Рассуждения атабега были не настолько уж глупы, как может показаться. Со столь недисциплинированными отрядами и с эмирами, ждавшими малейшего повода, чтобы покинуть его, он не мог позволить себе затягивать осаду. Если франки готовятся начать бой, он не должен испугать их слишком массивной атакой, которая заставила бы их вернуться в город. Но чего Карбуга не ожидал, так это того, что его решение повременить с нападением оказалось на руку тем, кто желал его поражения. Покуда франки продолжали развёртываться, в мусульманском лагере начались дезертирства. Прозвучали обвинения в предательстве и трусости. Чувствуя, что он теряет контроль над своими отрядами, и что он, очевидно, так же недооценил численность осаждённой армии, Карбуга стал просить у франков перемирия. Это только уничтожило остатки уважения к нему в армии и воодушевило врага. Франки ринулись в атаку, даже не ответив на его предложение и вынудили Карбугу в свою очередь выпустить на них волну конных лучников. Но Дукак и большинство эмиров уже как ни в чём ни бывало уходили со своими отрядами. Увидев возрастающую изоляцию, атабег дал команду к общему отступлению, которое немедленно превратилось в беспорядочное бегство.

\"Так великая мусульманская армия распалась без удара меча или броска копья, без единой выпущенной в неё стрелы\". Мосульский историк едва ли преувеличивал. Франки сами боялись западни, писал он, ибо ещё не началась битва, которая могла бы оправдать такое бегство. Поэтому они предпочли не преследовать мусульман. Карбуга смог таким образом вернуться в Мосул здоровым и невредимым с остатками своих войск. Все его большие амбиции навсегда исчезли перед стенами Антиохии, и город, который он поклялся спасти, теперь оказался прочно в руках франков. Это положение сохранилось на долгие годы.

Самое существенное во всём этом было то, что после этого дня позора в Сирии не оставалось какой-либо силы, способной остановить продвижение захватчиков.



Примечания автора:



Главное произведение Ибн аль-Асира (1160–1233) «Полная история» (الكامل في التاريخ — Al-Kamel fit-Tarikh) существует на франузском языке лишь в фрагментах, а именно в Recueil des historiens des croisades, опубликованных в Париже между 1841 и 1906 годами Академией надписей и художественной литературы. Арабский текст Аль-Камиль фит-Тарих в 13 томах был переиздан в 1979 году (Садер, Бейрут). Франкскому вторжению помимо прочего посвящены тома X, XI и XII.

О секции ассасинов см. главу V.

Ссылка на цитату Ибн Джубаира о нефти: Voyages, édition française, p. 268; édition arabe, p. 209.

Больше об Антиохии и её регионе см.: C. Сahen: La Syrie du Nord à l\'époque des croisades et la principauté franque d\'Antioche, Geuthner, Paris, 1940.

Глава третья. Каннибалы Маарры

Не знаю, то ли моя родина — место обитания

диких животных, то ли это — ещё мой дом!



Это горькое восклицание анонимного поэта из города Маарры отнюдь не было фигуральным оборотом речи. Как ни печально, но мы должны воспринять эти его слова буквально и вместе с ним задаться вопросом: а что же такое чудовищное произошло в сирийском городе Маара в конце 1098 года?

До появления франков люди Маарры жили безмятежно под защитой круговых городских стен. Их виноградники, оливковые и фиговые рощи позволяли им наслаждаться скромным достатком. Местными делами управляли достойные представители знати, лишённые больших амбиций и номинально подчинявшиеся князю Алеппо Рыдвану. Маарра могла претендовать на известность главным образом потому, что была родиной одного из великих представителей арабской литературы Абу-ль-Ала аль-Маарри, который умер в 1057 году. Этот свободомыслящий слепой поэт осмеливался высмеивать нравы своего времени и относиться с презрением к разного рода табу; требовалась немалая смелость, чтобы писать стихи наподобие следующих:



Жители земли делятся на два сорта:

Те, что имеют мозги, но не имеют религии,

И те, что имеют религию, но не имеют мозгов.



Через сорок лет после его смерти пришедший издалека религиозный фанатизм обрушился на город и очевидно оправдал сына Маарры не только в его безбожии, но и в его легендарном пессимизме:



Судьба разбивает нас, как если бы мы были из стекла,

И никогда больше наши осколки не соединятся.



Его город был обращён в груду развалин, а часто выражавшееся поэтом недоверие к людям нашло самое жестокое подтверждение.

В первые месяцы 1098 года жители Маарры тревожно следили за сражением у Антиохии, которое происходило в трёх днях пути к северо-западу от них. После победы франки совершили набеги на окрестные селения, и, хотя Маарра уцелела, некоторые семьи решили покинуть город для более безопасного проживания в Алеппо, Хомсе и Хаме. Их опасения оправдались, когда в конце ноября пришли тысячи франкских воинов и окружили город. Хотя некоторым гражданам удалось бежать, несмотря на осаду, большинство оказалось в ловушке. В Маарре не было армии; имелась только городская милиция, которую спешно пополнили несколько сот молодых людей без всякого военного опыта. Они две недели мужественно отбивались от грозных рыцарей чем попало, вплоть до того, что сбрасывали на осаждающих с городских стен набитые пчёлами ульи.



Чтобы сломить их упорство, пишет Ибн аль-Асир, франки построили деревянную башню, достигавшую высоты стен. Многие мусульмане, устрашённые и деморализованные, сочли, что надёжнее всего обороняться, укрывшись в самых высоких зданиях города. Они покинули стены, оставив незащищенными те позиции, которые должны были удерживать. Их примеру последовали другие, и ещё часть стены оказалась оставленной. Скоро весь периметр города оказался лишённым защитников. Франки забрались на стены по лестницам, и, когда мусульмане увидели их наверху, они пали духом.



Было 11 декабря, тёмная-претёмная ночь, и франки ещё не решались проникнуть в город. Знатные люди Маары вступили в контакт с Боэмондом, новым хозяином Антиохии, который возглавлял нападающих. Предводитель франков обещал пощадить жителей, если они прекратят борьбу и оставят некоторые здания. Поверив в отчаянии его словам, семьи собрались в домах и подвалах города и провели всю ночь в страхе и ожидании.

Франки пришли на заре. Началась бойня. «Они убивали людей три дня, погубив больше ста тысяч и захватив много пленников». Цифры Ибн аль-Асира очевидно фантастичны, поскольку население города накануне его падения было, по-видимому, меньше десяти тысяч. Но ужас состоял не столько в числе жертв, сколько в невообразимой судьбе, ожидавшей людей.

«В Маарре наши воины варили взрослых язычников в котлах, детей они насаживали на вертела и поедали, как жаркое». Жители городов и селений вокруг Маарры никогда не читали это признание франкского хрониста Радульфа Каенского, но они никогда не могли забыть то, что они видели и слышали. Память о зверствах, сохранённая и переданная местными поэтами и устной традицией, создала неизгладимый образ франков. Хронист Усама Ибн Мункыз, родившийся в соседнем городе Шайзаре за три года до этих событий, впоследствии писал:



«Все, кто хорошо знали франков, воспринимали их как чудовищ, превосходящих людей в смелости и боевом пылу и более ни в чём, точно так же, как это имеет место в отношении животных».



Эта недобрая оценка точно отражает впечатление, произведённое фраками по их прибытии в Сирию; они возбуждали смесь страха и презрения, вполне понятную той части арабской нации, которая, будучи намного выше по культуре, успела полностью утратить боевой дух. Турки никогда не забывали о каннибализме западных пришельцев. Во всей турецкой эпической литературе франки неизменно изображаются как антропофаги.

Являлось ли это мнение о франках несправедливым? Может быть западные пришельцы поедали жителей города-мученника просто чтобы выжить самим? Их предводители так и писали в официальном послании папе на следующий год: «Ужасный голод мучил армию в Маарре и привёл её к жестокой необходимости питаться телами сарацин». Но это объяснение кажется неубедительным, поскольку жители Мааррской области были в ту зиму свидетелями поведения, которое нельзя было отнести исключительно на счёт голода. Они видели, например, фанатичных франков, тафуров, бродивших по окрестностям и открыто провозглашавших, что они пришли, чтобы есть плоть сарацин, и собиравшихся вокруг ночных костров для поедания добычи. Неужели они были каннибалами не только из необходимости? Или не только из фанатизма? Всё это кажется невероятным, но свидетельства ошеломляют не только описанными фактами, но и нездоровой атмосферой, отражённой в этих описаниях. В этом плане особенно ужасающей выглядит одна фраза франкского хрониста Альберта Аве, принимавшего участие в захвате Маарры: «Наши солдаты не ограничивались поеданием мёртвых турок и сарацин; они ели и собак!»

Тяжкие муки родного города Абу-ль-Ала окончились только 13 января 1099 года, когда сотни франков с факелами в руках разошлись по улицам, поджигая все дома. Стены города к тому времени уже были разобраны до основания.

События в Маарре немало способствовали возникновению той пропасти между арабами и франками, которая разделила их на долгие века. Но в первый момент население было парализовано страхом и перестало сопротивляться — до тех пор, пока для этого не возникли новые побудительные мотивы. Когда захватчики возобновили своё продвижение на юг, оставив за собой только дымящиеся руины, сирийские эмиры поспешили выслать к ним своих эмиссаров с дарами, дабы уверить их в своих добрых намерениях и предложить им любое необходимое содействие. Первым, кто так поступил, был султан Ибн Мункыз, дядя хрониста Усамы, который правил в небольшом эмирате Шайзар. Франки вошли на его территорию вскоре после ухода из Маары. Во главе них находился Раймонд Сен-Жиль, один из командиров, наиболее часто упоминаемых в арабских хрониках. Эмир направил к нему посольство, и вскоре было заключено соглашение: султан не только обещал снабдить франков продовольствием, но также позволил им купить лошадей на базаре Шайзара и дал им провожатых, чтобы они беспрепятственно прошли оставшуюся часть Сирии.

Весь регион уже знал о продвижении франков: их маршрут был доподлинно известен. Разве не заявляли они открыто, что их конечной целью является Иерусалим, где они намеревались завладеть Гробом Господним? Все жившие вдоль пути к святому городу искали спасения от франкской напасти. Беднейшие прятались в окрестных лесах, подвергая себя опасности стать добычей хищников: львов, волков, медведей и гиен. Те же, кто имел средства, направлялись вглубь страны. Остальные находили убежище в ближайших крепостях, как это сделали крестьяне богатой равнины Букая в первую неделю января 1099 года, когда узнали, что отряды франков близко. Собрав свой скот и запасы оливкового масла и зерна, они направились в горную крепость Хисн-аль-Акрад, «Замок курдов», цитадель, которая находилась на почти неприступной вершине, с высоты которой можно было видеть всю равнину вплоть до Средиземного моря. Хотя крепость давно не использовалась, её стены были нетронуты, и крестьяне надеялись найти здесь убежище. Но франки, как обычно испытывая нехватку продовольствия, предприняли осаду. 28 января они стали взбираться по лестницам на стены Хисн-аль-Акрада. Думая, что всё погибло, крестьяне придумали хитрый ход. Они открыли ворота цитадели, позволив уйти части скота. Франки, забыв о сражении, бросились за животными. Хаос в их рядах был столь велик, что осмелевшие защитники сделали вылазку и напали на палатку Сен-Жиля, причём франкский предводитель, покинутый своими стражами, принявшими участие в дележе скота, едва избежал плена.

Крестьяне были очень горды своим подвигом. Но они знали, что нападавшие вернутся, чтобы отомстить. На следующий день, когда Сен-Жиль опять велел своим людям штурмовать стены, защитники не показывались. Осаждающие недоумевали, полагая, что крестьяне придумали новый трюк. И в самом деле, это был самый умный из ходов: осаждённые воспользовались темнотой ночи и бесшумно ускользнули. Именно на месте Хисн-аль-Акрада франки через сорок лет построили один из самых грозных своих замков. Его имя изменилось, но несильно: «Акрад» сперва превратился в «Крат», а затем в «Крак». Этот Крак Шевалье с его впечатляющим силуэтом и поныне господствует над равниной Букая.

В феврале 1099 года эта крепость стала на несколько дней главной штаб-квартирой франков. Здесь разворачивались удивительные сцены. Прибывали делегации из всех соседних городов и даже из некоторых селений, приводя мулов, гружёных золотом, тканями и провизией. Политическая раздробленность Сирии была столь законченной, что самая маленькая деревня выступала как независимый эмират. Каждый город знал, что при своей обороне и при контакте с захватчиками, он мог полагаться только на свои собственные силы. Ни один князь, ни один вельможа, ни один кади, не могли позволить себе даже небольшую попытку сопротивления, не подвергая опасности всех своих людей. Патриотические чувства были, таким образом, на время забыты, и местные властители с вымученными улыбками на устах приходили к франкам, чтобы представлять свои дары и платить дань. «Целуй каждую руку, которую не можешь сломать, — гласит поговорка, — и моли Бога, чтобы он её сломал».

Именно такая мудрость смирения определила поведение эмира Янаха ад-Даула, правителя города Хомса. Этот воин, знаменитый своей храбростью, был самым верным союзником атабега Карбуги всего семь месяцев назад. Действительно, Ибн аль-Асир отмечает, что Янах ад-Даул был последним из тех, кто бежал от Антиохии. Но время воинственного и религиозного пыла теперь миновало, и эмир был особо услужлив в отношении Сен-Жиля, предложив ему, помимо обычных презентов, большое число коней, ибо, как приторно объяснили послы из Хомса, Янах ад-Даул прослышал, что у рыцарей немного не хватает лошадей.

Из всех делегаций, что продефилировали через бесконечные немеблированные помещения Хисн-аль-Акрада, самая щедрая прибыла из Триполи. Выкладывая один за другим драгоценные камни, огранённые городскими ювелирами-евреями, послы Триполи приветствовали франков от имени самого уважаемого на побережье Сирии князя, кади Джалаль аль-Мулька. Он был из семьи Бану Аммар, которая сделала Триполи жемчужиной арабского Востока. Бану Аммары не относились к тем бесчисленным кланам, что захватывали себе владения исключительно силой оружия: это была династия учёных, её основатель был градоначальником, кади, титул который с тех пор сохранили для себя властители города.

