Методы предоставления ссуд, которыми пользовался Валачи, мало-помалу привели его в ту область, по которой сходила с ума вся мафия — проникновение в легальный бизнес. Вместо того, чтобы выколачивать деньги из одного клиента, который просрочил все платежи из-за крупного проигрыша в карты, Валачи принял его предложение и стал совладельцем ресторана под названием «Пэрэдайз» в Манхэттэне. Как обычно, с окончательным решением он не спешил.

— Я сказал ему, что мне надо подумать, — вспоминал он. — Этот парень, его звали Эдди, сделал мне серьезное предложение, но я сначала хотел убедиться, что это не ловушка.

Во-первых, в течение нескольких дней он наблюдал за работой ресторана, во-вторых, тщательно опросил барменов. Поторговавшись относительно вносимой им доли, Валачи согласился дать девять тысяч наличными, за вычетом долга в 3500 долларов.

— Теперь у меня было свое заведение, — говорил он мне, — пусть даже половина; я почти все время там проводил. Занимался выдачей ссуд, нанял нового шеф-повара, и все ребята стали ходить туда. Я получал с него около 800 долларов в месяц.

Долевое участие Валачи во владении рестораном нельзя было оформить официально, потому что в связи с его судимостями ему бы отказали в выдаче разрешения на право торговли спиртными напитками. Чтобы как-то обезопасить себя, он оформил частный договор, а жена его совладельца подписала его в качестве свидетеля. Теперь ему приходилось заботиться о каком-то прикрытии от налоговой службы, как-то объяснять источник своих доходов. Этот вопрос разрешился в подобных же обстоятельствах; ему удалось внедриться в предприятие по пошиву одежды.



Его звали Мэтти. У него был цех по пошиву одежды в Бронксе, Проспект авеню, 595, — контора так и называлась: «Проспект дресс энд неглижей компани». Этот парень был одним из моих лучших клиентов. Он занимал и перезанимал деньги, при этом задолжав мне несколько тысяч долларов, но аккуратно, по пятницам, выплачивал причитающиеся мне суммы. Вдруг однажды он спросил, нельзя ли ему задержать платежи на пару недель. Когда эти две недели истекли, он попросил еще недельную отсрочку. Я встретился с ним и спросил: «Мэтти, в чем дело?» А он говорит, что у него сложилась трудная ситуация на производстве: износилось оборудование по обметыванию петель, и прочее. Я осмотрел цех, и он мне понравился. Мэтти был не дурак, он сразу понял, что у меня на уме, и предложил войти с ним в долю. Я поговорил с его главным посредником; он сказал, что если Мэтти купит новое оборудование, то он даст ему такие объемы заказов, какие он только сможет принять. К тому же он пообещал устроить так, чтобы фасоны одежды, заказываемые фабрике, не менялись каждые пять минут.

Следующий вопрос, который меня волновал, это профсоюзы. Я поехал в район, где располагались пошивочные предприятия, чтобы переговорить с Джимми Дойлом, настоящая фамилия — Плюмьери, или с одним из братьев Дио (Диогварди), Джонни или Томми. Сейчас я точно не помню, с кем именно я говорил, кажется, с Джимми, но это роли не играет, потому что братья Дио — племянники Дойла, и если ты говоришь с одним из них, то это значит, что ты договариваешься со всей «семьей». Они все были членами «семьи» Томми Брауна и могли утрясти любую проблему с профсоюзом, по-моему, это было 25-е отделение профсоюза текстильщиков. Я рассказал Джимми, в чем проблема, и что я собираюсь заняться пошивом одежды, но совсем не хочу иметь дело с профсоюзами. Тем более что посредник, от которого все зависит, решать проблемы с профсоюзами не сможет. Джимми говорит: «Не беспокойся. До тех пор, пока ты будешь вести дела в Бронксе, все будет о\'кей. Проблем у тебя не будет, мы это гарантируем. Но в Манхэттэн не лезь».

Вот и все. Я вернулся и сказал посреднику, что вхожу в долю с Мэтти, а насчет профсоюзов беспокоиться нечего. «Как тебе это удалось?» — спрашивает он. Я в ответ просто упомянул имена нескольких людей, с которыми я разговаривал по этому поводу, и это произвело на него большое впечатление. Я занимался пошивом одежды около двенадцати лет, и только пару раз у нас были неприятности по профсоюзной линии. Как только на горизонте появлялся какой-нибудь профсоюзный деятель, я звонил Джону или Томми Дио, и проблемы решались сами собой. Однажды я пришел в цех, а как раз передо мной там побывал какой-то профсоюзный чин и, как говорится, «выключил рубильник». Другими словами, он распорядился остановить производство. Я сказал Мэтти: «Дурачок, никогда не допускай таких вещей. Я же тебе говорил, что все уладил». Я бы сразу выгнал этого парня вон, но Мэтти уважал закон. Он перепугался до полусмерти и остановил цех. Этот профсоюзный деятель пригрозил Мэтти, что подаст на нас жалобу, поэтому я позвонил Джонни Дио, и на этом все кончилось.

Через какое-то время опять появились два профсоюзных лидера, но в этот раз я был на месте. Они хотели узнать, состоят ли наши работницы в профсоюзе. Большинство из них составляли пуэрториканки, и я сказал этим парням: «Вы что, с ума у себя там посходили? Они по-английски и говорить-то не умеют». Я терпеть не мог эти профсоюзы. Для меня профсоюзный деятель все равно что сутенер. Извините, ну так уж я к ним настроен. Они желали знать, сколько мы им платим, и как я выяснил, платили-то мы больше, чем предусматривали их профсоюзные расценки, поэтому я лишний раз убедился в том, что нечего нам в этом профсоюзе делать, меня и палкой туда не загонишь. Они мне заявили, что подадут на меня рапорт, но я уже утомился от этих разговоров. У Мэтти было разрешение на хранение огнестрельного оружия; я пошел и взял в ящике его стола револьвер. Посмотрели бы вы, как они драпали от меня. Примерно через час мне позвонил Томми Дио — он от души посмеялся, когда узнал, что произошло. «С ними так и надо, — поддержал меня он. — Они сказали, что их встретил какой-то сумасшедший, и им просто повезло, что остались невредимы. Не волнуйся, они больше не появятся».

Если подсчитать, сколько задолжал мне Мэтти, когда я вошел с ним в долю, наверное, всего получилось бы около 15 тысяч долларов. Нам пришлось приобрести разное специальное оборудование, я о таком даже и не слыхивал, типа машин для заделки внутренних швов. А это стоило денег. Мэтти был отличным механиком; мы купили много подержанных машин, и он привел их в полный порядок. На те средства, что я вложил в этот цех, я получил около двухсот долларов прибыли в неделю, что меня вполне устраивало, потому что всем производством заведовал Мэтти, а у меня имелось неплохое прикрытие от налоговой инспекции, если бы вдруг она стала слишком сильно придираться.

Я не вмешивался в работу цеха, за исключением одного случая, когда вдруг мои доходы с предприятия упали до 100 долларов в неделю. Я спросил у бухгалтера, в чем дело, но, как я понял, Мэтти предупредил его, чтобы он держал язык за зубами. Дело было в том, что Мэтти просадил довольно крупную сумму в «лотерее». Я убедился в этом, когда Мэтти однажды пришел ко мне и сказал, что он выиграл 2400 долларов, но ему не хотят выдавать выигрыш. Естественно, я пошел в эту контору и, поверьте, получил все, что ему причиталось. Содержатель «лотерейной» конторы сказал, что Мэтти делал у него ставки все последнее время, причем много проигрывал. Из полученной суммы я взял все, что мне причиталось, а остальные вернул Мэтти. И потом так двинул ему по роже, что он отлетел метра на три.

— Так вот как ты распорядился моими деньгами, — сказал я. — Играешь как последний сопляк, а когда выигрываешь, наконец, с тобой даже не считают нужным расплатиться.

Я сказал ему, что сам занимаюсь этим делом, и велел прекратить игру. Ему повезло, что он крупно выиграл один раз, потому что в большинстве случаев выбор числовой комбинации бывает подстроен. Это охладило его пыл, а потом ко мне пришла его жена, приятная такая женщина, и поблагодарила за это, потому что она просто с ума сходила от его азартных развлечений.

Что же, у меня был ресторан и пошивочный цех. Я промышлял «лотереей» с этим скотом, Бобби Дойлом, и вел дела в своей ссудной кассе. Я решил немного поубавить свой пыл и отойти от дел мафии. Когда-то меня учили, что если я хочу быть ее членом, то должен быть мужчиной, а не «шестеркой» на побегушках. Надо мной стоял Тони Бендер, от него я ничего не получал — и если он полагал, что будет что-то получать от меня, то я для себя решил, что это произойдет только через мой труп. Уж лучше пойти работать, чем «шестерить» на него. Иными словами, я стал «непокорным». Кто меня осудит за это?

