, громко, отчетливо — связь со Штабом прямая.

Был и ещё один потенциальный источник книг скабрезного толка — кабинет герцога. Он примыкал к библиотеке, и в детстве Анна часто перебегала из царства книг прямо на отцовские колени, мешая тому работать. Герцог сердился и нередко гнал её прочь, но порой она ловила редкие моменты, когда он находился в благодушном настроении, и тогда она проводила в кабинете достаточно времени, чтобы изучить обстановку последнего.

* * *

В первую очередь Анна воспринимала отцовский кабинет как продолжение библиотеки. Большая, украшенная вычурной резьбой комната с несколькими дубовыми шкафами. В одних хранились всяческие украшения и безделушки, в других — записи герцога и рабочие бумаги, в третьих — книги. Что это за книги, Анна-Франсуаза никогда не задумывалась. Прежде она полагала, что они сродни трактатам из политического отделения библиотеки, но теперь в её всё ещё детский разум закрались определённые сомнения.



Первым делом она облазила всю разрешённую часть библиотеки, забираясь даже на самые верхние полки с помощью огромной приставной лестницы. Библиотекарь, господин Менси, охал и ахал внизу. Его надзор не позволил Анне полноценно обыскать помещение, не вызывая подозрений, — и девушка вернулась туда ночью. Эта часть дворца спала по ночам далеко не всегда, потому что герцог нередко засиживался в своём кабинете вплоть до утра. Но Анна выбрала ночь, когда отец был в отъезде, заручилась поддержкой Джованны — и отправилась в экспедицию по запретным томам.

Джеймс Бонд подвинул стул и сел. Сердце бешено колотилось. Он мчался через весь Лондон, потом долго ждал лифт, злился — но все же, отчего так колотится? Он посмотрел в знакомые бесстрастно-презрительные серые глаза сидящего напротив. Что в них скрыто?

— С добрым утром, Джеймс. Не взыщите, что вызвал так рано. Сегодня я весь день буду занят, вот и решил первым делом поговорить с вами.

Собственно, на полноценную инспекцию книгохранилища у Анны-Франсуазы ушла не одна ночь, а четыре, причём не подряд, а с перерывами, поскольку не всегда удавалось провернуть тайную операцию без риска быть пойманной. С одной стороны, никакого преступления в ночных библиотечных бдениях не было, с другой — девушка совершенно не хотела придумывать какие-то легенды и отвечать на дурацкие вопросы. Причём более всего она опасалась вовсе не отца, уделявшего дочери не слишком-то много внимания, даром что она была его единственным отпрыском, а Дорнье, дотошного и проницательного.

Бонд сразу поскучнел. М. назвал его «Джеймс», а не «007» — значит, ничего интересного, не новое задание, а так, что-нибудь личное. И говорит М. спокойно, смотрит по-дружески, чуть ли не добродушно. Бонд буркнул что-то в ответ.

Если бы библиотеку обыскивала не Анна-Франсуаза, а, скажем, правительственные агенты, они нашли бы у герцога множество книг, запрещённых к печати и распространению по сугубо политическим причинам. Количество подобных изданий вполне позволяло настрочить королю объёмный донос, способный привести к любым последствиям, вплоть до кончины герцога на плахе. Людовик, прекрасный в своём абсолютизме, аккуратно и чаще всего незаметно подавлял в своих дворянах любые амбиции, могущие привести к уменьшению влияния дома Бурбонов на внутригосударственной арене. Он не боялся заговора, поскольку любые идеи, способные стать основой заговора, уничтожались в зародыше. Индекс запрещённых книг рос как на дрожжах, строжайшая цензура ограничивала деятельность печатников и издателей крайне узкими рамками. Правда, прибыли те не теряли, поскольку ужесточение политических границ соседствовало с послаблением границ нравственных. Похабные книжонки, за которые ещё сто лет назад печатник мог лишиться всего, в том числе и головы, теперь издавались и продавались вполне свободно, правда, почти всегда без переплётов, поскольку основой дохода было именно дешёвое бумагомарательство, однодневки, способные развлечь любого умеющего читать и не обременённого грузом морали человека.

— Давно вас не видел, Джеймс. Как жизнь, как себя чувствуете? — М. взял со стола какой-то бланк. Что за бумага? И вообще, в чем же дело?

Но запрещённые книги Анну-Франсуазу не интересовали, а бульварной пошлятины в герцогской библиотеке не было и в помине. Поэтому через некоторое время Анна пришла к выводу, что нужно идти ва-банк и забираться в отцовский кабинет.

— Я здоров, сэр, — настороженно сказал Бонд.

Главной проблемой был ключ, который герцог, как нетрудно догадаться, всегда носил с собой. Тем не менее Анна-Франсуаза не сомневалась, что у Дорнье есть копия. Пронырливый управляющий разбирался в делах дворца значительно лучше самого хозяина и не мог в какой-то момент не получить доступ в святая святых. И, конечно, Дорнье вряд ли спал в обнимку с упомянутой копией. Видимо, украсть её не составляло труда, поскольку управляющий частенько отлучался по делам, и Анна уже давно знала, как проникнуть в его покои.