Благодаря мудрости этих кади, к моменту продвижения франков, Триполи и его окрестности переживали период мира и процветания, которому завидовали все соседи. Гордостью граждан города был огромный Дар аль-Ильм, «Дом культуры», в котором находилась библиотека из ста тысяч томов, одно из крупнейших собраний той эпохи. Город был окружён оливковыми рощами и плантациями сахарного тростника, а во время сбора урожая запасалось множество различных фруктов. Городской порт был местом оживлённой деловой активности.

Именно это изобилие создало первые проблемы в отношениях города с иноземцами. В послании, направленном в Хисн-аль-Акрад, Джалаль аль-Мульк предложил Сен-Жилю откомандировать в Триполи делегацию для обсуждения условий альянса. Это была непростительная ошибка. Франкские эмиссары были настолько поражены при виде садов, дворца, порта и ювелирных рядов, что не выказали никакого интереса к предложениям кади. Они уже мечтали о богатой добыче, которую могли бы заполучить, захватив город. И вернувшись к своему шефу, они, очевидно, сделали всё возможное, чтобы возбудить его алчность. Джалаль аль-Мульк, наивно ожидавший от Сен-Жиля ответа на свои предложения, был крайне изумлён, узнав, что франки 14 февраля начали осаду Арки, второго по величине города княжества Триполи. Он не только был, естественно, разочарован, но ещё больше напуган, поскольку был убеждён, что эта операция захватчиков была лишь первым шагом к завоеванию его столицы. Как мог он не вспомнить о судьбе Антиохии? Джалаль аль-Мульк уже видел себя в роли несчастного Яги-Сияна, позорно преданного смерти и забвению. В Триполи запасали продовольствие в расчёте на долгую осаду. Жители с тревогой думали о том, сколько времени проведут пришельцы у Арки. Каждый прошедший день был подобен неожиданной отсрочке приговора.

Миновал февраль, затем март и апрель. В этот год, как и каждую весну, Триполи был наполнен благоуханием цветущих садов. Город казался особенно прекрасным ещё потому, что новости были обнадёживающими: франки всё ещё не могли взять Арку, и её защитники находили это не менее удивительным, чем осаждающие. Крепостные стены города были не прочнее стен других более крупных городов, которые франки умудрились захватить. Главная сила Арки состояла в убеждении её жителей, что если только в стенах образуется хотя бы одна брешь, все они будут перебиты как их братья в Мааре и Антиохии. Они стояли на страже день и ночь, отбивая атаки и предотвращая малейшее просачивание врага. Пришельцы, в конце концов, устали от всего этого. Шум их перебранок был слышен даже в осаждённом городе. 13 мая 1099 года они свернули лагерь и ушли прочь, повесив головы. После трёх месяцев изнурительной борьбы, упорство сопротивления было вознаграждено. Арка ликовала.

Франки вновь продолжили свой путь на юг. Они прошли мимо Триполи угрожающе неторопливо. Джалаль аль-Мульк, хорошо понимая их раздражение, поспешил направить им наилучшие пожелания для успешного продолжения пути. Он позаботился о том, чтобы сопроводить эти добрые пожелания провизией, золотом, лошадьми и проводниками, которые должны были вести франков по узкому прибрежному пути к Бейруту. К триполитанским шпионам присоединились многие христиане-марониты из горных местностей Ливана, которые подобно мусульманским эмирам, вызвались сотрудничать с западными воинами.

Отказавшись от новых нападений на владения Бану Аммаров, такие как Джубаил (древний Библос), пришельцы достигли Нахр-аль-Кальба, «Реки собаки». Переправившись через эту реку, они вступали в состояние войны с фатимидским халифатом Египта.

Правитель Каира, могучий и тучный визирь Аль-Афдал Шахиншах, не скрывал своего удовлетворения, когда в апреле 1097 года послы от Алексия Комнина сообщили ему, что в Константинополь прибыл крупный контингент франкских рыцарей, который собирался начать наступление в Малой Азии. Аль-Афдал, «Наилучший», 35-летний бывший раб, являвшийся единоличным владыкой семимиллионного египетского народа, направил императору свои наилучшие пожелания успеха и попросил держать его как друга в курсе относительно хода экспедиции.



«Говорят, что когда правители Египта увидели наступление сельджукской империи, они перепугались и попросили франков двинуться в Сирию, чтобы создать область между ними и мусульманами. Один Бог знает правду».



Ибн аль-Асир в своём единственном объяснении причин франкского вторжения много говорит о глубоких противоречиях в исламском мире между суннитами, подвластными Багдадскому халифату, и шиитами, признававшими только халифат Фатимидов со столицей в Каире. Этот раскол, начавшийся с конфликта в семье Пророка в седьмом столетии, всегда был источником ожесточённых столкновений между мусульманами. Даже государственные мужи, подобные Саладину, считали борьбу с шиитами, по крайней мере, столь же важной, как войну против франков. «Еретиков» постоянно обвиняли во всех бедах ислама, и неудивительно, что франкское нашествие также объяснялось их интригами. И хотя мнимое обращение Фатимидов к франкам является чистой фантазией, восторг каирских правителей по поводу прибытия франков был несомненным фактом. Визирь Аль-Афдал тепло поздравил басилевса по случаю взятия Никеи, а за три месяца до того, как пришельцы захватили Антиохию, египетская делегация, привезшая дары, посетила лагерь франков, чтобы пожелать им скорой победы и продолжить союзничество. Правитель Каира, солдат с армянскими корнями, не симпатизировал туркам, и эти его личные чувства соответствовали интересам Египта. Начиная с середины века, продвижение сельджуков привело к территориальным потерям как для халифата Фатимидов, так и для Византийской империи. В то время как Рум утратил контроль над Антиохией и Малой Азией, египтяне потеряли Дамаск и Иерусалим, которые принадлежали им целое столетие. Между Аль-Афдалом и Алексием, между Каиром и Константинополем, завязалась крепкая дружба. Происходили регулярные консультации и обмен информацией, разрабатывались совместные проекты. Незадолго до прибытия франков, Алексий и Аль-Афдал с удовлетворением констатировали, что сельджукская империя погрязает во взаимных склоках. И в Малой Азии, и в Сирии образовалось множество соперничающих государств. Может быть пришло время взять реванш у турок? Смогут ли и Рум, и египтяне теперь вернуть потерянные владения? Аль-Афдал мечтал о совместной операции двух союзных держав, и, когда он узнал, что басилевс получил большое военное подкрепление из стран франков, он почувствовал, что месть не за горами.

Делегация, которую он послал к осаждавшим Антиохию, не вела речи о пакте ненападения. Это и так было очевидно, полагал визирь. Его предложения франкам предусматривали формальный раздел: северная Сирия — франкам, южная Сирия (имелись в виду Палестина, Дамаск и прибрежные города к северу до Бейрута) — ему. Аль-Афдал постарался представить своё предложение как можно скорее: до того, как франки будут уверены, что захватят Антиохию. Он был уверен, что они примут предложение с радостью.

Однако ответ был на удивление уклончивым. Они просили разъяснений и уточнения деталей, особенно в том, что касается будущего Иерусалима. Хотя они приняли египетских дипломатов дружески и даже предложили показать им отсечённые головы трёхсот турок, убитых у Антиохии, заключить соглашение они отказались. Аль-Афдал недоумевал. Разве его предложение не было реальным, даже щедрым? Неужели Рум и его союзники всерьёз намеревались взять Иерусалим, как подозревали его послы? Неужели Алексий лгал ему?

Правитель Каира ещё сомневался, какую ему следует избрать политику, когда в июне 1098 года он получил известие о падении Антиохии и через три недели после этого — новость о позорном поражении Карбуги.

Тогда визирь решил предпринять решительные действия, дабы преподнести сюрприз и друзьям, и врагам. «В июле, — сообщает Ибн аль-Каланиси, — было объявлено, что командующий Аль-Афдал покинул Египет во главе могучей армии и начал осаду Иерусалима, где правили эмиры Сокман и Ильгази, сыновья Артука. Он напал на город и соорудил мангонелы». Два турецких брата, правившие Иерусалимом, только что прибыли с севера, где участвовали в провалившейся экспедиции Карбуги. После сорокадневной осады город капитулировал. «Аль-Афдал милостиво обошёлся с обоими эмирами и отпустил их с миром и со всем их окружением».

В течение нескольких месяцев события как будто подтверждали правильность действий каирского правителя. Казалось, что франки перед лицом свершившегося факта отказались от дальнейшего продвижения. Поэты фатимидского двора изощрялись в сочинении хвалебных од о великом подвиге государственного деятеля, который вырвал Палестину их рук «еретиков»-суннитов. Но в январе 1099 года, когда франки возобновили свой решительный марш на юг, Аль-Афдал забеспокоился.

Он отправил в Константинополь доверенное лицо для консультации с Алексием, который ответил в знаменитом письме, содержавшем ошеломляющее признание: басилевс более не мог даже малейшим образом влиять на франков. Невероятно, но эти люди действовали на свой страх и риск, стремясь создать собственные государства и отказываясь вернуть Антиохию империи, невзирая на прежние клятвенные обещания. Они были полны решимости любым способом захватить Иерусалим. Папа призвал их на священную войну, чтобы овладеть Гробом Господним, и ничто не могло отвратить их от этой цели. Алексий также добавлял, что он снимает с себя ответственность за действия крестоносцев и будет строго поддерживать союз с Каиром.

Несмотря на это последнее заверение, Аль-Афдалу показалось, что он попал в западню. Будучи сам христианского происхождения, он допускал, что франки, чья вера была пылкой и наивной, могут быть полны решимости довести своё вооружённое паломничество до конца. И теперь он сожалел, что ввязался в палестинскую авантюру. Не лучше ли было позволить франкам и туркам драться за Иерусалим вместо того, чтобы с неоправданным риском становится поперёк пути у этих столь же отважных, как и фанатичных рыцарей?

Понимая, что ему потребуется несколько месяцев, чтобы собрать армию, способную противостоять франкам, он написал Алексию, умоляя его сделать всё возможное, чтобы замедлить наступление пришельцев. В апреле 1099 года во время осады Арки, басилевс направил франкам письмо, в котором он просил их отложить поход в Палестину, использовав в качестве предлога обещание, что он сам скоро присоединится к ним. Правитель Каира со своей стороны послал франкам новые предложения для соглашения. В добавление к разделу Сирии он теперь разъяснял свою политику в отношении святого города: должно строго уважаться право поклонения святыням, паломникам нужно дать возможность посещать все места, какие они пожелают, при условии, разумеется, что они будут безоружны и будут передвигаться небольшими группами. Ответ франков был уничтожающим: «Мы все идём на Иерусалим, в боевом строю, с поднятыми копьями».

Это было объявление войны. 19 мая 1099 года, подкрепив слово делом, пришельцы без остановки переправились через Нахр-аль-Кальб, северную границу домена Фатимидов. Река собаки была в значительной мере фиктивной границей. Единственное, что мог сделать Аль-Афдал, так это укрепить гарнизон в Иерусалиме, бросив на произвол судьбы египетские владения на побережье. Поэтому все прибрежные города без исключения поспешили прийти к соглашению с пришельцами.

Первым был Бейрут, в четырёх часах пути от Нахр-аль-Кальба. Его жители выслали к рыцарям делегацию, обещая обеспечить их золотом, продовольствием и проводниками, если только они пощадят урожай на окружающей город равнине. Бейрутцы прибавили к этому, что они готовы признать власть франков, если тем удастся овладеть Иерусалимом. Сайда, древний Сидон, отреагировала иначе. Её гарнизон осуществил несколько отважных вылазок против захватчиков, которые в отместку разорили окрестные сады и посёлки. Это был последний акт сопротивления. Портовые города Тир и Акра, хотя они могли легко защититься, последовали примеру Бейрута. В Палестине большинство городов и селений были оставлены жителями ещё до прихода франков. Захватчики ни разу не встретили серьёзное сопротивление, и утром 7 июня 1099 года жители Иерусалима увидели их вдали на холме, около мечети пророка Самуила. Они почти слышали их шаги. Перед полуднем франки уже расположились лагерем у стен города.

Генерал Ифтикар ад-Даула, «Гордость государства», который командовал египетским гарнизоном, хладнокровно наблюдал за франками сверху из Башни Давида. За несколько последних месяцев он сделал все необходимые приготовления, чтобы выдержать долгую осаду. Часть городской стены, повреждённой во время похода Аль-Афдала на турок прошлым летом, была восстановлена. Были собраны огромные запасы продовольствия, дабы избежать всякой нехватки в ожидании визиря, который обещал прибыть в конце июля и снять осаду. Генерал также благоразумно последовал примеру Яги-Сияна и выдворил из города христиан, которые могли бы сотрудничать с франкскими единоверцами. В последние дни он велел отравить источники и колодцы в окрестностях города, чтобы не дать врагу воспользоваться ими. Нелегкой должна была стать жизнь осаждающих город под июньским небом в этой гористой и засушливой местности, с разбросанными то тут, то там редкими оливковыми деревьями.

Ифтикар полагал таким образом, что сражение будет происходить в самых выгодных условиях. Он надеялся, что сдержит натиск врага со своей арабской конницей и с суданскими лучниками, прочно засевшими за мощными укреплениями, которые поднимались на холмы и спускались на равнину. Правду сказать, западные рыцари были знамениты своей храбростью, но их поведение у стен Иерусалима стало неожиданностью для опытного командира. Ифтикар думал, что сразу по прибытии они начнут сооружать передвижные башни и другие осадные орудия, копать траншеи, чтобы защитить себя от вылазок городского гарнизона. Однако они, далёкие от мысли заниматься всем этим, начали с организации шествий вокруг стен, которые возглавлялись поющими молитвы священниками с обнажёнными головами; потом они стали как сумасшедшие бросаться на стены без всяких лестниц. Аль-Афдал говорил генералу, что франки хотят овладеть городом из религиозных побуждений, и, тем не менее, столь слепой фанатизм изумил его. Он сам был глубоковерующим мусульманином, но, сражаясь в Палестине, он защищал интересы Египта и, что там скрывать, делал свою воинскую карьеру.