К этому времени у нас родился ребенок, мы назвали его Дональдом, и, естественно, Милдред вечерами сидела с ним дома. Мне же это было невмоготу. У меня просто крыша поехала от всех этих мыслей, мне все время нужно было двигаться. Поэтому я начал встречаться с девушками, так, чтобы расслабиться; мы ходили то в одно место, то в другое — я был просто не в состоянии сидеть вечерами дома. Девушек было шестеро, они жили все вместе в восточной части Гарлема. С первой из них, Дженни, меня познакомил один мой приятель. А еще были Лаура, Роза, Элен, Луиза и еще одна, не помню ее имени. Мне больше всех нравилась Лаура, и через некоторое время я снял ей отдельную квартирку. Им было лет по девятнадцать, и когда я приглашал одну из них куда-нибудь, то давал ей 40 или 50 долларов на платье, потому что мне было бы стыдно появляться с ними на людях, если бы они были плохо одеты. Забыл сказать: сначала я их всех отправил к доктору, на осмотр. И правильно сделал. Две из них нуждались в лечении. «В таком виде на улицу я их выпустить не смогу», — сказал врач. Мне это обошлось еще в 80 долларов.

Глава 8

Конец тридцатых годов для организованной преступности в целом сложился крайне неудачно. Лючиано и Дженовезе были не единственными, кто пал в борьбе или бежал с поля брани во время крестового похода, который объявил Дьюи преступному миру. Следующим в его списке стоял один еврейский гангстер, которого в те времена боялись больше всего, Луис (Лепке) Бухальтер. Его судьба, а он окончил жизнь на электрическом стуле, тем более примечательна, что ни один из главарей «Коза ностры» одинакового с ним положения ни разу не был осужден судом. И в самом деле, как только они добирались до вершины преступной пирамиды, они весьма редко попадали за решетку.

Бухальтер получил свою кличку из-за безумно любившей его матери, которой доставляло удовольствие называть его Лепкела, или Маленький Луис. Он был хрупкого телосложения, сдержанный, с грустными глазами, и выглядел скорее как чистильщик обуви, а не как глава огромной организации по сбыту наркотиков, абсолютный правитель профсоюзов и администрации грузовых перевозок, ресторанов, кинотеатров, а также хлебобулочной, легкой и пушной промышленности.

Но, как бы он ни был велик, чтобы выжить в этой борьбе, Бухальтер просто-напросто не располагал возможностями и мистической силой «Коза ностры». В 1937 году он разыскивался за убийство, был осужден за распространение наркотиков и вымогательство. Он решил уйти в подполье и методично направлял работу по устранению различных людей, которые могли дать показания против него. Затем кто-то Из его «солдат» допустил серьезный промах, застрелив некоего несчастного гражданина, который на свою беду был похож на одного из возможных свидетелей обвинения. Взрыв общественного негодования, последовавший вслед за этим, привел к началу широкомасштабных розысков Бухальтера, живого или мертвого. Стратегия поиска была такова, чтобы настолько затруднить жизнь его коллегам из «Коза ностры», чтобы у них возникли определенные подозрения на тот предмет, что он слишком уж долго находится на свободе. Прием сработал. Даже самому близкому его союзнику в «Коза ностре», Альберту Анастазия, не удалось помочь ему. В итоге через два года пребывания на нелегальном положении собратья Бухальтера по преступному миру решили «сдать» его в расчете на то, что таким образом им удастся договориться с федеральными властями. Если он предает себя в руки правосудия по обвинению в распространении наркотиков, то ему позволят отбыть в места не столь отдаленные до того, как штат Нью-Йорк предъявит ему обвинение в убийстве. Бесспорно, это был привлекательный план: кто знает, какие неприятности могут случиться со свидетелями обвинения, пока он будет сидеть в тюрьме. Но скоро Бухальтер понял, что его надули. В течение семнадцати месяцев слушалось дело, ему грозила высшая мера, и когда один из его подручных дал против него свидетельские показания, Бухальтера приговорили к смертной казни.

Вслед за этим событием откровения Абе (Кид Твист) Релеса вновь привлекли внимание общественности к проблемам организованной преступности. Релес был приятелем Бухальтера и членом бруклинской банды, которую многие называли «Корпорацией смерти». Банда имела тесные связи с некоторыми людьми из «Коза ностры», в частности, с Анастазия. Информация, которую предоставил Релес, привела к раскрытию полудюжины кровавых убийств, ранее совершенных в этом бандитском районе. С тех пор эту банду, «Корпорацию смерти», рисовали не иначе, как контору, специализирующуюся на заказных убийствах в интересах всего преступного мира США. По словам Валачи, это не соответствует действительности, во всяком случае, по отношению к убийствам, совершавшимся по решению «Коза ностры». Он говорил, что такие задания организация поручала только своим членам.

Карьера информатора окончилась для Релеса 12 ноября 1941 года, когда он выбросился из окна шестого этажа отеля «Хаф Мун» в Кони-Айленд, где он находился под охраной в целях обеспечения личной безопасности. Наибольшую выгоду из этого события, как это ни странно, извлек Альберт Анастазия: как сказал окружной прокурор Бруклина Вильям О\'Дуайер, вместе с Релесом «из окна вылетел «верный» смертный приговор» для Анастазия — за совершение умышленного убийства. В течение нескольких лет не смолкали ожесточенные споры о том, как мог Релес вывалиться из окна, когда его охраняли шестеро полицейских. Однако для Валачи дело было абсолютно ясным:

— Я не встречал ни единого человека, который бы поверил, что Але выпрыгнул из окна по своей воле.

Таким образом, помимо его разочарования в «гангстерской жизни», вызванного его постоянными стычками с Тони Бен-дером, для Валачи действительно настало время «лечь на дно». Он получал неплохие доходы с «лотереи», ссудной практики, пошивочного цеха, ресторана. В это время он решил заняться лошадьми. Наверное, это — единственное, что он делал ради удовольствия. Во время наших бесед он мог абсолютно бесстрастно рассказывать об исполнении приговора «Коза ностры», о своих любовницах, даже о своих стычках с Бендером. Но когда он начинал говорить о лошадях, он становился совсем другим человеком: вскакивал со стула, взволнованно шагал по камере, разыгрывал в лицах каждый эпизод, как будто пытался вновь прожить пережитое.

Наверное, в глазах Валачи этические нормы преступного мира были поколебимы, когда дело коснулось одной из его лошадей. Найтс Дачес, которая была одним из фаворитов в предстоящих скачках. Лишь одна лошадь, внесенная в заявку, вызывала у него опасения; ее владельцем был его друг Джозеф Бруно. Накануне скачки в Рокингэм-Парк, Штат Нью-Гемпшир, Бруно обратился к нему с предложением. Если Валачи соглашается пропустить вперед лошадь Бруно по кличке Хай Касл, то в следующий раз, когда обе лошади будут заявлены в одной скачке, он вернет должок. Если они сговорятся, толковал Бруно, они смогут получить неплохие деньги, потому что обе лошади находятся в прекрасной форме, но поскольку ни одна из них фаворитом не является, вряд ли игроки будут ставить на них в тотализаторе.

— Я сказал ему, — вспоминал Валачи, — что мне наплевать на деньги. Единственное, чего я хотел, — выиграть свою первую скачку. Я сильно нервничал и точно знал, что в ту ночь мне уснуть не придется. Только тренер или владелец лошади сможет понять мое состояние.

Детали этой скачки навечно врезались мне в память.

Можно ли забыть такое? Сначала я расскажу вам о Найтс Дачес. Мне очень нравилась эта кличка. Ее привезли из Ирландии, и она была настоящей гнедой кобылой. Она родилась от Найт оф Гартер и Диомедии. Настоящий класс! Когда я ее купил, по документам ей было два года, но на самом деле ей было всего полтора. Я объясню, почему. Вне зависимости от того, в каком месяце родилась лошадь, первого января следующего года она автоматически становится на год старше. Таковы правила. Поскольку Найтс Дачес родилась в Ирландии, она привыкла бегать не так, как принято у нас. Там лошадей приучают бегать по часовой стрелке, сам не знаю, почему. Естественно, нам пришлось ее переучивать. Все это заняло какое-то время, и к трехлетнему возрасту она была готова к соревнованиям. Пока шли тренировки, выяснились кое-какие особенности этой кобылы. Мы обнаружили, что она лучше бежит длинные дистанции, чем короткие. Однажды утром мы засекли время: на дистанции в одну милю она показала резвость одну минуту сорок три секунды, причем на последнем отрезке дистанции резвость была выше, чем вначале. Тренер заявил, что лошадь готова и нам следует выставить ее на скачках в Эмпайр-Стейт. И тут выяснилась еще одна подробность. «А почему именно в Эмпайр?» — поинтересовался я. Он объяснил, что на этом ипподроме очень твердая дорожка, а поскольку у Найтс Дачес небольшие копыта, она должна хорошо пройти эти скачки. Иначе говоря, если покрытие дорожки мягкое, то копыта будут проваливаться, и она быстро устанет. Боже мой, подумал я, как же много надо всего знать, чтобы заниматься скаковыми лошадьми.