— А врачи считают, что не совсем, — мягко произнес М. — Вот результаты последнего обследования. Послушайте-ка…

Бонд сердито глянул на листок в руках у М.

Как только Дорнье в очередной раз куда-то уехал, девушка пробралась в его апартаменты через плохо закрывающееся окно и приступила к обыску. Работала она аккуратно, освещая помещение одной крошечной свечкой. Анна хорошо знала, где и что находится, так как в преддверии операции провела в комнатах управляющего достаточно много времени — под разными предлогами, да и раньше бывала там неоднократно.

— Я слушаю, сэр.

Ключи нашлись. Дорнье хранил их вместе с прочими ключами от дворцовых покоев в одном большом ящике. За несколько дней до этого Анна-Франсуаза пришла в отцовский кабинет и, разговаривая с герцогом, внимательно изучила язычок, потом по памяти примерно зарисовала его — и теперь смогла бы отличить даже среди сотни схожих. Правда, копаться в ящике Дорнье пришлось достаточно долго — там и в самом деле было около полутора сотен ключей. В итоге двухчасового бдения Анна отобрала три, более всего походящих на искомый, достала небольшую коробочку с мягкой глиной и сделала двусторонний отпечаток с каждого из них, после чего аккуратно сложила ключи и покинула место преступления.

На следующий же день Джованна отправилась в город — в мастерскую ключника, должного изготовить ключ по отпечатку. А ещё через неделю новенький ключ от отцовского кабинета уже был в руках у Анны-Франсуазы. Точнее, целых три ключа — какой из них правильный, ещё предстояло выяснить опытным путём.

М. пытливо посмотрел на него и начал читать:

Но, собственно, до момента попадания в отцовский кабинет пришлось вытерпеть ещё долгих три недели — Анна никак не могла себе позволить рисковать в присутствии отца.

«Указанный сотрудник практически здоров, однако в последнее время он придерживается совершенно недопустимого образа жизни: по собственному признанию, ежедневно выкуривает 60 балканских, с повышенным содержанием никотина, сигарет и выпивает примерно полбутылки крепкого алкоголя. Мы многократно, но безуспешно предупреждали его, что организм рано или поздно отреагирует на постоянное отравление. В ходе настоящего обследования выявлены настораживающие признаки: язык обложен, давление несколько повышено, в трапециевидных мускулах имеется спазм, прощупываются так называемые „фиброзные узелки“; сотрудник страдает от частых болей в затылке. Агенту 007 рекомендуется отдых и умеренность в течение двух-трех недель — этого, на наш взгляд, хватит для восстановления его прежней безукоризненной формы».

Вся эпопея с обыском библиотеки, добычей ключей и ожиданием момента заняла у Анны порядка двух месяцев, и это время она не теряла даром. По крайней мере, история с Анри Саром в течение этих месяцев завершилась, причём не то чтобы благополучно. При последней встрече Анри был с Анной уж слишком холоден, не стесняясь демонстрировать, что не получает удовлетворения от подобной любви, а просто выполняет предписанные обязанности. Анне это не понравилось, и она передала пажу через Джованну, что больше в его услугах не нуждается. Девушка полагала, что этим дело и закончится, но Анри не удержался и стал распускать язык. Он и раньше хвастался перед другими парнями, работавшими во дворце, что на него положила глаза сама герцогская дочка, но теперь молодой человек перешёл все границы. Джованна выяснила, что Сар, напившись, рассказывал о том, как Анна костлява и холодна, точно бревно какое-то, в общем, травил про неё всяческие нелицеприятные байки. Анну-Франсуазу это взбесило.

М. положил листок в папку с надписью: «Исходящее», оперся ладонями о стол и строго взглянул на Бонда:

Месть её была проста и неизысканна. Она просто пожаловалась отцу, что паж Анри Сар пытался её изнасиловать и почти преуспел в этом — лишь своевременное вмешательство служанки Джованны спасло герцогскую дочурку от трагического исхода. Больше Анна никогда не видела Анри Сара. Собственно говоря, его более никто никогда не видел, поскольку Анри Сар был в тот же день умерщвлён по приказу герцога (и, к слову, предварительно подвергнут кастрации и пыткам) и выброшен в помойную канаву где-то на окраине города. Конечно, Анна-Франсуаза знала, что так и будет. Она не сожалела об Анри, но впредь зареклась решать свои проблемы подобным образом. Она хотела мстить сама, хотела видеть глаза того, кому желала зла. Исчезновение нежелательного элемента её не устраивало, потому что от него оставалось ощущение какой-то недосказанности, незавершённости. Анна хотела не просто быть жестокой к своим недоброжелателям, но самолично воплощать эту жестокость в действие.

— Видите, сколько у вас болячек, Джеймс?

— Сэр, я абсолютно здоров, — пряча раздражение, ответил Бонд. — У кого ж иногда не болит голова? Аспирин — отличное лекарство…

Место Анри занял другой паж — смазливый, изящный Лука. Он не был столь изыскан, как предшественник: Анна просто использовала первого, кто попался под руку.