Он знал, что этот город был не таким, как другие. Ифтикар называл его общепринятым именем Илия, но алимы (мусульманские теологи) называли его Аль-Кудс Байт аль-Макдис или Байт аль-Мукаддос, «Место святости». Они считали его третьим городом ислама после Мекки и Медины, ибо здесь чудесной ночью Бог привёл Пророка на встречу с Моисеем и Иисусом, сыном Марии. С тех пор каждый мусульманин рассматривал Аль-Кудс как символ целостности божественного предания. Многие верующие приходили на собрания в мечеть Аль-Акса, под её огромный сверкающий купол, возвышавшийся над низкими и плоскими домами города.

Но хотя небо, казалось, присутствовало на каждом углу этого города, сам Ифтикар стоял обеими ногами на земле. Он полагал, что военное дело везде одно и то же, каким бы не был город. Эти шествия поющих франков раздражали его, но не внушали тревоги. И только к концу второй недели ему стало не по себе, когда враги с энтузиазмом принялись строить две огромные деревянные башни. В конце июля они уже стояли и были готовы поднять на крепостные стены сотни воинов. Их угрожающие силуэты зловеще вздымались в центре неприятельского лагеря.

Ифтикар издал строжайший приказ: если любая из этих двух штуковин сделает малейшее поползновение к стенам, её должен захлестнуть ливень стрел. Если башня, тем не менее, сумеет приблизиться, нужно использовать греческий огонь (смесь нефти и серы), которая разливалась в кувшины, поджигалась и швырялась на нападающих с помощью катапульт. Разбрызгиваясь, эта жидкость вызывала пожары, которые было трудно потушить. Пользуясь этим грозным оружием, солдаты Ифтикара отбили один за другим несколько штурмов во второй неделе июля, хотя осаждающие, чтобы спастись от огня, обтянули свои передвижные башни свежеснятыми шкурами животных, вымоченными в уксусе. Между тем появились слухи, что вот-вот подойдёт Аль-Афдал. Атакующие, опасаясь, что окажутся в ловушке между защитниками и наступающей армией, удвоили свои усилия.



Одна из двух передвижных башен, построенных франками, находилась, как сообщает Ибн аль-Асир, со стороны Сиона, на юге, тогда как другая была установлена с севера. Мусульмане сумели сжечь первую башню, убив всех внутри неё. Но едва они закончили её разрушение, как прибыл гонец, звавший на помощь, ибо враг проник в город с противоположной стороны. Действительно, Иерусалим был захвачен с севера в пятницу утром за семь дней до конца месяца Шабан в 492 году мусульманского календаря.



В этот ужасный день июля 1099 года Ифтикар находился в Башне Давида, восьмиугольной цитадели, фундамент которой был спаян свинцом. Это был самый прочный пункт в системе оборонительных сооружений. Генерал мог продержаться ещё несколько дней, но он понимал, что сражение проиграно. Еврейский квартал был наводнён вражескими воинами, улицы усеяны телами, и бой шёл уже около главной мечети. Он и его люди скоро будут полностью окружены. Однако он продолжал сражаться. Что ещё было ему делать? К полудню схватка в центре города практически завершилась. Белое знамя Фатимидов теперь развевалось только над Башней Давида.

Неожиданно натиск франков прекратился, и показался парламентёр. Он принёс предложение Сен-Жиля, который был готов выпустить египетского генерала и его людей из города живыми, если они сдадут ему башню. Ифтикар медлил. Франки уже не раз нарушали свои обязательства, и не было никаких причин полагать, что Сен-Жилю можно доверять. С другой стороны, именно об этом светловолосом пятидесятилетнем человеке говорили, что его все уважают и что на его слово можно положиться. Ифтикар еще до появления посланника был уверен, что Сен-Жиль будет в конце концов вынужден начать переговоры с защитниками, поскольку его деревянная башня была разрушена, и все атаки отбиты. Он должен был терять время на стенах с самого утра, пока его коллеги, другие франкские командиры, уже вовсю грабили город и спорили, кому какой дом достанется. Тщательно взвесив все «за» и «против», Ифтикар наконец объявил, что он готов сдаться при условии, что Сен-Жиль поклянётся своей честью гарантировать безопасность ему и его людям.

«Франки сдержали своё слово, — добросовестно отмечает Ибн аль-Асир, — и отпустили их ночью в портовый город Аскалон, где они и остановились». Потом он добавляет: «Население святого города было предано мечу, и франки целую неделю убивали мусульман. В одной только мечети Аль-Акса они убили больше семидесяти тысяч людей». Ибн аль-Каланиси, который никогда не сообщал о цифрах, которые не мог проверить, говорит только: «Много людей было убито. Евреи собрались в своей синагоге, и франки сожгли их живьём. Они также разрушили святыни и могилу Авраама, мир его праху!»

Среди памятников, разорённых пришельцами, была мечеть Омара, воздвигнутая в честь второго приемника Пророка, Калифа Омара Ибн аль-Хаттаба, который забрал Иерусалим у Рума в ферврале 638 года. Арабы впоследствии будут часто ссылаться на это событие, чтобы подчеркнуть разницу в поведении между ними и франками. «Омар въехал в Иерусалим на своём знаменитом белом верблюде, и греческий патриарх святого города вышел ему навстречу. Калиф сначала заверил его, что жизнь и имущество обитателей города будут сохранены, и затем попросил патриарха показать ему христианские святыни. Когда они были в церкви Кияма, у Гроба Господня, настало время мусульманской молитвы, и Омар спросил у своего проводника разрешения развернуть молитвенный коврик. Патриарх предложил Омару сделать это там, где он стоял, но калиф ответил: «Если я это сделаю, мусульмане захотят присвоить это место, сказав: Омар молился здесь». И потом он вышел со своим молитвенным ковриком и преклонил колени снаружи. Он был прав, ибо на этом самом месте была построена мечеть, которая носила его имя. Увы, у франкских предводителей отсутствовало благородство Омара. Они отметили свой триумф неописуемой оргией смерти и затем жестоко разорили город, который должны были почитать.

Они не щадили даже своих единоверцев. Первым делом изгнали из церкви Гроба Господня всех священников восточных церквей: греков, грузин, армян, коптов и сирийцев, которые всегда совершали богослужение вместе в соответствии с древней традицией, которую уважали все прежние завоеватели. Ошеломлённые такой степенью фанатизма, представители восточных христианских церквей решили оказать сопротивление. Они отказались сообщить захватчикам, где они спрятали Истинный Крест, на котором умер Христос. В головах этих людей религиозная преданность святым реликвиям сочеталась с патриотической гордостью. В самом деле, разве они не были соотечественниками Назаретянина? Но на пришельцев это не подействовало. Они арестовали священников, которым было доверено сбережение Креста и пытали их до тех пор, пока те не выдали тайну. Так франки отняли у христиан святой город, где находилась их главная реликвия.

Пока западные пришельцы добивали последних уцелевших жителей и прибирали к рукам богатства Иерусалима, армия, мобилизованная Аль-Афдалом, медленно двигалась через Синай. Она достигла Палестины через двадцать дней после трагедии. Визирь, который командовал лично, не решился сразу идти к святому городу. Хотя у него было около тридцати тысяч воинов, он не считал своё положение выгодным, поскольку у него не было всего необходимого для осады, и он был напуган решимостью, проявленной франкскими рыцарями. Поэтому он решил расположиться со своими отрядами в окрестностях Аскалона и отправить в Иерусалим посольство, чтобы выяснить намерения врага. Когда они достигли захваченного города, египетских эмиссаров привели к длинноволосому рыцарю с белой бородой, большому человеку, который был представлен им как Готфред Бульонский, новый правитель Иерусалима. Ему они и вручили послание визиря, в котором он обвинял франков в злоупотреблении его добрым к ним отношением и предлагал им начать переговоры, если они пообещают уйти из Палестины. Пришельцы вместо ответа собрались и без промедления направились к Аскалону.

Их продвижение было столь быстрым, что они достигли мусульманского лагеря раньше, чем наблюдатели сообщили об их появлении. При первой же схватке «египетская армия отступила и побежала в гавань Аскалона, — сообщает Ибн аль-Каланиси. — Аль-Афдал также бежал. Франкские сабли одержали победу над мусульманами. Пешие солдаты, ополченцы и городские жители подверглись избиению. Около десяти тысяч душ погибло, лагерь был разграблен».

По-видимому через несколько дней после египетского разгрома группа беженцев, возглавляемая Абу Саадом аль-Харави, достигла Багдада. Кади Дамаска ещё не знал, что франки только что одержали новую победу, но знал, что пришельцы стали хозяевами Иерусалима, Антиохии и Эдессы, что они разбили Кылыч-Арслана и Данишменда, что они пересекли всю Сирию с севера на юг, убивая и грабя безмерно и безнаказанно. Он чувствовал, что его народ и его вера поруганы и унижены, и он собирался кричать об этом так громко, чтобы мусульмане, наконец, проснулись. Он был намерен вытрясти из своих братьев по вере их самонадеянность, побудить их к действию, шокировать их воображение.

В пятницу 19 августа 1099 года он привёл своих спутников в большую мечеть Багдада. В полдень, когда верующие собирались на молитву со всего города, он намеренно стал есть, хотя был Рамадан, месяц обязательного поста. Через несколько секунд вокруг него собралась возмущённая толпа, и солдаты приблизились, чтобы арестовать его. Но тут аль-Харави поднялся и спросил тех, что собрались вокруг, почему они так разгневаны нарушением поста, тогда как убийство тысяч мусульман и разрушение мусульманских святынь оставляет их совершенно равнодушными. Утихомирив таким образом толпу, он перешёл к подробному описанию злосчастий, которые обрушились на Сирию, или Билад-аш-Шам, и особенно тех бед, которые постигли Иерусалим. «Беженцы плакали и вызывали слёзы у других», — пишет Ибн аль-Асир.

Покинув улицу, аль-Харави продолжил скандал во дворце. «Я вижу, что защитники веры ослабели!» — выкрикивал он в диване главы правоверных, молодого 22-летнего калифа Мустазхира Билляха. Светлоликий, с короткой бородой и круглым лицом, он был жизнерадостным и беззаботным сувереном. Взрывы его гнева были непродолжительны, его угрозы редко осуществлялись. В эпоху, когда жестокость казалась первым атрибутом лидеров, этот молодой арабский калиф похвалялся тем, что никогда никого не обидел. «Он чувствовал искреннюю радость, когда ему говорили, что народ доволен» — откровенно замечал Ибн аль-Асир. Чувствительный, утончённый и склонный к компромиссам, аль-Мустазхир обожал искусство. Он особенно интересовался архитектурой и лично следил за сооружением стены, окружавшей его резиденцию Гарем, расположенную на востоке Багдада. В часы своего бесконечного досуга он сочинял любовные стихи: «Когда я протягиваю руку, чтобы попрощаться с любимой, пламя моей страсти плавит лёд».

К несчастью для своих подданных «этот добрый человек, которому был чужд любой акт тирании», как писал о нём аль-Каланиси, не имел никакой реальной власти, хотя и был постоянно окружён сложным церемониальным почитанием, и хронисты упоминали его имя уважительно. Беженцы из Иерусалима, возложившие на него свои упования, видимо забыли, что его власть простиралась не дальше стен его дворца, и что в любом случае политика была ему скучна.

Тем не менее, он был наследником славной истории. С 632 до 833 года, на протяжении двух веков после смерти Пророка, его преемники, калифы, были духовными и светскими лидерами огромной империи, простиравшейся от реки Инд на востоке до Пиреней на западе и даже достававшей порой до долин Роны и Луары. Династия Аббасидов, к которой принадлежал аль-Музтазхир, сделала Багдад городом Тысячи и одной ночи. В начале IX столетия, во время правления его предка Гарун аль-Рашида, калифат был самым сильным и самым богатым государством мира, его столица была центром самой развитой цивилизации на планете. В ней были тысячи врачей, огромное число бесплатных больниц, регулярная почтовая служба, несколько банков (некоторые из которых имели филиалы за границей вплоть до Китая), отличную систему водоснабжения, совершенную канализацию и бумажную фабрику. Действительно, как раз в Сирии западные пришельцы, которые до прихода на Восток использовали только пергамент, научились искусству изготовления бумаги из соломы.

Но в то кровавое лето 1099 года, когда аль-Харави пришёл, чтобы рассказать в диване аль-Музтазхира о падении Иерусалима, этот золотой век был давно позади. Гарун аль-Рашид умер в 809 году. Через четверть века его преемники утратили всякую реальную власть. Багдад был разрушен, а империя распалась. Остался только миф об эре единства, величия и процветания, навсегда оставшийся в мечтах арабов. Хотя Аббасиды продолжали оставаться на вершине власти ещё четыре века, фактически они больше не правили. Они были всего лишь заложниками в руках их турецких или персидских солдат, которые могли менять суверенов по своему хотению, часто прибегая, по ходу дела, к убийствам. Чтобы избежать этой участи, большинство калифов отказывалось от политической активности. Заточённые в свои гаремы, они предавались исключительно наслаждениям жизни, становились поэтами или музыкантами и коллекционировали грациозно-благоухающих рабынь.

Глава правоверных, воплощавший собой арабскую славу, стал теперь живым символом её упадка. Аль-Музтазхир, от которого беженцы Иерусалима ожидали чуда, был типичным примером этой породы ленивых калифов. Даже если бы он и захотел, он не смог бы прийти на помощь святому городу, ибо его личная гвардия состояла из нескольких сотен евнухов, чёрных и белых. Нельзя сказать, что в Багдаде не хватало солдат. Тысячи их бесцельно слонялись по улицам, часто пьяные. Чтобы защитить себя от непрекращающегося мародёрства, жители были вынуждены каждую ночь блокировать доступ в жилые кварталы, сооружая громоздкие баррикады из дерева и железа.

Разумеется, эта чума в мундирах, чей систематический грабёж приводил рынки в упадок, не подчинялась приказам аль-Музтазхира. Ведь Багдад, как и все другие города мусульманской Азии, попал под власть сельджукских турок ещё сорок лет назад. Правитель столицы Аббасидов, молодой султан Баркиярук, двоюродный брат Кылыч-Арслана, был теоретически сюзереном всех князей этого региона. Но на самом деле, каждая провинция сельджукской империи была практически независима, и все члены правящей семьи были поглощены своими династическими разборками.