Ну, пока суд да дело, ипподром Эмпайр-Стейт продают, дорожку приспосабливают для рысистых испытаний. Поэтому мы перевезли кобылу в Рокингэм. Там тоже была твердая дорожка, не такая, как в Эмпайр-Стейт, но достаточно твердая для того, чтобы лошадь могла нормально оттолкнуться ногой во время скачки. На Найтс Дачес почти никто не ставил, потому что после первого старта в Рокингэме она осталась далеко за чертой призеров. Меня там в то время не было, но мне позвонил тренер и сказал, что ему не понравилось, как ехал жокей. По его мнению, он придержал лошадь. Поэтому я поехал туда сам и нанял нового жокея, Тедди Аткинсона, должно быть, вы слышали о нем. Мне хотелось, чтобы в следующий раз на ней ехал хороший жокей. Я-то знал, что она готова к скачкам, и поставил на нее тысячу долларов в одинаре и тысячу долларов в экспрессе. Вначале на нее ставили 40 к 1, но к закрытию касс ставки повысились: 11 к 1. В таких делах никогда не угадаешь, но мне казалось, что ее основным соперником будет Хай Касл. Найтс Дачес значилась у букмекеров на седьмой позиции, Хай Касл — на пятой. Я думал, меня удар хватит.

Я вам расскажу про эту скачку. Распахнулись ворота, и они пошли. Сразу же вперед вырвалась одна лошадь, не помню, как ее звали, кажется, Брейн Экшн, за ней — еще одна, Хай Касл шла на третьей позиции, Найтс Дачес — на четвертой. Прошли первый поворот: Брейн Экшн на четыре корпуса впереди второй лошади, Хай Касл отстает от нее на три корпуса, моя идет следом. На дальней прямой: Брейв Экшн впереди на полкорпуса, Хай Касл достала вторую лошадь, Найтс Дачес отстает от них на четыре корпуса. Проходят поворот: Хайл Касл впереди, две первые отстают, полем их обходит Найтс Дачес.

На финишной прямой — Хай Касл впереди на голову, Найтс Дачес сокращает разрыв, начинает обходить лидера. И вдруг жокей на Хай Касл поворачивается и бьет мою кобылу кнутом по морде. Когда я увидел все это, вскочил, заорал как бешеный. Все зрители видели, что произошло — крик стоял оглушительный, ведь все это было прямо перед трибуной. Найтс Дачес опять начинает настигать лидера, но поздно — на финиш она приходит второй. Объявляют: победитель заезда — Хай Касл, номер пять. Интересно, думаю я, что же теперь будет с этим жокеем, даже если он и под крылом Джо Бруно. Тем временем Тедди Аткинсон пошел в судейскую и заявил протест. Пока шло совещание, я и дышать боялся. И вот новое объявление: победа в скачке присуждается лошади под номером семь — Найтс Дачес, а это значит, что я выиграл!

Боже, как я радовался! Насчет денег мне было все равно, но выдача было неплохая. В экспрессе я выиграл 10400 долларов, да в одинаре мне выплатили, кажется, около двух тысяч. На ипподроме я ставок не делал, чтобы не сбивать цену; я сделал это в букмекерских конторах в Нью-Йорке. А теперь надо кое-что пояснить. Когда я делал ставки, я их застраховал. Сумма страховки — десять процентов от ставки. Если этого не сделать, то букмекер выплатит вам максимально 20 к 1, даже если лошадь принесла больший выигрыш. А застраховав свою ставку, вы гарантированно получаете столько, сколько выплачивает тотализатор на ипподроме. Конечно, перед закрытием касс Найтс Дачес шла уже меньше, чем 20 к 1, но этот уровень установился в самую последнюю минуту. Другими словами, когда играешь на явного фаворита, лучше не рисковать.

Сразу же после скачек я заплатил Тедди Аткинсону 200 или 300 долларов (это помимо его жокейской ставки в 25 долларов за скачку). Тренеру дал 500 долларов и велел ему оставить себе деньги, что-то около 800 долларов, оставшиеся от расходов на ковку, ветеринарное обслуживание и прочие дела. Не забыл и конюхов — много я им давать не стал — так, чтобы они поняли, что я их не забыл. Важно, чтобы люди остались не в обиде на тебя. А неприятностей они могут доставить изрядно. При желании они вам наплетут с три короба, чтобы вы точно поняли, почему это ваша лошадь всю дорогу проигрывает. Я помню, у одной дамы был прекрасный жеребец, но он не выиграл ни одной скачки. Почему? Потому что тренер заставлял жокея придерживать его: дама убедится, что толку от этого жеребца нет, и продаст его тренеру за бесценок.

— Знаете, — говорил ей тренер, — сегодня ему почему-то совсем не хотелось бежать. Даже не знаю, что это с ним случилось.

Именно из-за таких вот подонков и идет о конных соревнованиях бурная молва. За этими парнями все время нужен глаз да глаз.

Да, пока не забыл, — самое интересное во всей этой истории с Найтс Дачес. Я приехал обратно, и ребята в букмекерской конторе рассказали мне, что Бобби Дойл поставил кучу денег на Хай Касл, а когда ее дисквалифицировали, он чуть не лопнул от злости и стал орать: «Это все Джо подстроил!» Ну и посмеялся же я! Тем не менее именно таков был ход мыслей этого шакала.



Что касается Валачи, то до 1937 года он считал, что скачки существуют лишь для того, чтобы ежедневно определять выигрышную комбинацию в подпольной «лотерее». Однажды зимой они с Милдред поехали на отдых в Майами, и вместе с Редкозубым и другими членами «Коза ностры» зачастили на ипподром. Поначалу он не очень-то интересовался игрой на тотализаторе.

Мои приятели все время подсказывали мне, на какую лошадь надо ставить, — вспоминает он. — Хорошо еще, что я ставил по 10–20 долларов, не больше. И все время проигрывал.

Как рассказывал Валачи, все изменила одна случайная встреча. Однажды Милдред поставила два доллара на одну лошадь, ставки на которую принимались 99 к 1, — ей просто понравилась ее кличка. Редкозубый и Валачи посмеялись над ее выбором, а пожилой человек, сидевший рядом с нею, сказал: «Не слушайте их, мадам. Вы сделали правильный выбор». Когда лошадь пришла первой, Валачи решил, что с этим человеком надо познакомиться поближе.



От него я узнал, как нужно играть на тотализаторе. Я подошел к нему и сказал: «Спасибо за совет, что вы дали моей жене. Это единственный дельный совет, что мы получили за все это время». Он сказал, что это не стоит благодарности; он был рад оказать Милдред небольшую услугу, тем более что она стала нервничать, когда мы с Редкозубым начали наперебой убеждать ее, что у ее кобылы нет и одного шанса на выигрыш.

Я спросил: «Заезд был куплен?» Он как-то странно посмотрел на меня и осведомился: «Вы давно ходите на ипподром?» Я сказал, что по правде говоря, недавно. Он посмеялся, а потом и говорит: «Что же, тогда вам нужно запомнить правило первое. Даже если заезд куплен, это еще ничего не значит». И он рассказал мне одну историю про парня, который решил сорвать огромный куш, о чем, собственно, и все мы мечтаем. Этот парень заявил в одну скачку восемь или девять своих лошадей, но они значились за разными владельцами. Время от времени на ипподромах устраивают такие «утешительные» скачки для того, чтобы дать тренерам шанс выставить лошадей, которые в течение года ни разу не побеждали. А все лошади этого парня как раз и подпадали под эту категорию. Именно поэтому ему и удалось поставить их в одну скачку. Конечно, были там и другие аутсайдеры, но парень заплатил тренерам, что положено, и все было в полном ажуре. Он не мог проиграть, потому что точно указал лошадь, которая должна прийти первой. Он сделал ставки, где только смог, и по прикидкам выходило, что он должен был получить около 200 тысяч долларов. Так вот, лошадь, на которую поставил этот парень, вырвалась вперед и вышла на финишную прямую. Все безнадежно отстали, даже при очень большом желании никому ее было не достать. И что же? Лошадь споткнулась и сломала ногу, вот тебе и купленная скачка.

— Вот так да, — отвечаю, — я понял, что вы имеете в виду. А как вы узнали, что та лошадь, на которую ставила моя жена, должна выиграть?

А он говорит, что именно это он и хотел мне объяснить. Он НЕ ЗНАЛ, что эта лошадь победит. Любая лошадь имеет шанс на победу в скачке, и этого не стоит забывать. В этом — очарование спорта. Но он сказал, что кое-какая информация об этой лошади у него все же была. Он знал, что ее заявили в скачку, а один из конюхов сообщил ему ее истинную резвость на последней прикидке: на три секунды меньше, чем результат, который сообщили газетчикам. Понимаете, при удобном случае эти ребята стараются скрыть истинные возможности лошади, особенно если им это выгодно.

— Понятно, — сказал я. — Значит, дело в том, что надо свести знакомство с тренерами и конюхами.

— Да, — ответил он, — если вы решили всерьез заняться этим делом. Только так у вас появится шанс на выигрыш. А большего и не нужно. Если будете слушать ипподромных «жучков», последнюю рубашку проиграете.

Короче говоря, отличный был старик (именно поэтому я и не называю его имени), он всю жизнь занимался лошадьми. Пока я был во Флориде, все время поддерживал с ним контакт, и он познакомил меня со многими людьми, связанными со скачками. Когда в Нью-Йорке начался скаковой сезон, я начал ходить на ипподром, главным образом с Джонни Робертсом, как раз в то время мы с ним сильно подружились. На ипподроме я встречал людей, с которыми меня познакомил тот старик. Мы довольно близко сошлись с одним ипподромным судьей, который всегда располагал информацией и отлично разбирался в лошадях. Так или иначе, могу сказать, что еженедельно я выигрывал 200–300 долларов и получал от скачек огромное удовольствие. Конечно, каждую неделю я не выигрывал, но в среднем получалась примерно такая сумма. Дурака я не валял и делал ставки не в каждой скачке — только тогда, когда я знал верную лошадь. И ставки, чтобы подстраховаться, делал в двух вариантах: в одинаре и экспрессе.