— Ошибаетесь, Джеймс! — резко сказал М. — Таблеткой вы лишь заглушаете симптом, не искореняете болезнь, а загоняете ее вглубь. Химические лекарства вредны — они противны нашей природе. Как и многие пищевые продукты — например, белый хлеб, рафинированный сахар, пастеризованное молоко. Кстати, — М. достал блокнот, заглянул. — Вам известно, что содержится в хлебе, помимо перемеленной в пыль муки? Мел, перекись бензола, соль аммония, алюминий — и в огромных количествах. Что скажете?

В один прекрасный день герцог де Жюсси уехал по делам. В первую же ночь после его отбытия Анна вооружилась ключом, взяла с собой верную Джованну и отправилась на экскурсию в отцовский кабинет. Главное, что интересовало Анну, находилось на виду, в открытом шкафу, — книги.

— Я редко ем хлеб, сэр…

К разочарованию девушки, все книги на полках, до которых она могла дотянуться, были рабочими трактатами, политическими рассуждениями и философией. С помощью лестницы она добралась до верхних полок — но там было то же самое. Тогда Анна стала скрупулёзно обыскивать кабинет, что в условиях волнения, временного ограничения и слабого освещения было довольно трудным занятием. В итоге герцогский тайник она нашла только на вторую ночь.

— Да дело не только в хлебе! А вот часто ли вы пьете йогурт, едите свежие овощи, орехи, фрукты?

Слишком много времени потратила девушка на поиски в дальних шкафах. Скабрезную литературу герцог держал, как оказалось, в непосредственной близости от себя — в правой части стола. Стол не был заперт: де Жюсси полагался на неприступность кабинета. Там Анна-Франсуаза обнаружила море сокровищ, но насладиться ими сполна смогла лишь на третью ночь, когда уже знала, где искать, и не теряла времени на копание в других местах.

— Почти никогда, — улыбнулся Бонд.

Среди книг, хранимых герцогом в столе, встречались самые разные экземпляры. Тут были и какие-то экономические издания, полные цифр и расчётов, и пособие по борьбе с ведовством, и гаденькие уличные книжонки без переплётов. Но нашла Анна-Франсуаза и несколько весьма интересных изданий, способных поднять эрудицию любого человека, не отличающегося повышенной чопорностью. Одной из них была восточная книга, написанная на арабском языке. Анна даже пожалела, что он не входил в её программу обучения. Но не странная вязь привлекла внимание девушки, а красивейшие цветные иллюстрации, изображающие женщин и мужчин в различных позах. Сколько же всего интересного бывает, думала Анна-Франсуаза и старалась запомнить как можно больше. Она чувствовала, как внизу живота у неё теплеет, как становится уютно и приятно.

Таких книг Анна нашла две — и с каждой перевёрнутой страницей поражалась всё больше и всё больше возбуждалась. Она открыла, что можно одновременно возбуждать ртом половые органы партнёра — притом что он занят тем же самым. Женщина может принимать не то что троих — но четверых мужчин одновременно (Анна-Франсуаза представила, каково это, — и поёжилась), а уж какие немыслимые акробатические позы встречались на иллюстрациях! — Анна не была уверена, что сможет воспользоваться и половиной приобретённых знаний по чисто физическим причинам.

— Напрасно улыбаетесь. — М. предостерегающе постучал по столу. — Попомните еще мое слово. Здоров лишь тот, кто не противится природе. А вы больны. — Бонд собрался было возразить, но М. жестом остановил его.

В столе нашлись и французского издания скабрезные романы с иллюстрациями. Изображённые на них соития были значительно менее изобретательными, нежели восточные аналоги, но тоже представляли некоторый интерес. В частности, Анну заинтересовало необычное использование привычных предметов мебели и занятие любовью в одетом виде.

— Да-да, больны, и все оттого, что неправильно живете. Ученые давно уже бьются над тем, как помирить человека с природой, а вы, конечно, впервые об этом слышите. Впрочем, не вы один… К счастью, приверженцы природного метода работают и у нас, в Англии. Путь к здоровью открыт и для нас! — Глаза М. оживленно блеснули.

Герцог отсутствовал в течение недели. Ежедневно Анна-Франсуаза в сопровождении Джованны, которая стояла в карауле, посещала кабинет отца и впитывала знания о любви и сексе. И вскоре знала об этом гораздо больше всех пажей, вместе взятых, поскольку книги отца явно были привезены из арабских стран и Китая и стоили баснословно дорого. Подобные издания были доступны лишь аристократам и богатеям-купцам. Анна-Франсуаза ощущала себя учительницей, прекрасно знакомой с теорией и жаждущей преподать её своим ученикам на практике. Главное, чтобы ученик попался прилежный, старательный и умелый. Лука на эту роль, как казалось Анне, не подходил.

Джеймс Бонд озадаченно смотрел на него. Что такое со стариком? Не годы ли сказываются? Но выглядел М., пожалуй, бодрее обычного: холодные серые глаза чисты и прозрачны, от властного морщинистого лица так и веет силой. Даже седины в стальных волосах как будто поубавилось. Что же за чепуху он несет?