В сентябре 1099 года аль-Харави покинул столицу Аббасидов, так и не сумев увидать Баркиярука, поскольку султан пребывал в северной Персии, проводя кампанию против своего брата Мохаммеда. Война оборачивалась не в пользу Баркиярука, и в середине октября Мохаммед сам занял Багдад. Но это не положило конец абсурдному конфликту. На глазах изумлённых арабов, которые уже отказывались что-либо понимать, борьба принимала прямо-таки пародийный характер. В январе 1100 года Мохаммед поспешно бежал из Багдада, и Баркиярук с триумфом вступил в столицу. Но ненадолго, ибо весной он вновь потерпел поражение и только после годичного отсутствия вернулся в апреле 1101 года со значительными силами и сокрушил своего брата. Вновь его имя было произнесено во время пятничной молитвы в столичной мечети, но в сентябре ситуация снова изменилась на противоположную. Разбитый коалицией двух своих братьев, Баркиярук, казалось, навсегда выбыл из борьбы. Но не тут то было. Несмотря на поражение, он упрямо вернулся в Багдад и завладел им на несколько дней, будучи вновь изгнан в октябре. Но и это отсутствие было кратким: достигнутое в декабре соглашение вернуло город под его власть. Контроль над Багдадом переходил из рук в руки восемь раз за три года: в среднем новый правитель появлялся у города каждые сто дней. И это в то время, когда западные пришельцы укрепляли свою власть на захваченных территориях.

«Султаны не договорились друг с другом, — писал аль-Асир в своём сочинении, являющим собой образец выдержанности, — и именно поэтому франки сумели захватить страну».



Примечания автора:



Сообщения, касающиеся актов каннибализма, совершённых отрядами франков в Мааре в 1098 году, многочисленные и согласующиеся друг с другом, встречаются во франкских хрониках той эпохи. Вплоть до XIX века их детальное изложение можно было обнаружить у европейских историков. Например, в «L\'Histoire des croisades» Мишо, опубликованной в 1817–1822 годах (tome I, pages 357 и 577), и «Bibliographie des croisades» (pages 48, 76, 183, 248). В XX веке, однако, эти сообщения — по соображениям цивилизаторской миссии — в основном замалчивались. Груссе в трёх томах своей «Histoire» о них даже не упоминает; Рансиман довольствуется намёком: «царил голод…, каннибализм казался единственным выходом» (tome I, p. 261).

О тафурах см. J. Prawer: Histoire du royaume franc de Jérusalem. C.N.R.S., Paris, 1975 (tome I, p. 216).

Относительно Усамы Ибн Мункыза см. главу 7.

О происхождении названия Крак Шевалье см. Paul Deschamps: La Toponomastique en Terre sainte au temps des croisades, in Recueil de travaux… Geuthner, Paris, 1955.

Франки нашли письмо басилевса в шатре аль-Афдала после битвы у Аскалона в августе 1099 года.



Часть вторая. Оккупация (1100–1128).



Всякий раз, когда франки овладевали одной крепостью,

они нападали на другую. Их власть продолжала возрастать,

пока они не захватили всю Сирию и не изгнали мусульман из этой страны.



Факр аль-Мульк Ибн-Аммар, правитель Триполи.

Глава четвёртая. Две тысячи дней Триполи

После стольких, следующих друг за другом поражений и стольких разочарований, три неожиданные новости, достигшие Дамаска летом 1100 года, породили немало надежд. Об этом говорили не только среди поборников ислама в окружении кади аль-Харави, но и на рынках, под аркадами деловых рядов, где продавцы шёлка, золотой парчи, камчатного белья и драгоценной утвари, сидя в тени виноградных лоз, передавали от лавки к лавке через головы проходящих благоприятные известия.

В начале июля — первый, вскоре подтвердившийся слух: старый Сен-Жиль, который никогда не скрывал своих намерений относительно Триполи, Хомса и всей центральной Сирии, неожиданно отплыл в Константинополь вследствие конфликта с другими вождями франков. Говорили по секрету, что он уже не вернётся.

В конце июля пришла вторая, ещё более важная новость, распространившаяся за несколько минут от мечети к мечети, от улицы к улице. «Во время осады города Акры Годфруа, властитель Иерусалима, был поражён стрелой, которая убила его», — сообщает Ибн аль-Каланиси. Поговаривали также об отправленных фруктах, которыми некий благородный палестинец угостил франкского вожака. Некоторые полагали, что смерть была естественной, ввиду эпидемии. Но публике больше нравилась версия дамасского хрониста: Годфруа погиб от рук защитников Акры. Не свидетельствовала ли эта победа, пришедшая через год после падения Иерусалима, что ветер начал дуть в другую сторону?

Это впечатление ещё больше усилилось, когда несколькими днями позже стало известно, что Боэмонд, самый грозный из франков, только что угодил в плен. Победил же его Данишменд Мудрый. Как и три года назад, во время сражения за Никею, турецкий вождь осадил армянский город Мелетию. «Узнав об этом, — пишет Ибн аль-Каланиси, — Боэмонд, царь франков и владыка Антиохии, собрал своих людей и выступил против армии мусульман». Это было рискованное предприятие, поскольку чтобы достичь осажденного города, командиру франков нужно было неделю ехать верхом через горную местность, находившуюся прочно в руках турок. Осведомлённый о его приближении, Данишменд устроил засаду. Боэмонд и пятьсот сопровождавших его рыцарей наткнулись на плотину стрел, которые обрушились на них в узком проходе, где они не могли развернуться. «Бог дал победу мусульманам, которые убили большое число франков. Боэмонд и несколько его спутников попали в плен». Закованных в цепи, их увезли в Никсар, на север Анатолии.

Последовательное устранение Сен-Жиля, Годфруа и Боэмонда, трёх главных участников франкского вторжения, казалось прямо-таки знаком свыше. Те, кто были устрашены кажущейся непобедимостью воинов Запада, воспряли духом. Не пора ли нанести им решающий удар? По крайней мере один человек желал этого страстно. Это был Дукак.

Кто мог отрицать, что молодой князь Дамаска являлся ревностным защитником ислама? Разве он не доказал в полной мере во время битвы у Антиохии, что он готов покинуть своих для служения общим интересам? Правда, этот представитель рода сельджуков лишь весной 1100 года вдруг открыл для себя необходимость войны с неверными. Один из его вассалов, вождь бедуинов на плато Голан, жаловался на неоднократные набеги франков из Иерусалима, отбиравших его урожай и похищавших его стада. Дукак решил утихомирить их. В один из майских дней, когда Годфруа и его правая рука, племянник Боэмонда Танкред, возвращались со своими людьми после особо удачного набега, их атаковала армия Дамаска. Отягощённые добычей, франки оказались не в состоянии вступить в бой. Они предпочли удрать, оставив множество убитых. Сам Танкред спасся чудом.

Чтобы отомстить, он организовал карательный рейд прямо в окрестности сирийской метрополии. Фруктовые сады были опустошены, деревни разграблены и сожжены. Застигнутый врасплох масштабом и скоростью ответного удара, Дукак не осмелился оказать сопротивление. С присущей ему непоследовательностью он уже горько сожалел о своей операции у Голана и дошёл до того, что предложил Танкреду заплатить ему крупную сумму, если тот согласится уйти. Разумеется, предложение только укрепило решимость франкского предводителя. Рассудив, вполне логично, что князю деваться некуда, он послал к нему делегацию из шести человек с требованием обратиться в христианство или сдать Дамаск. Это было уже слишком. Потомок сельджуков, возмущённый такой наглостью, приказал арестовать эмиссаров и, заикаясь от негодования, велел им, в свою очередь, принять ислам. Один из них согласился. Пятерым оставшимся немедленно отрубили головы.

Как только это стало известно, Годфруа присоединился к Танкреду и со всеми людьми, которые были в их распоряжении, они на протяжении десяти дней осуществляли операцию по систематическому разрушению окрестностей сирийской столицы. Богатая долина Гута, которая «окружала Дамаск наподобие лунного ореола», — по выражению Ибн Джубаира, представляла теперь печальное зрелище. Дукак не двигался. Закрывшись в своём дворце в Дамаске, он ждал, пока пройдёт ураган. Тем паче, что его голанский вассал отверг его сюзеренитет и стал отныне платить ежегодную дань властителю Иерусалима. Что ещё хуже: население сирийской метрополии стало обвинять своих правителей в неспособности защитить их. Люди ругали турецких солдат, которые как павлины разгуливали на рынках, но исчезали без следа, когда враги оказывались у ворот города. Дукак был одержим навязчивой идеей мщения, и как можно более скорого, что позволило бы ему реабилитироваться в глазах собственных подданных. Легко представить, какую великую радость доставило сельджукскому князю в этих условиях, после полного трехмесячного бездействия, известие о гибели Годфруа. Случившееся же вдобавок чуть позже пленение Боэмонда вдохновило Дукака на подвиг.

Случай представился в октябре. «Поскольку Годфруа был убит, — повествует Ибн аль-Каланиси, — его брат, граф Бодуэн, правитель Эдессы, отправился в Иерусалим с пятью сотнями рыцарей и пехотинцев. Узнав о его движении, Дукак собрал свои отряды и выступил ему навстречу. Он встретил его на побережье около Бейрута». Бодуэн, очевидно, намеревался воспреемствовать Годфруа. Это был рыцарь известный своей жестокостью и отсутствием всяких моральных ограничений, как показало убийство его «приёмных родителей» в Эдессе, но это был также смелый и храбрый воин, присутствие которого в Иерусалиме представляло бы постоянную угрозу для Дамаска и для всей мусульманской Сирии. Его гибель или пленение фактически обезглавило бы в этот критический момент армию вторжения и привело бы к пересмотру вопроса о пребывании франков на Востоке. И если время для нападения было выбрано удачное, не менее подходящим являлось и место атаки.

Двигаясь с севера вдоль средиземноморского побережья, Бодуэн должен был достичь Бейрута к 24 октября. Перед этим ему предстояло пересечь Нахр-аль-Кальб, старую границу империи Фатимидов. Около устья «Собачьей реки» дорога суживалась, огибая крутой берег и отвесные скалы вдоль него. Это место было идеальным для засады. Именно здесь Дукак и решил дожидаться франков, спрятав своих людей в пещерах и на лесистых склонах. Разведчики регулярно сообщали ему о продвижении врагов.

Со времён далёкой древности река Нахр-аль-Кальб была местом, где запечатлевались маниакальные устремления завоевателей. Если кому-то из них удавалось здесь пройти, он был так горд этим, что обязательно оставлял на прибрежных скалах рассказ о своём великом деянии. В эпоху Дукака можно было уже любоваться множеством таких свидетельств, от иероглифов фараона Рамзеса II и клинописи вавилонского Навуходоносора до латинских похвал, которые адресовал своим храбрым галльским легионерам Септим Север, римский император сирийского происхождения. Но этой когорте завоевателей противостояла другая более многочисленная группа воителей, мечты которых разбились об эти скалы и не оставили на них никаких следов. Правитель Дамаска нисколько не сомневался, что «окаянный Бодуэн» скоро присоединится к этой последней группе побеждённых. Он не только отомстит за причинённое ему бесчестие, но и вновь займёт главное место среди сирийских князей и снова будет пользоваться властью, которую подорвало внезапное появление франков.

Одним из тех, кто пронюхал об этом плане, был новый правитель Триполи, кади Факр аль-Мульк, который за год до этого сменил своего брата Джалаля аль-Мулька. Поскольку властитель Дамаска зарился на Триполи перед приходом франков, у кади имелись причины опасаться поражения Бодуэна, ибо Дукак в этом случае выступил бы в качестве поборника ислама и освободителя сирийской земли, главенство которого нужно было бы признавать и капризам которого пришлось бы подчиняться.

Чтобы избежать этого, Факр аль-Мульк не брезговал ничем. Когда он узнал, что Бодуэн приближается к Триполи по дороге Бейрут — Иерусалим, он послал ему вино, мёд, хлеб и прочую снедь, а также богатые подарки из золота и серебра и посла, настоявшего на разговоре с глазу на глаз. Во время этой беседы он уведомил Бодуэна о ловушке, приготовленной Дукаком, сообщил ему детали, касающиеся расположения дамасских отрядов и завалил советами относительно наилучшей тактики. Поблагодарив кади за сотрудничество, столь же ценное, как и нежданное, предводитель франков продолжил свой путь к Нахр-аль-Кальбу. Ничего не подозревавший Дукак тем временем готовился обрушиться на франков, как только те вступят на узкую прибрежную полосу, которую его лучники держали под прицелом. Франки действительно заявились со стороны поселения Джунах и двигались, демонстрируя совершенную беззаботность. Ещё несколько шагов и они будут в западне. Но они неожиданно остановились, а потом стали медленно отходить. Ещё ничего страшного не произошло, но, увидев, что враг не поддался на его уловку, Дукак потерял всякую почву под ногами. Уступая наседавшим на него эмирам, он, наконец, дал приказ лучникам выпустить несколько залпов стрел, однако не осмелился бросить на франков свою конницу. Когда опустилась ночь, моральный дух мусульманских отрядов упал окончательно. Арабы и турки обвиняли друг друга в трусости. Произошло несколько потасовок. На следующее утро после короткой стычки дамасское войско ретировалось в горы Ливана, тогда как франки спокойно продолжили свой путь в Палестину.

Кади Триполи предпочёл спасти Бодуэна, полагая, что главная опасность для его города исходит от Дукака, который сам поступил точно также с Карбугой два года назад. И кади, и Дукаку в решающий момент присутствие франков казалось меньшим злом. Но зло растёт быстро. Через три недели после неудачной засады у Нахр-аль-Кальба Бодуэн провозгласил себя королём Иерусалима и предпринял организационно-завоевательные действия для укрепления власти захватчиков. Пытаясь, столетием позже, понять, что заставило франков прийти на Восток, Ибн аль-Асир приписывает инициативу этого движения королю Бодуэну, «аль-Бардавилу», которого он считал в некотором роде правителем Запада. В какой-то мере это соответствовало действительности, ибо, хотя этот шевалье был лишь одним из многочисленных руководителей вторжения, мосульский историк имел основания характеризовать его как главного деятеля периода оккупации. По сравнению с неизлечимой раздробленностью арабского мира франкские государства, ввиду решительности, боевых качеств и относительной солидарности, проявили себя как настоящие региональные державы.

Мусульмане располагали, однако, одним важным козырем, который давала им крайняя численная слабость их врагов. Сразу после падения Иерусалима большинство франков возвратилось на родину. Бодуэн при вступлении на трон мог рассчитывать только на несколько сотен рыцарей. Но эта слабость исчезла, когда весной 1101 года стало известно, что в Константинополе собрались новые франкские ополчения, гораздо более многочисленные, чем прежде.