Тут среди ребят пошел слух, что Джо Каго, то есть я, неплохо играет на тотализаторе. Однажды мне позвонил Тони Бендер и велел приехать вечером к Дьюку, в Нью-Джерси. Вообще-то я не ездил к Дьюку, разве что когда меня вызывали на ковер. Когда я вошел туда, один из завсегдатаев увидел меня и говорит: «Господи! Тебя опять на ковер вызвали?»

— Нет, — говорю. — У меня назначена встреча с Тони.

Не над быть провидцем, чтобы понять, чего именно хотел МИСТЕР Бендер. В лошадях он ничего не соображал. Если бы моя покойная бабушка сказала Тони, что в шестой скачке «есть одна лошадка», то можно было точно сказать, что Тони поставит на нее. Большинство гангстеров именно такие. Вроде бы они крутые и шустрые ребята, но стоит им узнать, кто бы это им ни сказал, что «лошадка победит», они, как слепые котята, побегут делать ставки.

Мы поговорили о том, о сем, а потом Тони сказал: «Джо, мне нужна верная лошадь». Этот разговор произошел до того, как он заставил нас с Джонни Робертсом разделить нашу ссудную кассу, иначе я бы ничего ему не сказал, — я назвал ему лошадь. Мне сказал о ней один паренек, кажется, он работал в конюшне Джорджа Д. Уайднера; лошадь находилась в прекрасной форме и была заявлена на завтрашние скачки. Я до сих пор помню кличку этого жеребца — Гарвард Сквер.

У Тони с собой была программка, он тут же в нее заглянул и говорит: «Эй, она бежит в одной скачке с жеребцом, который в этом году еще ни разу не проигрывал».

— Я с тобой спорить не буду, — отвечаю. — Этот паренек сказал мне, что завтра этот жеребец обязательно проиграет, а он знает, что говорит. Поступай, как знаешь.

Тони поставил на Гарвард Сквер; он первым пришел на финиш, и выплата составила двенадцать с небольшим долларов на доллар. Тони всегда делал большие ставки, значит, выиграл он прилично. Я рассказываю об этом просто потому, что это был единственный случай, когда Тони Бендер остался мной доволен. Он сам себя забыл от радости. Ходил и твердил всем и каждому: «Слушай, ну, Джо мастак по этим делам!»

Естественно, я жалею, что позволил ему выиграть. Тони уже нет в живых, и когда придет время, я расскажу, как он получил свое, и уверяю вас, бессонница меня из-за него не мучает.



Разумеется, увлечение Валачи скачками привело к тому, что он приобрел свою первую лошадь. В конце сезона 1940 года в Нью-Йорке знакомый сообщил ему, что один тренер, он же владелец нескольких лошадей, готов расстаться с пятилетним мерином по кличке Арманьяк. Дело в том, что ему не хватало средств на содержание лошадей, и одно из условий продажи состояло в том, чтобы он остался тренером этой лошади. Валачи видел эту лошадь, несколько недель назад ставил на нее и выиграл, но условия сделки показались ему подозрительными.

— Что же это за тренер такой, если он решил отдать такую прекрасную лошадь?

— Так бывает, — ответили ему. — Он хороший тренер, но играет по-черному. Ставит в каждой скачке, даже если заранее знает, что рискует проиграть. Если ты не будешь давать ему сведения о верных лошадях, все будет в порядке.

Соблазн обладать собственной лошадью перевесил все сомнения, которые испытывал Валачи. То, что он состоял на учете в полиции, роли не играло. Как в случае с Арманьяком, так и с другими лошадьми, сделки осуществлялись на подставных лиц, в том числе и его жену.



Итак, я приобрел лошадь, но выставлять ее на соревновании не мог. Тренер заявил, что Арманьяк устал и ему нужно передохнуть, тем более что сезон в Нью-Йорке закончился. Я расстроился, но затем решил: сначала лошадь, а эмоции потом. Мы подсчитали, в какую сумму обойдется содержание лошади на загородной ферме — получилось около двух тысяч долларов. Я не мог дождаться начала следующего сезона.

Когда подошло время, Милдред так разволновалась, что и слова не могла вымолвить. Я попытался было объяснить, что первая скачка, в которой будет бежать Арманьяк, тренировочная. Ему вовсе не нужно в ней побеждать. Она этого никак не могла понять и твердила: «Зачем же ты ставишь его в скачку, если знаешь, что он не выиграет?»

Я опять начинал объяснять, но все было без толку, она согласилась только тогда, когда я предложил ей самой поехать и посмотреть на скачки. Когда мы приехали на ипподром, я увидел, что Арманьяк идет «под нулем». Я поясню, что это такое. Если в скачке более двенадцати участников, то лошадей, заявленных в пробную скачку, пускают под нулевым номером по другую сторону барьера. Там могут бежать три-четыре лошади, обычно они к фаворитам не относятся. И если вы ставите на одну из лошадей, идущих под нулем, и одна из них побеждает, то независимо от того, на какую из них вы поставили, выигрыш ваш. И тут я увидел, что одна из лошадей под нулем имеет шанс победить, и велел Милдред поставить на Арманьяка.

Дали старт, лошади шли вдоль барьера плотной группой, поэтому Милдред не могла рассмотреть, где шел Арманьяк. Он хорошо провел скачку и пришел, кажется, шестым. А та лошадь, которую я имел в виду, пришла второй, и Милдред выиграла. «Видишь, — сказала она мне, — нужно верить». И по сей день она думает, что ту скачку выиграл Арманьяк.



Поначалу Валачи, как владельцу лошадей, удача сопутствовала не столь постоянно, как в его деятельности жучка-любителя. Перед следующей скачкой, в которой должен был участвовать Арманьяк, прогнозы в утренних газетах и предварительные ставки составляли 50 к 1. «Все шло просто отлично, — вспоминал Валачи, — других лошадей его класса в скачке попросту не было. Я собирался поставить на него две тысячи долларов, и даже если бы ставки упали, я бы все равно получил изрядную сумму». Но когда он приехал на ипподром, ему сообщили, что предыдущей ночью Арманьяк, ударившись о стойло, сильно повредил себе ногу, и практически весь сезон для него будет потерян. Валачи отнесся к этому известию философски:

— Что мне оставалось делать? В конце концов, он же не нарочно сам себя травмировал. Я сказал себе: спокойно, Джо, наше время еще придет.

К этому времени он уже приобрел Найтс Дачес. Но ее все еще приучали, как говорит Валачи, «бегать в нужную сторону». Потом он приобрел жеребца-двухлетка, которого он назвал Вальтер Ралей, по имени производителя, которого звали Сэр Вальтер Ралей.

— Я думал, что от этого его кличка будет больше похожа на американскую, — говорил Валачи, — но повозиться с ним пришлось изрядно. Это было просто наказание какое-то, самый настоящий половой гигант. Вместо того, чтобы бегать, он так и смотрел, на какую бы кобылу ему влезть. К Найтс Дачес он был тоже неравнодушен. Пришлось сделать ему операцию. То есть его пришлось кастрировать, и он стал мерином. Видите, через какие испытания приходится проходить владельцам лошадей.

Валачи весьма внимательно присматривал за своими лошадьми, но это лишь одна сторона дела. Гораздо более жестко он следил за тем, чтобы его никто не надул на беговой дорожке, как это время от времени случалось. Особенно памятное событие случилось вскоре после того, как Найтс Дачес столь необычным образом победила в Рокингэм-Парк. Он заявил, что это первый и единственный случай, когда он намеренно велел жокею придержать лошадь.

Я не хотел этого делать, но иного выбора у меня не было. Если бы я позволил этому парню надуть меня, то об этом тут же пошли бы слухи, и тогда на меня все бы набросились, как шакалы. Таковы неписаные законы мафии. Этого парня звали Чарли. Он занимался производством мебели, и все ребята, включая Тони Бендера, покупали у него мебель, потому что цена была приемлемая. Потом он попал в какую-то неприятную историю, и Тони Бендер одолжил ему около 15 тысяч долларов. Естественно, под залог его имущества.

Примерно в это время Чарли пришел ко мне и сказал, что у него есть много людей, которые готовы сделать за него ставки в тотализаторе, если он точно узнает, какая лошадь поедет. Половина выигрыша — ему. Он попросил сказать, когда будет готова Найтс Дачес. Он велит поставить на нее, и если она победит, он поделится со мной.

Что же, идея хорошая, подумал я. Тренер уже заявил Найтс Дачес в одну из скачек, где ее шансы выглядели неплохо. Я сказал об этом Чарли, он говорит: «Давай!» Я прихватил с собой свою подружку Лауру и еще одну девчонку, Элен, для него. Мы собирались хорошо повеселиться и заколотить немного денег.

Утром перед скачками я почуял что-то неладное. Мы были в гостинице, в мой номер пришла Элен. Я спрашиваю, где Чарли, а она говорит, что он спустился в вестибюль; ему нужно кое-куда позвонить. Я не понял, почему же он не стал звонить из своего номера, и велел Элен спуститься вниз и постараться разузнать, что к чему. Она вернулась и сказала, что он звонит беспрерывно каким-то людям и велит делать ставки на Найтс Дачес.