Первыми, конечно, забили тревогу Кылыч-Арслан и Данишменд, которые ещё помнили последний поход франков в Малую Азию. Они, не мешкая, решили объединиться и попробовать преградить путь новому вторжению. Турки более не осмеливались идти в сторону Никеи или Дорилеи, находившихся отныне твёрдо во владении Рума. Они предпочли устроить новую западню намного дальше на юго-востоке Анатолии. Кылыч-Арслан, который прибавил и в возрасте, и в опыте, велел отравить все источники воды вдоль пути, которым шла предшествующая экспедиция.

В мае 1101 года султан узнал, что около ста тысяч людей переправились через Босфор под началом Сен-Жиля, в течение года находившегося в Византии. Кылыч-Арслан собирался следовать за врагом по пятам, выбирая момент для нападения. Первым этапом на их пути должна была стать Никея. Но, как ни странно, разведчики, находившиеся около бывшей султанской столицы, не увидели никого. Ни с Мраморного моря, ни даже из Константинополя никаких известий о них не было. Кылыч-Арслан вышел на их след только в конце июня, когда они совершили внезапный набег на принадлежавший султану город Анкара, в центре Анатолии, на исключительно турецкой территории. Этого нападения турки никак не ожидали, и, прежде чем они прибыли на место, франки захватили город. Кылыч-Арслану показалось, что он вернулся на четыре года назад, к моменту падения Никеи. Но в этот раз времени для переживаний не было, ибо западные пришельцы теперь уже угрожали самым главным его владениям. Он решил устроить им ловушку, когда они выйдут из Анкары, чтобы направиться на юг. Но он снова допустил ошибку: захватчики, повернувшись спиной к Сирии, решительно двинулись на северо-восток в направлении Никсара, мощной крепости, в которой Данишменд держал Боэмонда. Так вот оно что! Франки хотят освободить правителя Антиохии!

Султан и его союзник только теперь поняли, куда идут чужеземцы, и, хотя этот маршрут казался им почти немыслимым, они решили устроить на нём засаду. Это место находилось у посёлка Марзифун. Пришельцы достигли его в первые дни августа, измотанные палящим солнцем. Это были несколько сотен рыцарей, едва передвигавших ноги и сгибавшихся под тяжестью раскалённых доспехов. За ними шло пёстрое сборище, состоявшее больше из женщин и детей, чем из настоящих воинов. Франки обратились в бегство при первой же атаке турецкой конницы. Это была не битва, а мясорубка, продолжавшаяся целый день. Под покровом ночи Сен-Жиль бежал вместе с ближайшими соратниками, бросив свою армию на произвол судьбы. На следующий день оставшиеся в живых франки были отправлены для продажи в рабство. Тысячи молодых пленниц заполнили гаремы Азии.

Едва закончилась бойня у Мерзифуна, как новые известия потревожили Кылыч-Арслана: очередное франкское ополчение уже шло через Малую Азию. На этот раз маршрут не был неожиданным. Воины креста двинулись на юг и только после многих дней пути поняли, что этот путь вёл их в западню. Когда султан со своей конницей прибыл в конце августа на северо-восток, франки, измученные жаждой, уже погибали. Они были истреблены, не оказав сопротивления.

Но это ещё не было концом. Третья франкская экспедиция последовала за второй по тому же пути с интервалом в одну неделю. Рыцари, пехотинцы, женщины и дети достигли, совершенно обезвоженные, города Гераклеи. Они уже видели сверкающую гладь реки и бросились к ней в беспорядке. Но как раз на берегу этого водного потока их и поджидал Кылыч-Арслан…

Франки уже никогда не смогли полностью оправиться после этого тройного избиения. С той жаждой экспансии, которая воодушевляла их в первые решающие годы, со столь большим начальным притоком людей, как военных, так и гражданских, они, конечно, успели колонизовать весь арабский Восток до того, как тот опомнился. Но затем именно нехватка людей стала причиной самого долговечного и самого впечатляющего франкского творения на земле арабов: речь идёт о строительстве крепостных замков. Ибо, чтобы компенсировать слабость их личного состава, они были вынуждены строить крепости, столь мощные, что горстка защитников могла оборонять их от множества осаждающих. Но франкам на протяжении долгих лет помогало в преодолении численной слабости ещё одно, ещё более грозное, чем их крепости, оружие: инерция арабского мира. Ничто так хорошо не иллюстрирует тогдашнее положение дел, как приводимое Ибн аль-Асиром описание удивительной битвы, развернувшейся около Триполи в начале апреля 1102 года.



Сен-Жиль, которого проклял бог, вернулся в Сирию после того, как был раздавлен Кылыч-Арсланом. В его распоряжении оставалось не более трёх сотен людей. И тогда Факр аль-Мульк, правитель Триполи, послал сказать королю Дукаку и властителю Хомса: «Настало время навсегда покончить с Сен-Жилем, пока у него так мало войска!» Дукак послал две тысячи людей, а правитель Хомса пришёл лично. Отряды из Триполи присоединились к ним перед воротами города, и они вместе дали бой Сен-Жилю. Тот бросил сто своих солдат против людей Триполи, сто — против воинов Дамаска, пятьдесят — против Хомса и ещё пятьдесят оставил при себе. Отряд из Хомса бежал при одном виде врага, за ними вскоре последовало войско Дамаска. Только триполитанцы оказали сопротивление. Увидев это, Сен-Жиль атаковал их с двумя сотнями других солдат, разбил их и убил семь тысяч.



Неужели три сотни франков победили несколько тысяч мусульман? И всё же рассказ арабского историка, видимо, соответствует действительности. Самое правдоподобное объяснение состоит в том, что Дукак решил отплатить кади Триполи за его поведение во время засады у Нахр-аль-Кальба. Предательство Факра аль-Мулька помешало устранению основателя Иерусалимского королевства; реванш князя Дамаска привёл к созданию четвёртого государства франков: графства Триполи.

Через шесть недель после этого унизительного поражения произошла новая демонстрация беспечности местных правителей, которые, несмотря на численное преобладание, оказались неспособными извлечь выгоду из ситуации, даже оказавшись победителями.

Упоминаемые события произошли в мае 1102 года. Египетская армия численностью около 20 тысяч человек под командованием Шарафа, сына визиря аль-Афдала, пришла в Палестину и сумела застать врасплох отряды Бодуэна у Рамлеха, около портового города Яффа. Сам король едва избежал плена, забравшись ползком в камыши. Большинство его рыцарей были убиты или захвачены в плен. С этого момента армия Каира вполне была в состоянии овладеть Иерусалимом, ибо, как пишет Ибн аль-Асир, город был без защитников, а франкский король находился в бегах.



Одни люди Шарафа говорили ему: «Пойдём возьмём Святой Город!» Другие же говорили: «Лучше возьмём Яффу!» Шараф никак не мог принять решение. Пока он так медлил, франки получили подкрепление с моря, и Шарафу пришлось вернуться к своему отцу в Египет.



Видя, что он был очень близок к победе, правитель Каира решил осуществить новое нападение на следующий год, затем ещё через год. Но при каждой попытке какое-то непредвиденное происшествие мешало ему победить. Один раз египетский флот разбился вместе с сухопутной армией. В другой раз нечаянно убился командующий армией, и его кончина посеяла смятение в войсках. Это был храбрый генерал, но, как сообщает Ибн аль-Асир, очень уж суеверный. «Ему предсказали, что он погибнет, упав с лошади, и он, будучи назначен наместником Бейрута, приказал выкопать все камни на мостовых города, чтобы его конь не оступился. Но никакая предосторожность не отвратит судьбу». Во время сражения его лошадь поднялась на дыбы, хотя ей никто не угрожал, и генерал упал замертво посреди своих войск. Из-за нехватки везения, прозорливости и смелости экспедиции аль-Афдала кончались плачевно одна за другой. А франки в это время спокойно продолжали завоевание Палестины.

После захвата Хайфы и Яффы, они напали в мае 1104 года на портовый город Акру, который благодаря своей природной гавани был единственным местом, где корабли могли причаливать и зимой, и летом. «Не дождавшись помощи, египетский правитель города попросил сохранить жизнь ему и жителям», — говорит Ибн аль-Каланиси. Бодуэн обещал, что их не тронут. Но когда мусульмане выходили из города, увозя своё имущество, франки набросились на них, стали грабить и многих убили. Аль-Афдал поклялся отомстить за это новое унижение. Он каждый год посылал сильную армию для нападения на франков, но всякий раз это оборачивалось новым несчастьем. Случай, упущенный у Рамлеха в мае 1102 года, больше не предоставлялся.

И на севере нерадение эмиров спасало франков от уничтожения. После пленения Боэмонда в августе 1100 года, княжество, основанное в Антиохии, на протяжении семи месяцев оставалось без правления и, практически, без армии, но никто из соседних монархов — ни Рыдван, ни Кылыч-Арслан, ни Данишменд — не подумал воспользоваться этим. Они дали франкам время выбрать для Антиохии нового правителя, в данном случае — Танкреда, племянника Боэмонда, который вступил во владение своим фьефом в марте 1102 года и который, дабы упрочить своё положение, стал опустошать предместья Алеппо точно так же, как до этого окрестности Дамаска. Рыдван реагировал ещё более вяло, чем его брат Дукак. Он сообщил Танкреду, что готов удовлетворить любой его каприз, если только он удалится. В конец обнаглевший франк потребовал установить огромный крест на минарете главной мечети Алеппо. Рыдван подчинился. Это унижение, как мы увидим, имело последствия!

Весной 1103 года Данишменд, не представлявший себе амбиций Боэмонда, решает, тем не менее, выпустить его без всякой политической компенсации. «Он потребовал от него заплатить выкуп в 100 тысяч динаров и освободить дочь Яги-Сияна, бывшего правителя Антиохии, которую Боэмонд в своё время взял в плен». Ибн аль-Асир был возмущён этим.



Выйдя из темницы, Боэмонд вернулся в Антиохию, поднял боевой дух своего народа и заставил жителей соседних городов выплатить за себя выкуп. Мусульмане понесли при этом ущерб, который значительно превысил ту пользу, которую им принесло пленение Боэмонда!



Возместив, таким образом, издержки за счёт местного населения, франкский князь занялся расширением своего домена. Весной 1104 года была начата совместная операция франков Антиохии и Эдессы против крепости Гарран, господствовавшей над обширной равниной, тянувшейся до берегов Евфрата и контролировавшей коммуникации между Ираком и Северной Сирией.

Сам город не представлял большого интереса. Ибн Джубаир, посетивший его несколько лет спустя, описывал свои впечатления в особо обескураживающих терминах.



В окрестностях Гаррана вода никогда не была прохладной; неимоверный жар этого пекла безостановочно выжигал окрестности. Здесь нельзя было найти тенистого уголка для послеобеденной сиесты, дышать и то можно было лишь с трудом. Гарран создавал впечатление полной заброшенности среди голой равнины. Он не имел никакой славной репутации, и его окрестности не отличались элегантностью.



Но его стратегическая ценность была велика. Захватив Гарран, франки могли бы потом двигаться в направлении Мосула и даже Багдада. В ближайшей же перспективе падение Гаррана привело бы к окружению княжества Алеппо. Эта цель была амбициозной, но и дерзости агрессорам было не занимать. Тем паче, что разобщённость арабского мира играла им на руку. Кровавая распря между братьями-врагами Баркияруком и Мохаммедом продолжалась с новой силой, Багдад опять переходил от одного сельджукского султана к другому. В Мосуле атабег Карбуга только что умер, а его преемник, турецкий эмир Джекермиш, не торопился предъявить свои права.

Сам Гарран находился в состоянии хаоса. Наместник был убит одним из офицеров во время совместной попойки, и город был в огне и крови. «Именно в этот момент франки и двинулись на Гарран», — сообщает Ибн аль-Асир. Когда это стало известно Джекермишу, новому властителю Мосула и его соседу Сокману, бывшему правителю Иерусалима, они находились друг с другом в состоянии войны.



Сокман намеревался отомстить за одного из племянников, убитого Джекермишем, и оба были готовы начать бой. Но ввиду новых событий, они решили встретиться, объединить силы для спасения Гаррана, и каждый из них выразил готовность пожертвовать жизнью во имя Аллаха и не искать иной славы, нежели славы Всевышнего. Они встретились, скрепили печатью свой союз и выступили против франков, Сокман с семью тысячами туркменских всадников, а Джекермиш — с тремя тысячами.



В мае 1104 года двое союзников встретили врага на реке Балик, притоке Евфрата. Мусульмане изобразили притворное бегство и позволили франкам преследовать их более часа. Потом, по сигналу своих эмиров, они совершили крутой поворот, окружили преследователей и разбили их наголову.



Боэмонд и Танкред с большей частью войска прятались за холмом, собираясь зайти в тыл мусульманам. Но когда они увидели, что их авангард разбит, они решили больше не двигаться. Они дождались ночи и бежали, преследуемые мусульманами, которые убили и взяли в плен много их товарищей. Им самим удалось ускользнуть всего с шестью всадниками.



Среди франкских лидеров, участвовавших в битве у Гаррана, находился Бодуэн II, кузен короля Иерусалима, возглавлявший отряд графства Эдесса. Он тоже пытался бежать, но при переходе вброд реки Балик его лошадь увязла в грязи. Солдаты Сокмана схватили его и отвели в шатёр их военачальника, что, по рассказу Ибн аль-Асира, вызвало зависть союзников.



Люди Джекермиша сказали ему: «На что мы будем жить, если другие забирают всю добычу, а мы остаёмся с пустыми руками?» И они убедили его пойти и забрать графа из шатра Сокмана. Когда Джекермиш ушёл с графом от Сокмана, у последнего был очень огорчённый вид. Его спутники уже были в сёдлах, готовые к схватке, но он остановил их сказав: «Не надо омрачать раздором радость, которую вызовет у мусульман наша победа. Я не хочу изливать мой гнев и тем самым доставлять удовольствие врагу за счёт мусульман». Потом он собрал всё оружие и стяги, взятые у франков, одел своих людей в их одежды, велел им сесть на франкских коней и повёл их на крепости, занятые франками. Те думали, что это их товарищи возвращаются с победой и выходили им на встречу. Сокман убивал их и захватывал крепость. Он повторил эту уловку во многих местах.



Воздействие победы при Гарране было огромным. Об этом свидетельствует необычайно приподнятый тон повествования Ибн аль-Каланиси:



Для мусульман это был триумф невероятного значения. Он сказался на настроении франков, их число уменьшилось, их наступательная мощь ослабла, равно как и их боевое снаряжение. Боевой дух мусульман, напротив, окреп, а их стремление защитить веру усилилось. Люди радовались победе и обретали уверенность, что этот успех позволит изгнать франков.



Один из франков, и довольно влиятельный, оказался совершенно подавлен этим поражением: это был Боэмонд. Через несколько месяцев он взошёл на корабль и больше никогда не вернулся на землю арабов.

Таким образом, битва при Гарране удалила со сцены, и притом окончательно, одного из главных участников вторжения. Вдобавок, она, и это самое главное, навсегда остановила натиск франков на Восток. Но, как и египтяне в 1102 году, победители оказались не способными пожать плоды своего успеха. Вместо того, чтобы направиться вместе к Эдессе, находившейся всего в двух днях пути от места сражения, они из-за ссоры разделились. И если хитрый Сокман сумел овладеть несколькими незначительными крепостями, то Джекермиш вскоре позволил Танкреду застать себя врасплох, и тому удалось захватить в плен несколько лиц из его близкого окружения и среди них — юную княжну необычайной красоты, которая была столь дорога владыке Мосула, что он велел сообщить Боэмонду и Танкреду, что готов обменять её на Бодуэна II Эдессы или выкупить за 11 тысяч золотых динаров. Дядя и племянник посовещались и потом информировали Джекермиша, что они по зрелом размышлении предпочитают взять деньги и оставить своего товарища в плену, который продлился ещё три года. Нам ничего не известно о чувствах, которые испытал эмир, получив столь нерыцарский ответ франкского лидера. Он уплатил им условленную сумму, вернул свою княжну и оставил Бодуэна II у себя.

Но дело этим не кончилось. Вскоре оно стало причиной одного из наиболее курьёзных эпизодов в истории франкских войн.

События развернулись четыре года спустя в начале октября 1108 года на поле, где росли сливовые деревья с последними созревшими плодами. Вокруг, насколько мог видеть глаз, наплывали друг на друга холмы со слабой растительностью. На одном из них гордо высились крепостные стены города Тель Башера. Стоящие здесь друг против друга армии, представляли собой нечто неординарное.

В одном лагере находился Танкред, князь Антиохии, в окружении полутора тысяч франкских рыцарей и пехотинцев, головы и носы которых защищали шлемы с забралами, и в руках у которых были мечи, массивные палицы или острые топоры. Рядом с ними стояли шесть сотен турецких всадников с заплетёнными в длинные косы волосами, которых прислал князь Алеппо Рыдван.

В другом лагере командовал эмир Мосула Джавали, одетый в кольчугу, прикрытую длинным платьем с вышитыми рукавами. Его армия включала две тысячи человек, разделённых на три отряда: слева — арабы, справа — турки, а в центре — франкские рыцари и среди них Бодуэн Эдесский и его кузен Жослен, правитель Тель Башера. Могли ли участники гигантского сражения у Антиохии представить себе, что каких-нибудь десять лет спустя правитель Мосула, преемник атабега Карбуги, вступит в союз с франкским графом Эдессы и что они будут сражаться бок о бок с коалицией, образованной франкским князем Антиохии и сельджукским князем Алеппо? Недолго же пришлось ждать момента, когда франки станут полноправными участниками кровавой разборки мусульманских царьков! И хронистов это ничуть не шокирует. Такое событие по праву могло бы вызвать некоторое изумление, скажем, у Ибн аль-Асира, но он упоминает о распрях между франками и их союзниками, не меняя тона повествования, точно так же рассказывает он на протяжении своей долгой «Полной истории» о бесчисленных конфликтах между мусульманскими князьями. Пока Бодуэн был пленником в Мосуле, объясняет арабский историк, Танкред завладел Эдессой, что заставляет признать, что он никоим образом не спешил увидеть своего товарища на свободе. Он даже делал всё возможное, чтобы Джекермиш держал его у себя как можно дольше. Но в 1107 году этот эмир был свергнут. Граф оказался в руках у нового хозяина Мосула Джавали, турецкого авантюриста с немалым интеллектом, который сразу понял, какую выгоду он мог бы извлечь из распри двух франкских вождей. Поэтому он освободил Бодуэна, одел его в почётные одежды и заключил с ним союз. «Ваш фьеф в Эдессе под угрозой, — сказал он ему кратко, — и моё положение в Мосуле не вполне прочное. Давайте поможем друг другу».



Оказавшись на свободе, — рассказывает Ибн аль-Асир, — граф Бодуэн, «аль-Комес Бардавил», отправился повидать «Танкри» в Антиохии и попросил его вернуть Эдессу. Танкред предложил ему тридцать тысяч динаров, коней, оружия, одежду и много других вещей, но отказался возвращать город. А когда Бодуэн, разъярённый, покинул Антиохию, Танкред попытался преследовать его, чтобы помешать соединиться с его союзником Джавали. Между ними произошло несколько стычек, но после каждой битвы они встречались, чтобы вместе пообедать и поболтать!



Ну и дураки же эти франки! — кажется хочет сказать историк из Мосула. И продолжает:



Поскольку они не смоги уладить это дело, посредником между ними выступил патриарх, который был для них вроде имама. Он назначил комиссию из священников и епископов, которая выяснила, что Боэмонд, дядя Танкреда, перед тем, как отправиться на родину, рекомендовал ему вернуть Эдессу Бодуэну II, если тот вернётся из плена. Правитель Антиохии подчинился арбитражу, и граф снова вступил во владение своим доменом.



Сочтя, что своей победой он обязан не столько доброй воле Танкреда, сколько его боязни вмешательства Джавали, Бодуэн немедля освободил всех мусульманских узников на своей территории и даже казнил одного из христианских чиновников, публично оскорблявшего ислам.

Такой удивительный альянс между графом и эмиром сильно раздражал не только Танкреда. Князь Рыдван писал правителю Антиохии, предупреждая его относительно амбиций и вероломства Джавали. Он говорил ему, что Джавали хочет завладеть Антиохией и, если это ему удастся, франки уже не смогут удержать Сирию. Заинтересованность сельджукского князя в безопасности франков кажется довольно забавной, но князья всегда понимают друг друга с полуслова и не обращают внимания на религиозные и культурные барьеры. Так создалась ещё одна исламо-франкская коалиция в противовес первой. Вот почему в октябре 1108 года эти две армии стояли друг против друга перед стенами Тель Башера.

Войско Антиохии и Алеппо быстро добилось перевеса. «Джавали бежал, и большое число мусульман нашло прибежище в Тель Башере, где Бодуэн и его кузен Жослен отнеслись к ним доброжелательно: они позаботились о раненных, они дали им одежду и отправили домой». Уважение, выказываемое арабским историком к рыцарскому поведению Бодуэна, контрастирует с его мнением, что христианские жители Эдессы не жаловали графа. Узнав, что он побеждён, и полагая, что он, вне сомнения, мёртв, армяне Эдессы решили, что настал момент избавиться от франкского господства. Так что, вернувшись, Бодуэн обнаружил, что его столица стала в некотором роде коммуной. Обеспокоенный этим стремлением своих подданных к независимости, он велел арестовать ряд знатных лиц, в их числе немало священников, и приказал выколоть им глаза.

Союзник Бодуэна Джавали наверное подобным же образом поступил бы с благородными лицами в Мосуле, которые также воспользовались его отсутствием, чтобы устроить бунт. Но ему пришлось отказаться от своих намерений, ибо поражение привело его к полной дискредитации. Отныне его судьба была незавидной: он потерял свой фьеф, свою армию, своё богатство, и султан Мохаммед назначил награду за его голову. Но Джавали не сдался. Переодевшись купцом, он добрался до Исфаганского дворца и неожиданно предстал перед троном султана, смиренно склонённый с собственным саваном в руках. Растрогавшись, Мохаммед согласился простить его. Некоторое время спустя он назначил его наместником в одной из областей Персии.

Что же касается Танкреда, то победа 1108 года вознесла его на вершину славы. Княжество Антиохия стало региональным образованием, наводившим страх на своих соседей, будь то турки, арабы, армяне или франки. Князь Рыдван превратился в запуганного вассала. Племянник Боэмонда заслужил звание «великого эмира»!

Уже через несколько недель после сражения у Тель Башера, узаконившего присутствие франков в Северной Сирии, наступила очередь Дамаска подписать условия перемирия с Иерусалимом. Доходы от сельскохозяйственных земель, расположенных между двумя столицами, были поделены на три части: «одна треть — туркам, одна треть — франкам и одна треть — крестьянам, — сообщает Ибн аль-Каланиси. Это стало основой соглашения». Через несколько месяцев сирийская метрополия в соответствии с новым договором признала утрату ещё более важного района: богатая долина Бекаа, к востоку от Ливанских гор, была в свою очередь поделена с королевством Иерусалим. Фактически, Дамаск стал совершенно бессильным. Собираемый им урожай зависел от франков, а его торговля осуществлялась через порт Акра, где теперь правили бал генуэзские купцы. Франкская оккупация стала каждодневной реальностью, как на юге, так и на севере Сирии.

Но франки не остановились на этом. В 1108 году они находились накануне ещё более широкой территориальной экспансии, чем та, что началась после падения Иерусалима. Под угрозой находились все крупные прибрежные города, а местные князьки не имели больше ни сил, ни воли для защиты.

В качестве первой жертвы был избран Триполи. Ещё в 1103 году Сен-Жиль обосновался в окрестностях города и велел построить тут крепость, которую горожане сразу назвали его именем. Хорошо сохранившуюся «Калат Сен-Жиль» можно увидеть и в XX веке в центре современного Триполи. Ко времени же появления франков, город не выходил за пределы портового квартала аль-Мина, на оконечности полуострова, доступ к которому контролировала злополучная франкская крепость. Ни один караван не мог войти или выйти из Триполи, не повстречавшись с людьми Сен-Жиля.

Кади Факр аль-Мульк стремился любой ценой разрушить цитадель, которая грозила задушить его столицу. Каждую ночь его солдаты делали смелые вылазки, чтобы заколоть кинжалом кого-нибудь из франкских часовых или разрушить строившиеся стены, но только в сентябре 1104 года состоялась особо крупная операция. Весь гарнизон Триполи осуществил вылазку под командованием кади; многие франкские воины были убиты, и одно крыло крепости сожжено. На самого Сен-Жиля обрушилась пылающая кровля. Сильно обожжённый, он умер через пять месяцев в ужасных муках. Перед своей кончиной он позвал эмиссаров Факра аль-Мулька и предложил им договор: триполитанцы перестают нападать на цитадель, а предводитель франков обязуется в свою очередь не препятствовать более передвижению путников и купцов. Кади принял это предложение.

Странный компромисс! Разве не является главной целью всякой осады прежде всего создание препятствий для движения людей и доставке продовольствия? Но похоже, что между осаждающими и осаждёнными установились почти нормальные отношения. Порт Триполи сразу ожил; караваны стали приходить и уходить, уплатив таксу франкам. А знатные триполитанцы теперь пересекали вражеские рубежи, предъявляя охранные свидетельства! На самом деле воюющие стороны выжидали. Франки надеялись, что придёт христианский флот из Генуи или Константинополя и поможет им взять осаждённый город. А триполитанцы, которые не знали об этих ожиданиях, надеялись, что им самим на помощь придёт какая-нибудь армия. Самая сильная подмога могла прийти из Египта. Калифат Фатимидов — это великая морская держава, и её вмешательства будет достаточно, чтобы обескуражить франков. Однако взаимоотношения между правителями Триполи и Каира были более чем натянутыми. Отец аль-Афдала был рабом в семье кади и, похоже, сохранил неважные воспоминания о своих хозяевах. Визирь никогда не скрывал свою неприязнь и желание унизить Факра, который, со своей стороны, предпочёл бы сдать город Сен-Жилю, чем отдать свою судьбу в руки аль-Афдала. В Сирии кади также не мог рассчитывать на какого-либо союзника. Ему нужно было искать помощь в другом месте.

Когда в июне 1104 года до него дошли новости о победе при Гарране, он тут же отправил послание эмиру Сокману с просьбой увенчать свой триумф удалением франков из окрестностей Триполи. В подкрепление своей просьбы он предложил большое количество золота и покрытие всех издержек экспедиции. Победитель Гаррана был прельщен. Собрав сильную армию, он направился в Сирию. Но когда до Триполи оставалось всего четыре дня пути, Сокмана сразил приступ ангины. Его отряды рассеялись, а настроение кади и его подданных резко упало.

Однако в 1105 году появился слабый след надежды. Султан Баркиярук умер от туберкулёза, и это положило конец непрерывной братоубийственной войне, парализовавшей империю сельджуков с самого начала франкского вторжения. Теперь Ирак, Сирия и Западная Персия имели только одного правителя, «султана, спасителя мира и веры, Мохаммеда Ибн Маликшаха». Этот титул, принадлежавший 24-летнему сельджукскому монарху, взят дословно из письма триполитанцев. Факр аль-Мульк направлял султану послание за посланием и получал в ответ одно обещание за другим. Но никакая армия на помощь не приходила. Между тем блокада города усиливалась. Сен-Жиля заменил один из его кузенов, «аль-Сердани», граф Серданский, который увеличил давление на осаждённых. Всё труднее было получать продовольствие по суше. Цены на продукты питания росли с головокружительной быстротой: один фунт фиников продавался за золотой динар; в обычных условиях эта монета могла обеспечить пропитание целой семьи в течение нескольких недель. Многие жители пытались выехать в Тир, Хомс или Дамаск. Голод провоцировал предательства. Несколько знатных триполитанцев однажды встретились с аль-Сердани и, чтобы заслужить его милость, рассказали ему о путях, по которым в город ещё поступало кой-какое продовольствие. Факр аль-Мульк предложил тогда своему противнику сказочную сумму, чтобы тот выдал ему предателей, но граф отказался. На следующее утро благородных изменников обнаружили зарезанными посреди вражеского лагеря.