Я никак не мог понять, что же происходит, но скоро все встало на свои места. Когда мы ехали на ипподром, Чарли все время спрашивал: «А ты уверен, что она придет первой?» Я отвечал, что Найтс Дачес — верняк, разве что она, Господи упаси, вдруг сломает ногу. И тут, на ипподроме, он говорит: «Джо, я не буду никому звонить. Я чувствую, что мне сегодня не повезет».

Вот здесь-то я все понял. Он просто решил прикарманить обещанные мне деньги и сам получить всю долю выигрыша от своих людей. Я побежал к тренеру, рассказал, в чем дело, и предложил проучить этого недоумка. Тренер сказал, что они с жокеем обо всем позаботятся, мне не о чем волноваться. Я сообразил, что помимо остальных, Чарли должен был позвонить и Тони Бендеру. Не было никакой необходимости на ровном месте нарываться на Тони, поэтому я позвонил ему и предупредил, чтобы он не ставил на Найтс Дачес.

После этого я спокойно вернулся на трибуну, сел на место и стал ждать. Я с трудом сдерживал смех, глядя на Чарли. Найтс Дачес даже не вошла в основную группу и, по-моему, пришла последней. С Чарли пот катил градом, он вскочил и, ни слова не говоря, убежал. Я пошел за ним: он сидел в баре, названивал куда-то по телефону, потом выпивал рюмку и снова звонил. Я понял, что будет дальше. И точно, — когда он вернулся, рожа у него была красная, как помидор, он заорал:

— Ты звонил Тони Бендеру?

— А как же? Обязательно. Просто я забыл тебе сказать.

Тут-то я ему все и выложил. Рассказал обо всем, что я сделал; мне показалось, что он готов броситься на меня с кулаками. Мне этого очень хотелось. Я бы ему башку снес. Но он скис и стал хныкать:

— Я все деньги в это вложил… Всем велел сделать ставки… Что мне теперь делать?

— Чарли, — ответил я, — ты собирался кое-кого трахнуть. А трахнули тебя самого.



Хотя лошади Валачи, особенно Найтс Дачес, выиграли несколько скачек, он понемногу стал терять к ним интерес: с началом войны общая экономическая ситуация в стране осложнилась. «Я имею в виду ту войну, — поспешил он уточнить, — когда нас бомбили япошки, а не наши разборки в «Коза ностре».

Непосредственное влияние этого события на жизнь Валачи состояло в том, что ему пришлось отказаться от своего решения держаться подальше от мафиози. К этому времени он продал свою долю в ресторане «Пэрэдайз», на углу 110-й улицы и Восьмой авеню, так как «люди в округе поменялись; приехали черные, а им не нравится наша кухня». После этого в руках у Валачи остались «лотерея», ссудная касса и пошивочная фабрика. Из всех его предприятий только швейный цех, который изменил свой профиль и взял военные заказы, выиграл от изменения ситуации.

— Теперь и «лотерея», и ссуды висели на мне тяжким грузом. Вокруг полно рабочих мест, денег достаточно, кому теперь нужны мои ссуды? С «лотереей» еще хуже. Я вам кое-что расскажу об этом. «Лотерея» процветает только тогда, когда для людей наступают тяжелые времена. В нее играют только бедняки и, честно говоря, большинство играет потому, что отчаянно нуждается в деньгах, а других способов раздобыть деньги у этих людей нет.

В душе Валачи был консерватором, ему не хотелось расставаться со своим старым предприятием, игрой «в полисы». Ежедневная выручка его конторы падала, к тому же он дважды «нарвался» на крупные выигрыши своих клиентов, и ему пришлось залезть в свой капитал, чтобы рассчитываться с клиентурой. Но вне зависимости от этого многие из его лучших «шестерок», которые совершенно необходимы для успешной работы «лотерейного» рэкета, стали потихоньку уходить в сферы, связанные с военным производством.

— Когда я остался без рабочих рук, — вспоминал Валачи, — я прикрыл это дело. Я потерял на нем 23 тысячи долларов, «лотерея» мне до одури надоела. Все время трясет полиция; нужно было искать что-то другое.

К этому времени хорошие друзья Валачи, Фрэнк Ливорси и Доминик (Редкозубый) Петрилли, всерьез занялись доставкой из Мексики морфия для его последующей переработки в героин. Они пригласили Валачи присоединиться к ним; подумав, он отказался. «В то время я мало что смыслил в наркотиках, — признался он, — и это дело мне казалось подозрительным». Предчувствия его не обманули. Через год Ливорси и Петрилли в составе целой группы торговцев «белой смертью» были адресованы и осуждены: это стало первым крупным делом Бюро по борьбе с наркотиками, в котором оно лицом к лицу столкнулось с «Коза нострой».

Однако вскоре затруднения Валачи относительно дальнейших деловых предприятий благополучно разрешились. Для «Коза ностры» война, как любая другая обстановка, являла собой лишь новую ситуацию, которую нужно было лишь выгодно использовать. Единственный вопрос, как? В силу нехватки ряда товаров, что привело к необходимости фиксирования и контроля над ценами, ответ был однозначен: черный рынок. Наверно, эта ситуация не сулила златых гор, как это было во времена сухого закона, но для организованной преступности классическая формула обогащения была налицо: нелегальная продажа товаров — мяса, сахара, бензина и прочего — покупателям, которые в массе своей стали ее энергичными и активными пособниками.

Такое положение обеспечивало не только баснословные прибыли, не облагаемые налогами, но и гарантировало определенную безопасность. Валачи специализировался на талонах на бензин и с середины 1942 по 1945 год сколотил 200 тысяч долларов без всякого вмешательства правоохранительных органов. Однажды он скромно заметил: «Это не так уж много».

Валачи признал, что он не сразу оценил потенциальные возможности махинаций с талонами:

— Грошовое дело, подумал я сначала. Но потом понял, что эти гроши превращаются в хорошие деньги.

Сначала он занялся этим по просьбе хозяина гаража, где он держал свою машину: «Джо, у тебя есть связи, достань мне талонов на бензин». Валачи согласился ему помочь. Поскольку в оборот были выпущены разные талоны на бензин, он предложил хозяину гаража составить список того, что нужно: сорт, количество и цена, которую он готов уплатить. Через несколько дней он встретил «одного парня, который занимался талонами» (он также был членом «Коза ностры», его звали Фрэнк Лючиано), и спросил, сколько будет стоить такой заказ.

— Так вот, — вспоминает Валачи, — я посмотрел, сколько готов уплатить за этот заказ хозяин гаража, и сколько спросил с меня Фрэнк, и понял, что я на этом заработаю 189 долларов. Заказ был небольшой, кажется, около 1000 галлонов, так что из этого? Один дает мне деньги. Второй дает талоны. Послушай, сказал я себе, вот тебе и бизнес.

Вторая сделка Валачи, которую он совершил с Лючиано на 100000 галлонов бензина, принесла ему 1700 долларов. «Точной цены я не помню, — сказал он, — помню только свой навар». Вскоре он охотно согласился с предложением Лючиано работать вместе. В основном Валачи занимался оптовой торговлей в отлично налаженной структуре. По его словам, крайне важно было «стать своим». Это гарантировало его от приобретения фальшивых талонов.

— Это главное, — утверждал он. — Работать с фальшивыми талонами было опасно. Определить фальшивку совсем нетрудно. Талоны помещают под специальное освещение и быстренько определяют, где настоящие, где поддельные. Это все равно, что заниматься реализацией фальшивых денег. Никакого навара.

Подлинные талоны на бензин добывались путем взлома контор Администрации по контролю над ценами. Это было довольно рискованно, и, по свидетельству Валачи, обычно такими налетами занимались независимые банды, которые не располагали организационными структурами для реализации талонов. Поэтому они продавали их оптом дельцам из «Коза ностры». Со временем появился еще один источник поступления талонов.

— В связи с участившимися случаями взлома своих помещений, — рассказывал он, — Администрация по контролю над ценами велела сдавать на ночь все оставшиеся талоны в банк. Естественно, теперь некоторые работники Администрации сами стали воровать талоны и продавать их нам.

Поскольку средний доход с «первого бензина», как его тогда называли, колебался от трех до пяти центов за галлон, оборот должен был быть таков, чтобы организованным преступным группам было выгодно заниматься этим делом. А это было именно так. По данным Администрации по контролю над ценами за годы войны ЕЖЕДНЕВНО не менее 2500000 галлонов бензина перетекали на черный рынок. Администрация практически не могла разорвать порочный круг, образуемый подпольным дельцом, пройдошистым владельцем бензоколонки и не очень щепетильным водителем. Штат контролеров Администрации был невелик: меньше одного человека на каждый округ в США, а поскольку существовали черные рынки других товаров, подлежавших нормированию, далеко не все инспектора занимались бензиновым черным рынком. Глава Администрации, Честер Боулз, был в конце концов вынужден обратиться к населению и напомнить гражданам, что «жизни наших мальчиков, одетых в военную форму, зависят и от наличия миллионов галлонов бензина для армии». И в самом деле, ситуация настолько вышла из-под контроля, что образовался процветающий рынок уже использованных талонов на бензин. После того, как «оторванные» талоны с бензоколонок и из гаражей поступали в Администрацию, их сжигали. Однако лишь малая их часть «летела в огонь», говорил Валачи. «Коза ностра» просто-напросто внедрила своих людей в предприятия по сжиганию использованных талонов; они изымали талоны, предназначенные для сжигания, и снова пускали их в оборот.