Несмотря на эту операцию, положение Триполи продолжало ухудшаться. Помощь всё задерживалась, и ходили настойчивые слухи о приближении франкского флота. Факр аль-Мульк решил отправиться лично в Багдад, чтобы там отстаивать своё дело перед султаном Мохаммедом и калифом аль-Мустазхиром Билляхом. Одному из двоюродных братьев кади было поручено исполнять в его отсутствие обязанности правителя, а войско получило денежное содержание на шесть месяцев вперёд. Был выделен немалый эскорт в пять сотен всадников и пеших солдат, со многими слугами, присматривавшими за разнообразными подарками. Это были украшенные чеканкой сабли, чистокровные скакуны, вышитые наряды, а также изделия из золота и серебра — главная гордость триполитанских ремесленников. В конце марта 1108 года кади покинул город со своим длинным кортежем. «Он ушёл из Триполи сухопутной дорогой», — недвусмысленно уточняет Ибн аль-Каланиси, единственный хронист, который лично видел эти события и который явно намекает, что кади якобы получил от франков разрешение пройти через их позиции, чтобы потом призывать к священной войне против них! Принимая во внимание курьёзные отношения между осаждёнными и осаждающими, такое исключить нельзя, но кажется более правдоподобным, что кади добрался на корабле до Бейрута и только потом отправился в путь по земле.

Как бы то ни было, но дорога проходила через Сирию, и Факр аль-Мульк останавливался около Дамаска. Правитель Триполи испытывал явное отвращение к Дукаку, но этот недееспособный сельджукский князь к этому времени был уже мёртв, вне сомнения, отравлен, и город находился в руках его опекуна, хромого атабега Тогтекина, бывшего раба, чьи двусмысленные отношения с франками определяли ситуацию на сирийской политической сцене на протяжении последующих двадцати лет. Амбициозный, хитрый и беспринципный, этот турецкий военачальник был, как и Факр аль-Мульк, человеком зрелым и реально мыслящим.

Прерывая мстительную традицию времён Дукака, Тогтекин принял триполитанского правителя с помпой, устроил в его честь пир и даже пригласил в свой хаммам (восточную баню — И.Л.). Кади оценил внимание, но жить предпочёл вне городских стен — доверие должно иметь предел!

В Багдаде встреча была ещё более пышной. Кади приняли как всесильного монарха — столь велик был в мусульманском мире престиж Триполи. Султан Мохаммед предоставил ему свой собственный корабль, чтобы переплыть Тигр. Ответственные за церемониал лица провели владыку Триполи в плавучую гостиницу, на корме которой находилась огромная вышитая подушка, на которой обычно восседал султан. Факр аль-Мульк уселся сбоку на месте посетителей, но сановники вцепились в него обеими руками: монарх лично настоял на том, чтобы гость сидел на его собственной подушке. На приёмах в разных дворцах кади отвечал на вопросы султана, калифа и его министров относительно осады города, а в это время весь Багдад восхвалял его доблесть в джихаде против франков.

Но когда дело дошло до политики, и Факр аль-Мульк стал просить Мохаммеда спешно послать армию для освобождения Триполи, «султан — как насмешливо сообщает Ибн аль-Каланиси — приказал нескольким главным эмирам отправиться с Факром аль-Мульком и помочь отбросить осаждающих от города, но при этом он ещё велел экспедиционному корпусу немного задержаться у Мосула, чтобы отобрать его у Джавали, и, сделав это, отправляться в Триполи».

Факр аль-Мульк был ошеломлён. Ситуация с Мосулом была столь запутана, что её надо было решать несколько лет. Но, что самое главное, город был расположен к северу от Багдада, тогда как Триполи находился всецело на западе. Если армия будет делать такой круг, она никогда не поспеет вовремя, чтобы спасти его столицу. Она может пасть со дня на день, настаивал он. Но султан не хотел ничего понимать. Интересы сельджукской империи требовали отдать приоритет проблеме Мосула. Кади, в стремлении использовать все возможности, подкупил за золото нескольких советников монарха, но напрасно: сначала армия пойдёт на Мосул. Когда через четыре месяца Факр аль-Мульк отправился в обратный путь, никаких церемоний уже не было. Теперь он был убеждён, что не сможет спасти свой город. Единственное, чего он ещё не знал, так это того, что Триполи уже потерян.

Ему сообщили эту печальную новость в августе 1108 года, когда он добрался до Дамаска. Расстроенные его долгим отсутствием, влиятельные жители Триполи решили доверить город правителю Египта, который пообещал защитить их от франков. Аль-Афдал прислал корабль с продовольствием, а также наместника, который взял в свои руки дела города и первым делом арестовал семью Факра аль-Мулька и его сторонников, завладел его казной, его недвижимым имуществом, его личными вещами и отправил всё, что было можно, на корабле в Египет!

Пока визирь так издевался над несчастным кади, франки готовились к последнему штурму Триполи. Их предводители один за другим прибывали к стенам осаждённого города. Тут был король Бодуэн Иерусалимский, их постоянный вожак. Были здесь Бодуэн Эдесский и Танкред, князь Антиохии, которые помирились ради этого случая. Находились тут и два представителя семьи Сен-Жилей, аль-Сердани и собственный сын покойного графа, которого хронисты зовут Ибн Сен-Жиль и который прибыл из своей страны с дюжиной генуэзских кораблей. Каждый из этих двоих хотел стать единоличным хозяином Триполи, но король Иерусалима велел им отложить спор. Поэтому Ибн Сен-Жиль дождался конца сражения, чтобы потом убить своего соперника.

В марте 1109 года всё было вроде бы готово для совместной атаки с земли и с моря. Триполитанцы наблюдали эти приготовления с ужасом, но не теряли надежды. Разве аль-Афдал не обещал им прислать самый могучий флот, какого тут ещё не видывали, с достаточным количеством продовольствия, воинов и снаряжения, чтобы продержаться целый год? Триполитанцы не сомневались, что генуэзские корабли удерут, как только завидят флот Фатимидов. Только бы он вовремя пришёл!

«В начале лета, — сообщает Ибн аль-Каланиси, — франки стали атаковать Триполи всеми силами, приближая свои передвижные башни к стенам. Когда люди города увидели, какой мощный штурм их ожидает, они утратили мужество, ибо поняли, что их гибель неизбежна. Продовольствие иссякло, а египетский флот опаздывал с прибытием. Ветры дули в противоположном направлении по воле Бога, который решает всякое дело. Франки удвоили свои усилия и взяли город с бою» 12 июля 1109 года. После двух тысяч дней обороны город мастеров золотых дел и библиотек, отважных моряков и просвещённых кади, был разорён воинами Запада. Сто тысяч томов Дар аль-Ильма были разворованы и потом сожжены как «безбожные». Согласно дамасскому хронисту, «франки решили, что треть города отойдёт генуэзцам, а две остальных трети — сыну Сен-Жиля. Королю Бодуэну дали всё, что тому понравилось». На деле большая часть жителей была продана в рабство, остальные лишены имущества и изгнаны. Многие отправились в портовый город Тир. Факр аль-Мульк закончил свои дни в предместьях Дамаска.

Ну а что же египетский флот? «Он прибыл в Тир через восемь дней после падения Триполи, — пишет Ибн аль-Каланиси, — когда всё было кончено, ввиду божьего наказания, постигшего обитателей города». Следующей жертвой франки выбрали Бейрут. Стоящий вплотную к ливанским горам, этот город окружён сосновыми лесами, особенно в предместьях Маз-раат-аль-Араб и Рас-аль-Набех, где захватчики нашли дерево, необходимое для сооружения осадных машин. Бейрут даже отдалённо не напоминал по блеску Триполи, его скромные виллы было трудно сравнивать с римскими дворцами, мраморные руины которых тогда усеивали землю античного Бейрута. Но город всё-таки относительно процветал благодаря гавани, расположенной на горном карнизе, где согласно легенде Святой Георгий поразил дракона. На город зарились правители Дамаска, «египтяне его забросили», и в конце концов Бейрут, опираясь лишь на собственные силы, смело вступил в бой с франками в феврале 1110 года. Пять тысяч его жителей сражались отчаянно и разрушали одну за другой деревянные осадные башни. «Ни до этого, ни после этого франки не видели более жестокого отпора!» — восклицает Ибн аль-Каланиси. Захватчики не простили этого защитникам. Захватив город 13 мая, они устроили кровавую бойню. В назидание другим.

Урок не прошёл даром. Следующим летом «один франкский король (можно ли упрекать дамасского хрониста в том, что он не знал Сигурда, суверена далёкой Норвегии?) прибыл морем более чем на шестидесяти кораблях, заполненных воинами, чтобы совершить паломничество и вести войну в странах ислама. Так как он направился в Иерусалим, Бодуэн вышел к нему навстречу, и они вместе начали осаду с земли и с моря портового города Сайда», древнего финикийского Сидона. Его стены, неоднократно разрушавшиеся и восстанавливавшиеся на протяжении истории, и сегодня производят впечатление своими огромными каменными блоками, которые постоянно хлещут волны Средиземного моря. Но его жители, проявившие большую смелость в начале франкского вторжения, теперь не хотели сражаться, ибо «они опасались, — по словам Ибн аль-Каланиси, — судьбы Бейрута. Поэтому они послали к франкам своего кади с делегацией знатных горожан, чтобы просить Бодуэна сохранить им жизнь. Он уступил их просьбе». На этот раз бойни не было, но состоялся массовый исход жителей в Тир и Дамаск, которые итак уже были переполнены беженцами.

В течение семнадцати месяцев Триполи, Бейрут и Сайда, три самых знаменитых города арабского мира, были захвачены и разграблены, их жители убиты или депортированы, их эмиры, их кади, их судьи убиты или изгнаны, их мечети осквернены. Какая сила могла ещё помешать франкам быть вскоре в Тире, в Алеппо, в Дамаске, Каире, Мосуле и даже — а почему бы и нет — в Багдаде? Воля к сопротивлению — существовала ли она ещё? У мусульманских правителей её вне сомнения не было. Однако священная война, которую воины-пилигримы Запада вели без передышки на протяжении тринадцати лет, стала оказывать воздействие на население городов, больше других подвергавшихся франкской угрозе. Слово «джихад», остававшееся издавна не более чем лозунгом для украшения официальных речей, теперь обрело реальное значение. К джихаду призывали группы беженцев, поэты, религиозные деятели.

Один из таких людей, Абу-ль-Фадл Ибн аль-Кахаб, кади Алеппо, с короткой стрижкой и громким голосом, обладавший упорством и силой характера, решил пробудить спящего гиганта, каким являлся арабский мир. Его первое публичное действие было повторением через двенадцать лет скандала, учинённого до этого аль-Харави на улицах Багдада. В этот раз скандал превратился в настоящий бунт.



Примечания автора:



Об удивительном переходе Нахр-аль-Кальба см. P. Hitti, Tarikh Loubnan, Assaqafa, Beyrouth, 1978.

После возвращения в Европу, Боэмонд попытается захватить Византийскую империю. Чтобы сдержать нападение, Алексий попросит у Кылыч-Арслана прислать войска. Побеждённый и пленённый, Боэмонд будет вынужден признать по договору права Рума на Антиохию. Это унижение заставит его никогда более не возвращаться на Восток.

Эдесса сейчас находится в Турции. Её название Урфа.



Глава пятая. Сопротивление носящего тюрбан.



В среду 17 февраля 1111 года кади Ибн аль-Кашаб неожиданно появился в султанской мечети в Багдаде с группой влиятельных жителей Алеппо, среди которых были хашемитский шериф, являвшийся потомком Пророка, суфитские аскеты, имамы и купцы.



Они заставили проповедника спуститься с кафедры и разломали её, — говорит Ибн аль-Каланиси, — они стали кричать и оплакивать беды, которым ислам подвергался из-за франков, убивавших мужчин и порабощавших женщин и детей. Поскольку они мешали молиться верующим, присутствовавшие должностные лица, чтобы успокоить их, дали ряд обещаний от имени султана: будут посланы войска, чтобы защитить ислам от франков и всех неверных.



Но для успокоения бунтовщиков обещаний было недостаточно. В следующую среду они возобновили свою манифестацию, на этот раз в мечети калифа. Когда стражники пытались преградить им путь, они грубо оттолкнули их, сломали деревянную кафедру, украшенную арабесками и стихами Корана и стали изрекать оскорбления в адрес самого князя правоверных. Багдад оказался свидетелем большой смуты.



В это время, — сообщает притворно наивным тоном хронист Дамаска, — в Багдад из Исфагана прибыла принцесса, сестра султана Мохаммеда и супруга калифа. Её экипаж был великолепен: тут присутствовали драгоценные камни, пышные одежды, упряжь и тягловый скот всех видов, слуги и рабы обоих полов, горничные и ещё множество вещей, не поддававшихся оценке и исчислению. Это прибытие совпало с описанными выше событиями. Радость и безопасность возвращения принцессы были тем самым нарушены. Калиф аль-Мустазхир Биллях был очень недоволен. Он хотел найти виновников происшествия и подвергнуть их суровому наказанию. Но султан удержал его от этого, он счёл возможным простить действия людей и велел эмирам и военачальникам вернуться в их провинции для подготовки к джихаду против неверных, врагов Бога.



Причиной того, что добрый аль-Мустазхир так разгневался, были не только неприятности, доставленные его молодой супруге, но и то, что на улицах столицы во всё горло выкрикивали лозунг: «Царь Рума мусульманин в большей мере, нежели глава правоверных!» Калиф знал, что высказываемые обвинения отнюдь не безосновательны и что манифестанты, возглавляемые Ибн аль-Кашабом, имеют в виду послание, полученное несколько недель назад диваном калифа. Оно пришло от императора Алексия Комнина и призывало мусульман незамедлительно объединиться с Румом, «чтобы бороться с франками и изгнать их из наших краёв». Хотя и кажется странным, что могучий владыка Константинополя и простой кади Алеппо сообща осуществили свои демарши в Багдаде, причиной этого было то, что они оба были уязвлены поведением Танкреда. «Великий эмир» франков, действительно, имел наглость выпроводить византийских послов, прибывших напомнить ему, что западные рыцари клялись передать Антиохию басилевсу и что за 13 лет после падения города они так и не выполнили своё обещание. Что касается Алеппо, то его обитателям Танкред недавно навязал совсем уже унизительный договор: они были должны платить ему ежегодную дань в 20 тыс. динаров, отдать две важных крепости в ближайших окрестностях города и подарить ему в знак преданности десять самых лучших коней. Постоянно всего боявшийся Рыдван, не осмелился отказаться. Но когда условия договора стали известны, столица заволновалась.