Из всех членов «Коза ностры», занимавшихся этим «бизнесом», лишь самые преуспевающие воротилы могли расплачиваться за пачки ворованных талонов наличными деньгами; иногда суммы выплат доходили до 250 тысяч долларов. Затем талоны поступали к посредникам типа Валачи и Лючиано, которые в основном продавали их владельцам бензоколонок и гаражей. Эти точки розничной торговли замыкали круг, передавая талоны в Администрацию и, таким образом, прикрывая розничную продажу неучтенного или ворованного бензина.

Не все посредники были членами «Коза ностры». Огромное преимущество такого членства состояло в том, человек, имеющий большой деловой авторитет, мог получить талоны под честное слово, не расплачиваясь при сделке наличными. Он мог расплачиваться, как это и делал Валачи, после реализации талонов. Как он узнал впоследствии, именно по этой причине Лючиано и предложил ему работать вместе.

— Что касалось его платежеспособности, — говорил Валачи, — ребята не очень-то высоко ставили Фрэнка. Но все знали, что Джо Каго всегда расплачивается по своим векселям.

В Нью-Йорке действовало несколько групп, специализировавшихся на бензиновых талонах. Валачи обычно получал товар у Сеттемо (Большого Сэма) Аккарди, влиятельного мафиози, действовавшего в районе Ньюарка. Сейчас он отбывает срок тюремного заключения за распространение наркотиков. Другим источником для Джо стал Карло Гамбино, в то время «лейтенант» в одной из «семей» Нью-Йорка, ныне — его глава. По словам Валачи, крупные дельцы типа Аккарди и Гамбино контролировали весь рынок. Он отметил, что продавали они талоны далеко «не всем». Суть дела, конечно, состояла в том, чтобы поддерживать выгодный им баланс между спросом и предложением, регулировать оборот талонов и нужный им уровень цен.

— К примеру, у них скопилось большое количество талонов, — объяснил мне Валачи, — и если их сразу выбросить на рынок, то будет катастрофа. Поэтому кому-нибудь, кто хочет приобрести партию талонов, начинают морочить голову. Например так: говорят ему, что у них сейчас талонов нет, и рекомендуют обратиться к Джо Каго. А потом звонят мне и говорят, какую цену с него следует запросить и какую партию талонов можно продать. Именно так они удерживают цены, а все мы получаем свой навар.

Полный контроль над черным рынком бензиновых талонов удавалось обеспечить не всегда. Государственные талоны, выпускаемые Администрацией по контролю над ценами, имели серийные номера и были действительны только на определенный срок. Иногда случались партии украденных талонов, которые имели весьма ограниченный срок годности. В таких случаях «Коза ностра» без раздумий облапошивала весь остальной преступный мир.

— Все делалось просто, — говорил Валачи, — они сбывали эти талоны посредникам, которые не являлись членами организации. Они звонили этим ребятам и каждому из них говорили одно и то же: «Слушай, у нас есть небольшая партия, мы ее тебе отдаем». Поймите, каждый из этих ребят думал, что он — один единственный, кому оказано такое доверие, и лезли из кожи вон, чтобы получить эти талоны.

В одно достопамятное утро в течение одного часа именно таким образом в районе Нью-Йорка было реализовано талонов на 8 миллионов галлонов бензина. К вечеру рыночная цена одного талона упала с девяти до двух центов.

— Вот так многие из ребят сели в лужу. Но сделка есть сделка, деваться им было некуда. Да и потом, что они могли предпринять против «Коза ностры»?

Как правило, Валачи получал одну треть прибыли от реализации талонов. Обычно сделка с Аккарди начиналась так:



Я звоню Сэму (Господи, мои телефонные счета за месяц составляли более сотни долларов!) и спрашиваю:

— У тебя что-нибудь есть?

Если у него было, что предложить, он говорил:

— Есть талоны на бензин В-2.

— Что это стоит на рынке?

— Восемь центов.

— Сколько ты просишь?

— Только для тебя, Джо: шесть.

Таким образом, на каждом галлоне я зарабатываю два цента; Сэм предлагает партию на 500000 галлонов. Естественно, я прошу Сэма немного сбросить цену, но это просто игра, потому что я вполне удовлетворен предложенной им ценой. Сэм отвечает:

— На рынке спрос устойчивый. Уймись.

— О\'кей, — говорю я, — сегодня днем я эту партию заберу.

Вот так мы получали в кредит партию талонов; Большому Сэму мы должны 30 тысяч долларов. Я начинаю распихивать талоны, Фрэнк Лючиано, разумеется, реализует их среди своей клиентуры. За несколько дней мы пристраиваем всю партию, рассчитываемся с Большим Сэмом и остаемся с неплохим наваром — 10 тысяч долларов. Вот и все дела. Если вам интересно знать, куда именно мы сбывали талоны, могу сказать: в основном владельцам гаражей. Они были просто счастливы, когда мы предлагали им талоны: без них они никак не могли прикрыть продажу левого бензина. Это лучший бизнес, каким я только занимался. Крупные дельцы заработали на этом миллионы, и вся эта лафа продолжалась до тех пор, пока мы не сбросили атомную бомбу на япошек.

За исключением небольшого перерыва, в течение всех военных лет ипподромы продолжали работать, и Валачи, находясь в отличной финансовой форме, благодаря своим аферам с талонами, смог вернуться к скачкам. Его самым ценным приобретением стал мерин горчичного цвета по кличке Сан оф Тарра. Часть своих доходов он вложил в приобретение другого ресторана, «Аида», на пересечении 11-й улицы и Второй авеню, неподалеку от того места, где он родился. «Поверьте, это был ресторан с прекрасной кухней; шеф-повару я платил 250 долларов в неделю, второй повар получал 175 долларов». Однажды вечером в начале 1945 года ему позвонили; это телефонное сообщение будет иметь серьезные последствия и для «Коза ностры» в целом, и для Валачи в частности.

— Эй, Джо, слыхал новость?

— Нет.

— Вито возвращается.

Глава 9

Обстоятельства, при которых возвратился в США Вито Дженовезе, были столь же странными, сколь и причина их возникновения — убийство Фердинандо Боччия в 1934 году. Как помнит читатель, это убийство сопровождалось неумелой попыткой Эрнста (Ястреба) Руполо убрать одного из друзей Боччия, Вильяма Галло. В последний раз Руполо появлялся на страницах этой книги, когда за участие в этом деле его отправили за решетку. Его выпустили под залог в 1944 году, но он, по-видимому, родился под несчастливой звездой: ему вечно не везло.

Через несколько недель он опять ввязался в перестрелку, и снова его жертва осталась в живых и могла опознать его. Вполне понятно, что он был весьма удручен реальной перспективой вновь очутиться за решеткой, и Руполо решил рассказать об истинной роли Дженовезе в убийстве Боччия в надежде, что это поможет ему избежать еще одного срока. При отсутствии прямых улик законодательство штата Нью-Йорк требует свидетельских показаний человека, который лично не участвовал ни в планировании, ни в совершении конкретного преступления. Это означало, что показаний одного Руполо было недостаточно. Но поскольку речь шла о его освобождении, Ястреб нашел-таки свидетеля, который присутствовал при убийстве Боччия. Это был мелкий воришка по имени Питер ля Темпа, по странному стечению обстоятельств тот самый человек, который много лет назад пырнул Валачи ножом, когда тот находился в тюрьме Синг-Синг.

Под давлением, весьма неохотно ля Темпа подтвердил показания Руполо, и Дженовезе был признан виновным в убийстве Боччия. В то время этот вердикт имел лишь чисто теоретическое значение, потому что никто даже и не подозревал, где столь долго мог скрываться Дженовезе. Именно этот факт в значительной степени стимулировал признание Руполо и ля Темпа. Даже представить невозможно, что могло бы случиться, сколько человеческих жизней, в том числе и жизнь самого Валачи, могли бы закончиться совершенно по-иному, если бы не один бывший полицейский из студенческого городка колледжа штата Пенсильвания. Во время войны он служил в Следственном управлении армии США в Италии.

Этот сотрудник Следственного управления, сержант Орандж К. Дикки, занимался расследованием деятельности черного рынка в тылу союзных войск в южной части Италии. В начале 1944 года, во время обычного допроса один подозреваемый-итальянец стал похваляться, что ничего не боится, потому что находится под защитой «дона Вито Дженовезе». Он описал его как человека, имеющего мощные связи в военной Администрации союзных войск. Дикки это имя ни о чем не говорило, но он запомнил его, потому что в голосе подозреваемого звучали нотки явного уважения к этому человеку. Затем, в мае того же года, Дикки раскрыл преступную группу, состоявшую из итальянских гражданских лиц и канадских дезертиров, которые по-хозяйски распоряжались огромными продовольственными запасами американской армии и переправляли их на черный рынок. Один из канадцев указал на Дженовезе, как главаря этой группы. Во фронтовой неразберихе было крайне сложно вести розыск, но наконец, 27 августа 1944 года по наводке одного из агентов Дикки поймал «дона Вито» и упрятал его за решетку.

Квартира Дженовезе в Неаполе привела Дикки в состояние полного изумления. Как он писал впоследствии, никогда в жизни он не видел такой роскошной обстановки, столь огромного гардероба, принадлежавших одному человеку. Еще более удивительными были пачка особо ценных пропусков, позволявших Дженовезе беспрепятственно передвигаться по оккупированным районам Италии, а также рекомендательные письма от американских офицеров, превозносивших его добродетели. Что характерно, в одном из них говорилось, что Дженовезе «абсолютно честен; оказал содействие в раскрытии нескольких случаев взяточничества и махинаций на черном рынке, в которых были замешаны так называемые доверенные гражданские лица». Там же были, в частности, отзывы о его работе в качестве переводчика в военных судах союзных войск, когда был взят Неаполь; в действительности, эту возможность Дженовезе использовал для того, чтобы подавить всякую конкуренцию на черном рынке.

В ту пору Дикки даже не подозревал, кем же является его подследственный в действительности. Очевидно, дон Вито все-таки нажил себе врагов, пока находился в фаворе у Муссолини. Через два дня после ареста еще один агент Дикки подсунул ему трактат по проблемам преступности в США, написанный в 30-х годах; в книге была фотография Дженовезе, он фигурировал в ней как известный гангстер-убийца. Когда Дикки предъявил ему фотографию, Дженовезе не стал отрицать очевидного и проворчал: «Да, это я. Ну, и что из этого?» Он еще не знал, что всего лишь две недели назад в бруклинском суде он был признан виновным в убийстве Боччия.

Менее ретивый чиновник оставил бы все, как есть, но Дикки направил уведомление о задержании Дженовезе в вашингтонскую штаб-квартиру ФБР, просто чтобы проверить, есть ли на Дженовезе какие-либо серьезные материалы. И лишь в конце ноября он получил подтверждение, что дон Вито разыскивается по обвинению в убийстве. Тем временем в Италии была организована мощная кампания в защиту Дженовезе. Его не только не отдали под суд за махинации на черном рынке, более того — Дикки было приказано выпустить Дженовезе из военной тюрьмы; либо направить его в тюрьму для гражданских лиц, либо вовсе отпустить, взяв с него подписку о невыезде. Поскольку Дикки был полон решимости содержать Дженовезе под стражей до тех пор, пока он не получит каких-либо распоряжений из Вашингтона, следователь перевел Дженовезе в самый надежный изолятор, какой он только смог найти в Италии, и внимательно присматривал за своим пленником.

Наконец, в декабре пришла информация из Бруклина, что ордера на арест и этапирование Дженовезе выписаны и скоро будут доставлены в Италию. Однако эти документы так и не поступили, и было похоже, что никто из военной администрации союзных войск ввязываться в эту историю не хотел. От Дикки все шарахались, как от прокаженного. Он даже съездил в Рим к главе американского сектора союзной администрации, подполковнику Чарльзу Полетти, который до призыва в армию был вице-губернатором штата Нью-Йорк и работал под руководством Томаса Е. Дьюи, но тот даже не пожелал обсуждать с ним этот вопрос. Дикки попытался было привлечь к этому делу внимание бригадного генерала Вильяма О\'Дуайера, который, временно покинув свой пост окружного прокурора Бруклина, находился тогда в Италии. Безуспешно. О\'Дуайер заявил, что дело Дженовезе его совершенно «не касается». Сержант Дикки вернулся в Неаполь, и тут его начальство объявило, что оно тоже «умывает руки». «Мне сказали, — признался Дикки, — чтобы я занимался этим на свой страх и риск и делал все, что считаю нужным».

Он решил доставить Дженовезе в Соединенные Штаты и передать его в руки правосудия. Когда Дженовезе узнал об этом, он предложил Дикки, который получал армейское содержание в размере 210 долларов в месяц, дать ему 250 тысяч долларов наличными, лишь бы он «забыл» о нем.

— Послушай, ты молод, — увещевал двадцатичетырехлетнего следователя Дженовезе, — есть вещи, которых ты просто не понимаешь. Именно так все дела и делаются. Забирай деньги, тебе их хватит на всю жизнь. Всем наплевать на то, что ты делаешь. Чего ради ты надрываешься?

Зимой 1945 года, когда Дженовезе понял, что Дикки на сделку не пойдет, он резко переменил тон. Он заявил Дикки, что тот еще «пожалеет» о том, что говорит. Затем, по мере того, как Дикки заканчивал приготовления к этапированию своего пленника на борту военного транспортного судна, настроение Дженовезе опять переменилось:

— Мальчик мой, — сказал он Дикки, — ты окажешь мне такую услугу, какую я еще ни от кого не получал. Ты отвезешь меня домой, в Соединенные Штаты.

Причина столь резкого изменения его настроения была весьма простой. Поскольку предотвратить его приезд в США не удалось, «Коза ностра» предприняла новые энергичные действия. Главный свидетель обвинения, Питер ля Темпа, узнав об аресте дона Дженовезе, в целях собственной безопасности попросил заключить его под стражу. Однако это ему не помогло. Находясь в бруклинской тюрьме, ля Темпа страдал расстройством желудка и принимал болеутоляющие средства. Вечером 15 января 1945 года в своей камере ля Темпа принял лекарство, лег спать. И не проснулся. Как показало вскрытие, в его организме находилось количество яда, способное «умертвить восемь лошадей».

Каким образом попал яд в коробочку с лекарством, так и осталось тайной, однако это событие однозначно закрыло вопрос об обвинении Дженовезе. Дикки привез-таки его в Бруклин, и помощник окружного прокурора Джулиус Гельфанд почти целый год пытался найти новые доказательства его вины. В конце концов, 10 июня 1946 года ему пришлось прийти в суд и признать, что доказательств, достаточных для обвинительного заключения, он не имеет.

— Других свидетелей (помимо ля Темпы), — заявил он, — которые могли бы дать соответствующие показания, обнаружить не удалось. Они либо исчезли, либо отказались рассказать то, что они знали об этом преступлении — из боязни мести со стороны Дженовезе или других главарей преступного мира. Они прекрасно понимают, что заговорить — значит умереть.

Судья, вынеся решение о недостаточности показаний Руполо для обоснования обвинения, заявил Дженовезе:

— Я не могу предсказать решения суда присяжных, но считаю, что если бы у обвинения имелись хоть какие-нибудь другие свидетельские показания, вам бы не избежать электрического стула.

Все присутствовавшие в зале суда заметили, что Дженовезе, которого явно раздражали все формальности, оттягивавшие его освобождение, встретил слова судьи снисходительной улыбкой, а на речь прокурора Гельфанда отреагировал «нескрываемой зевотой».

(В качестве вознаграждения за предоставленную информацию, в этой ситуации совершенно бесполезную, Руполо был выпущен на свободу. Однако его предупредили, что его решение покинуть тюрьму равносильно самоубийству. «Я использую свой шанс», — отвечал Ястреб. В течение нескольких лет его жизнь была заполнена всепроникающим страхом; он жил в постоянном ожидании смерти. В конечном итоге, 27 августа 1964 года его труп, крепко связанный веревками, оторвался от бетонных болванок, привязанных к его ногам, и всплыл на поверхность залива Джамайка-Бэй в Нью-Йорке. С момента его исчезновения прошло около трех недель. На его обезображенном теле обнаружены множественные раны груди и живота, нанесенные металлическим предметом типа пешни, затылочная часть головы отсутствовала. В 1967 году перед судом по обвинению в убийстве Руполо предстали четверо членов «Коза ностры»; мотив убийства — месть за его «стукачество». Все четверо были оправданы).



Валачи встретился с Дженовезе не сразу после его освобождения из-под стражи.

— У меня самого были неприятности, — вспоминал он, — и я не хотел сразу же соваться с ними к Вито. Он только-только вернулся из Италии, разделался с этим кислым делом, и мне не хотелось, чтобы он подумал, что я воспользовался удобным случаем. Да и потом кто знал, каким он стал после стольких лет, что мы не виделись?

«Неприятности» Валачи требовали внимания вершителей правосудия «Коза ностры». Он избил другого члена организации, и из-за этого ему теперь грозил суровый «суд». Хотя это и кажется странным применительно к тому миру насилия, в котором он жил, сам Валачи объясняет это так.

У нас еще со времен мистера Маранзано было жесткое правило: ни один член мафии не мог ударить другого. Это правило наиболее строго соблюдалось в Нью-Йорке. Конечно, это в Буффало тишь да гладь, или, скажем, в других городах, где всего одна «семья» и все держатся друг за друга. В Нью-Йорке иначе. Здесь пять «семей», — а вообще-то их шесть, потому что нужно считать и Ньюарк, штат Нью-Джерси, так что мы в Нью-Йорке по головам друг у друга ходим. Я имею в виду, что члены этих «семей» относятся друг к другу весьма враждебно, и при случае всякий старается переманить к себе «шестерку» другого, перенять клиентуру его букмекерской конторы или увести его постоянного клиента-заемщика. Из этого ясно, почему у нас такие строгости по части мордобоя.