В критические моменты своей истории жители Алеппо имели обыкновение собираться небольшими группами и возбуждённо обсуждать подстерегавшие их опасности. Знатные люди часто собирались в большой мечети, где они сидели по-турецки на красных коврах или во дворе в тени минарета, который возвышался над городскими домами, окрашенными охрой. Торговцы кучковались днём вдоль древней авеню с колоннадой, построенной римлянами и пересекавшей Алеппо с запада на восток, от порта Антиохии до запретного района Цитадели, где обитал мрачный Рыдван. Эта центральная артерия была издавна закрыта для повозок и шествий. Дорогу оккупировали сотни магазинов с горами тканей, амбры, безделушек, фиников, фисташек и приправ. Чтобы защитить прохожих от солнца, этот проспект и соседние улочки были полностью закрыты деревянными крышами, которые образовывали на перекрёстках высокие купола, украшенные орнаментом. На подступах к узким проходам, ведущим к местам продажи циновок и дров, жители Алеппо беседовали перед многочисленными харчевнями, от которых исходил стойкий запах кипящего масла, жаренного мяса и специй и которые предлагали разную еду за умеренную цену: бараньи котлеты, пирожки, блюда из чечевицы. Семьи со скромным достатком покупали пищу на рынке; только богатые позволяли себе заниматься стряпнёй. Неподалёку от харчевен слышалось позвякивание, производимое продавцами «шараба», свежих фруктовых напитков, которые франки заимствовали у арабов как в виде жидкостей, «сиропов», так и желе — «щербетов». После полудня люди всех сословий собирались в хаммамах, которые были излюбленным местом встреч и где очищались перед молитвой на заходе солнца. С наступлением ночи горожане покидали центр Алеппо и отправлялись в жилые кварталы под защиту пьяных солдат. Там уста женщин и мужчин продолжали распространять новости, и разные идеи прокладывали себе путь к сердцам. Гнев, энтузиазм, или тревога каждый день сотрясали этот человеческий улей, жужжавший так уже больше трёх тысячелетий.

Ибн аль-Кашаб был человеком, которого наиболее охотно слушали в разных районах Алеппо. Выходец из семьи богатых лесоторговцев, он был главным представителем городской администрации. В качестве кади шиитов он имел большую религиозно-духовную власть и был уполномочен разрешать личные и имущественные споры внутри своей общины, самой главной в Алеппо. Помимо этого он был раисом, то есть главой города, что делало его одновременно судьёй торгового сословия, представителем интересов населения перед князем и начальником городской милиции.

Но деятельность Ибн аль-Кашаба выступала даже за столь широкие рамки его официальных функций. Окружённый многочисленной «клиентурой», он с момента появления франков поддерживал патриотическо-религиозное течение, требовавшее более жёсткого отношения к захватчикам. Он не боялся говорить князю Рыдвану всё, что думал о его примирительной и даже угодливой политике. Когда Танкред заставил сельджукского монарха установить крест на минарете большой мечети, кади устроил бунт и добился, чтобы распятие было перемещено в собор Святой Елены. С этого времени Рыдван избегал вступать в конфликт со вспыльчивым кади. Укрывшись в Цитадели, где у него был гарем, своя стража, мечеть, источник воды и ипподром, этот турецкий князь предпочёл щадить чувства своих подданных. Он терпел общественное мнение, если при этом не страдал его собственный авторитет.

Но в 1111 году Ибн аль-Кашаб явился в Цитадель, чтобы ещё раз выразить Рыдвану крайнее недовольство горожан. Верующие, объяснил он, возмущены необходимостью выплаты дани неверным, обосновавшимся на земле ислама, а купцы видят, что их торговля приходит в упадок вследствие того, что несносный князь Антиохии контролирует все дороги, ведущие из Алеппо к Средиземному морю и дерёт с караванов три шкуры. Поскольку город не мог более защищаться собственными средствами, кади предложил послать в Багдад делегацию знатных шиитов и суннитов, коммерсантов и служителей веры, чтобы попросить помощи у султана Мохаммеда. Рыдван не имел никакого желания впутывать своего сельджукского кузена в дела княжества. Пока что он предпочитал договариваться с Танкредом. Но ввиду наблюдаемой бесполезности посылки в столицу Аббасидов каких-либо миссий, он ничем не рисковал, согласившись с просьбой подданных.

Но тут он ошибся. Ибо, вопреки всяким ожиданиям, выступления в феврале 1111 года в Багдаде произвели тот эффект, которого добивался Ибн аль-Кашаб. Султан, которому только что сообщили о падении Сайды и о соглашении, навязанном жителям Алеппо, стал воспринимать франкские амбиции с беспокойством. Уступая прошению Ибн аль-Кашаба, он приказал последнему по счёту правителю Мосула, эмиру Мавдуду, без промедления идти во главе сильной армии на выручку Алеппо. Когда Ибн аль-Кашаб, в свою очередь, информировал Рыдвана об успехе своей миссии, князь, молившийся, чтобы ничего не получилось, сделал вид, что обрадован. Он даже дал знать своему кузену, что спешит принять участие в джихаде на его стороне. Но когда в июле ему донесли, что отряды султана действительно приближаются к его городу, он больше не мог скрывать свою растерянность. Велев запереть все ворота, он арестовал Ибн аль-Кашаба и его главных сторонников и заключил их в тюрьму в Цитадели. Турецким солдатам было приказано поделить весь город на участки и вести наблюдения, чтобы не допустить каких-либо контактов между населением и «врагами». Ход событий вскоре частично оправдал его обратный манёвр. Оставшись без продовольствия, которое князь должен был им доставить, войска султана отыгрались тем, что начисто ограбили окрестности Алеппо. Потом, из-за глубоких разногласий между Мавдудом и другими эмирами, армия развалилась, так и не вступив в бой.

Мавдуд вернулся в Сирию два года спустя с поручением султана поднять всех мусульманских князей, за исключением Рыдвана, на борьбу с франками. Поскольку вход в Алеппо ему был закрыт, он, естественно, избрал для устройства своей штаб-квартиры другой большой город, Дамаск, и стал готовить масштабное наступление на королевство Иерусалим. Принявший его атабег Тогтекин, делал вид, что очень польщён честью, оказанной ему посланником султана, но и он был напуган также, как до того Рыдван. Он полагал, что Мавдуд только и думает, как бы овладеть его столицей; каждое движение эмира ощущалось им как угроза его будущему.



2 октября 1113 года, — рассказывает нам хронист Дамаска, — эмир Мавдуд покинул свой лагерь, расположенный у Железных ворот, одного из восьми входов в город, чтобы пойти, как он это делал каждый день, в мечеть Омайядов в сопровождении хромого атабега. Когда молитва закончилась, и Мавдуд совершил несколько дополнительных религиозных обрядов, они оба вышли. Тогтекин шёл впереди, оказывая честь эмиру. Их окружали солдаты и стражи порядка с оружием всех видов: острые сабли и мечи, кривые турецкие сабли и обнажённые кинжалы образовывали густую чащу. Вокруг обоих сжималась толпа, любовавшаяся их облачением и величием. Когда они достигли двора мечети, из толпы вышел человек и приблизился к эмиру Мавдуду, как бы желая помолиться за него Богу и попросить его милости. Внезапно он схватил его за кушак платья и нанёс ему два удара кинжалом пониже пупка. Атабег Тогтекин прошёл ещё несколько шагов и его окружили сопровождающие. Что касается Мавдуда, его высокого господина, то он дошёл до северного входа мечети и тут рухнул на землю. Велели позвать хирурга, который частично зашил раны, но эмир умер через несколько часов. Да сжалится над ним Бог!



Кто убил правителя Мосула накануне его наступления на франков? Тогтекин постарался обвинить во всём Рыдвана и его друзей из секты ассасинов. Но, по мнению большинства современников, только правитель Дамаска мог вложить оружие в руку убийцы. Согласно Ибн аль-Асиру, король Бодуэн, шокированный этим убийством, отправил Тогтекину чрезвычайно презрительное послание: «Народ, — писал он, — который убивает своего господина в доме собственного бога, заслуживает уничтожения!» Что до султана Мохаммеда, то он выл от ярости, когда узнал о смерти своего наместника. Считая себя лично оскорблённым этим злодеянием, он всерьёз решил образумить всех сирийских правителей и в Алеппо и в Дамаске, собрал армию в несколько десятков тысяч солдат под командой лучших военачальников сельджукского клана и грозно приказал всем мусульманским князьям собраться и исполнить священный долг джихада против франков.

Когда могучая экспедиция султана прибыла весной 1115 года в центральную Сирию, её ждал большой сюрприз. Бодуэн Иерусалимский и Тогтекин Дамаска встречали её в окружении своих войск, а также отрядов из Антиохии, Алеппо и Триполи. Сирийские князья, и мусульманские и франкские, в равной мере ощущая угрозу, исходящую от султана, решили создать коалицию, и сельджукская армия была вынуждена бесславно ретироваться через несколько месяцев. Мохаммед тогда поклялся никогда больше не заниматься франкской проблемой. Он сдержал слово.

В то время, как мусульманские князья предоставляли новые свидетельства их полной безответственности, два арабских города доказали, с интервалом в несколько месяцев, что иноземной оккупации ещё можно сопротивляться. После капитуляции Сайды в декабре 1110 года, франки стали хозяевами всего побережья или «сахеля» от Синая до «страны сына армян», расположенной к северу от Антиохии. За исключением, впрочем, двух береговых анклавов: Аскалона и Тира. Воодушевлённый своими непрерывными победами, Бодуэн предложил немедленно решить судьбу этих городов. Область Аскалона в основном известна выращиванием особого «аскалонского» лука, название которого франки исказили и произносили как «эшалот» (лук-шарлот). Но город имел и военное значение, ибо здесь собирались египетские войска каждый раз, когда они намеревались устроить экспедицию против королевства Иерусалим.

В 1111 году Бодуэн устроил показные манёвры своей армии у стен города. Фатимидский правитель Аскалона Шамс аль-Калифа, «Солнце Калифата», «более склонный к коммерции, чем к войне», как констатирует Ибн аль-Каланиси, был сразу же устрашён этой демонстрацией западной силы. Даже не пытаясь оказать сопротивление, он согласился платить дань в семь тысяч динаров. Палестинское население города, которому столь неожиданная капитуляция показалась унизительной, отправило в Каир представителей, попросивших сменить наместника. Узнав об этом и опасаясь, что визирь аль-Афдал пожелает наказать его за трусость, Шамс аль-Калифа постарался избежать этого, выдворив египетских чиновников и решительно встав под защиту франков. Бодуэн прислал ему три сотни людей, которые заняли цитадель Аскалона.

Возмущённые жители не пали духом. В мечетях происходили тайные собрания и разрабатывались планы, а в июле 1111 года, когда Шамс аль-Калифа выезжал на коне из своей резиденции, на него напала группа заговорщиков и изрешетила кинжалами. Это послужило сигналом для восстания. Вооружённые горожане, к которым присоединились берберские гвардейцы наместника, бросились на штурм цитадели. За франками гонялись в башнях и на стенах. Ни одному из трёхсот людей Бодуэна не удалось спастись. Город ещё на сорок с лишним лет избежал франкского господства. Чтобы отомстить за позор, причинённый ему жителями Аскалона, Бодуэн набросился на Тир, древний финикийский город, откуда некогда отплыл в Средиземное море с целью распространения алфавита князь Кадмос, родной брат Европы, давшей своё имя континенту франков. Величественные стены Тира ещё напоминали о его славной истории. Город с трёх сторон окружён морем, и только узкая горная дорога, построенная Александром Великим, связывает его с сушей. Считавшийся неприступным, Тир в 1111 году дал приют большому числу беженцев из недавно оккупированных земель. Их роль при обороне оказалась главной, как сообщает Ибн аль-Каланиси, рассказ которого очевидно основан на сведениях их первых рук.



Франки построили передвижную башню, на которой они подвесили таран устрашающей мощности. Стены дрожали, камни рассыпались вдребезги, и осаждённые были близки к катастрофе. И тогда один моряк из Триполи, разбиравшийся в металлургии и военном деле, взялся сделать железные крючья, которыми можно было зацепить таран спереди и с боков с помощью верёвок, которые держали защитники. Эти верёвки тянули с такой силой, что башня начинала качаться. После нескольких попыток франки были вынуждены сломать свой собственный таран, чтобы башня не рухнула.



Осаждающие после этого придвинули передвижную башню вплотную к стене и стали бить по ней новым тараном в шестьдесят локтей длины, лобовая часть которого представляла собой отливку весом более 20 пудов. Но триполитанский моряк не опустил руки.



С помощью нескольких умело установленных балок, — продолжает хронист Дамаска, — он сделал возможным поднятие кувшинов, наполненных грязью и нечистотами, которые выливались на франков. Задыхаясь от запаха лившихся на них фекалий, франки более не моги управлять своим тараном. Моряк же тогда использовал сосуды и корзины, которые наполняли маслом, битумом, дровами, смолой и тростниковой корой. Корзины поджигали и раскачивали около франкской башни. Верх башни начал гореть и, пока франки суетились, стараясь погасить огонь уксусом и водой, триполитанец старался бросить другие сосуды с кипящим маслом, чтобы усилить горение. Огонь охватил всю верхнюю часть башни, мало-помалу распространился по всем этажам и проник вовнутрь.

.: СОДЕРЖАНИЕ:



ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА



ПРОЛОГ



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВТОРЖЕНИЕ (1096–1100)



1. ПРИХОД ФРАНКОВ



2. ПРОКЛЯТЫЙ ОРУЖЕЙНИК



3. КАННИБАЛЫ МААРРЫ



ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОККУПАЦИЯ (1100–1128)



4. ДВЕ ТЫСЯЧИ ДНЕЙ ТРИПОЛИ



5. СОПРОТИВЛЕНИЕ НОСЯЩЕГО ТЮРБАН



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОТВЕТНЫЙ УДАР (1128–1146)



6. ЗАГОВОРЩИКИ ДАМАСКА



7. ЭМИР СРЕДИ ВАРВАРОВ