Я всегда тщательно соблюдал это правило, даже тогда, когда в 1940 году разругался с этим псом, Бобби Дойлом: я засек его, когда тот подбивал клинья к моей жене и свояченнице, рассказывал им, как я каждый вечер развлекаюсь с девочками. Было много ребят, любивших завернуть покруче, но в моем понимании все они трусы поганые. Один раз я с девчонкой сидел в баре, и тут заходит Джо Штуц, настоящая фамилия — Торторичи, с ним — ребята из команды Турка, Майка Коппола. Он и говорит моей девчонке, чтобы она мотала отсюда, а мне сказал, что Майк ждет меня на улице, в машине. Я после узнал, что Майк действительно сидел в машине, но Джо Штуцу не стоило так себя вести. Дешевый ход. Он хотел меня унизить перед этой девчонкой, поэтому я сказал: «Если Майк хочет меня видеть, он знает, где меня искать. Будь здоров».

Вот вам пример, как пытаются загнать человека в угол. Мне так хотелось съездить ему по роже, но после этого мне снова светил бы «суд», верно? А с Джо Штуцем я разобрался по-своему. На него работал один парень, Пэтси, он содержал пиццерию, которая фактически принадлежала Джо. Пэтси не был членом организации, просто он немного возомнил о себе. Я прихожу с той же самой девушкой в его заведение и спрашиваю: «Есть свободный столик?»

А он говорит: «Нет», причем довольно нахально.

Я ему: «Иди сюда». А там такое помещение, что надо спуститься на несколько ступеней вниз. Пэтси стоял на самой нижней ступеньке, и я врезал ему ногой прямо в брюхо. Он еще и на пол не успел свалиться, как провонял все кругом, и отключился. А я говорю своей девчонке: «Пойдем, пройдемся. Здесь отвратительная кухня».

На следующий день мне позвонил Джо Штуц. «Ты что, рехнулся? — спрашивает. — Ты же знаешь, что это мой парень».

— Что же, — говорю я, — тогда поучи его хорошим манерам. Научи его уважать людей. А то он вообразил, что раз ты дал ему поддержку, он может плевать на всех. У кого-то он перенял дурные привычки. Сделай одолжение, скажи ему, что ты — не единственный крутой парень в Нью-Йорке.



По его словам, происшествие, которое принудило Валачи нарушить неписаный закон, и святого могло из себя вывести. В 1945 году он продал ресторан «Аида» по той же причине, что и несколько раньше привела к продаже «Пэрэдайз»: состав населения близлежащих кварталов весьма изменился. Вскоре после этого Фрэнк Лючиано, его партнер по продаже «левых» талонов на бензин, пригласил его купить на паях ресторан «Лидо», располагавшийся в районе Касл Хилл в Бронксе. Лицензия на торговлю спиртными напитками была выписана на имя сына Лючиано, Энтони, поскольку он пока в полицейских картотеках не значился. Валачи внес свой пай в размере 15 тысяч долларов; зимой 1946 года на торжественном открытии ресторана присутствовали 250 человек. К весне ресторан приносил Валачи до 2500 долларов в неделю, и он был счастлив. «Я даже поверить в это не мог», — признался он.

Первое темное облачко на горизонте появилось тогда, когда Лючиано вдруг стал откладывать выплату прибыли, мотивировав это тем, что им якобы необходимо создать прочный запас капиталовложений. «Понимаете, — говорил мне Валачи, — я стал волноваться. Уже месяц, как идет бейсбольный сезон, а я еще не получил ни цента из прибыли». Он начал осторожно выяснять ситуацию, чтобы не обидеть Лючиано, если вдруг его подозрения окажутся беспочвенными. В один прекрасный день он встретил в Бронксе одного букмекера, который, как бы между прочим, сказал:

— Ну, Джо, у тебя отличный партнер, да и сын его — тоже. Умеют достойно проигрывать.

— А что, много они играют?

— Да. Сначала были лошадки, а теперь ведь каждый день бейсбольные матчи…

В тот вечер в разговоре со своим партнером Валачи намеренно отметил странное совпадение проигрышей Лючиано на тотализаторе и того, что он перестал получать свою часть барышей с ресторана. Лючиано с негодованием отмел это обвинение, сказав попутно, что у него есть хороший «рабби» (так в преступном мире называли адвоката на «суде»), — это на тот случай, если Валачи надумает выносить этот вопрос на «суд».

— Послушай, Фрэнк, — рявкнул в ответ Валачи, — мы с тобой давно делаем бизнес вместе, и с талонами, и со всеми другими делами, и я скажу: у нас с тобой всегда все было о\'кей. Но если я что-нибудь такое узнаю, рабби тебе больше не понадобится. Смотри, я тебя предупредил.

Как видно, это предупреждение не возымело действия. На следующий вечер Валачи заглянул в «Лидо» и увидел, как Лючиано взял из сейфа в конторе пачку долларов и сунул ее себе в карман. Валачи схватил его за руку и заорал: «Фрэнк, ты что с ума спятил?»

Лючиано яростно сопротивлялся и кричал: «Они мне очень нужны, понимаешь? Я просадил кучу денег на бейсболе. Ты не дергайся, я отыграюсь и все верну».

Когда Валачи нанес свой первый удар, у него мелькнула мысль, что Лючиано нарочно провоцирует его на драку. Но он был так взбешен, что остановиться уже не мог; справа и слева охаживал Лючиано своими кулачищами. Лючиано все же удалось вырваться, он бросился в подвал — Валачи за ним.

Вновь загнал Лючиано в угол и опять стал методично его избивать, пока тот не рухнул на пол. «Я весь перепачкался в крови, — вспоминает он, — клянусь, если бы меня не оттащил от него паренек, который пек в ресторане пиццу, я бы его точно убил».

Валачи вылил на своего бездыханного партнера ведро воды и пошел наверх привести себя в порядок. Через несколько минут появился Лючиано, один глаз у него совсем закрылся, нос был расквашен, пошатываясь, он молча прошел мимо Валачи. Дойдя до двери, обернулся и прорычал: «Подожди, гнида. Я вернусь».

Для Валачи это означало только одно: Лючиано вернется с оружием. Как и большинство членов «Коза ностры», Валачи никогда не носил с собою оружия, за исключением каких-то особых случаев, поэтому он немедленно позвонил «кое-кому» и попросил принести ему в «Лидо» пистолет. Сидел и поджидал Лючиано, размышляя над иронией судьбы и ситуации.

— Сначала во всей этой заварухе с Фрэнком правда была на моей стороне, — заметил он, — и вдруг все встало с ног на голову. Я был прав, поскольку он по-черному грабил меня. И неправ, потому что я избил его. Я нарушил закон, и если будет «суд», то обвинять будут меня.

Валачи имел все основания полагать, что Лючиано попытается убить его, поскольку по понятиям «Коза ностры» у него были на это достаточно веские причины. Однако, к его изумлению, примерно через час напряженного ожидания ему позвонил Лючиано и сказал: «Слушай, извини меня. Давай забудем об этом, как будто ничего не случилось».

Сделав вид, что он согласен с предложением Фрэнка, Валачи, тем не менее, заподозрил неладное:

— Я подумал, что самым лучшим выходом было бы простить и забыть, но вдруг у Фрэнка что-то другое на уме? Если я об этом никому не скажу, а он расскажет, то я вообще влип. Поэтому я решил: рисковать не буду. Если Фрэнк собирается меня надуть, то мы еще посмотрим, кто кого.

Поэтому Валачи решил соблюсти протокол и позвонил своему «лейтенанту», Тони Бендеру. «Тони, — сказал он, — мне нужно повидать тебя. Я только что уделал Фрэнка Лючиано». В тот же вечер Бендер созвал совещание в Гринвич-виллидж, в клубе «Саванна», которым, по словам Валачи, он владел совместно с Вито Дженовезе. Валачи доложил, что произошло, помянув и предложение Лючиано забыть о драке. «О\'кей, — ответил Бендер, — пусть оно все так и будет. Я ничего никому говорить не стану, но если кто-нибудь мне позвонит насчет Фрэнка, то я скажу: а-а, я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Мне Джо обо всем рассказал».

Через несколько дней Валачи убедился, что он правильно разгадал двуличную тактику Лючиано. Ему позвонил Бендер: «Слушай, тебя вызывают на ковер. Будет «суд»: Фрэнк рассказал, как ты избил его. Собираемся у Дьюка. Я скажу, когда». Валачи чувствовал себя крайне неуютно оттого, что на «суде» ему придется полагаться только на Тони Бендера. Однако молодой и подающий надежды мафиози по имени Винсент Мауро, кого в свое время сам Валачи рекомендовал в «Коза ностру», сумел рассеять его сомнения. К этому времени Мауро ходил в любимчиках у Бендера, и он сказал Валачи, что коварный «лейтенант», по крайней мере в данном случае, ведет себя «честно».

— Тебе повезло, — сказал ему Мауро, — потому что Фрэнка Лючиано недолюбливают. И чего ты с ним связался?

— Сам не знаю, — ответил Валачи и подумал: «Ну вот, весь наш синдикат летит к черту. Кто мог предполагать, что один член «семьи» станет обкрадывать другого, как это сделал Фрэнк».

Несмотря на то, что он основательно «залетел», как он выразился, Валачи все же надеялся, что кража Лючиано в значительной степени смягчит его собственную вину в рукоприкладстве. Но тут ситуацию осложнило новое и опасное обстоятельство. Несколько раз «суд» откладывался из-за болезни «лейтенанта» Джозефа (Джо Статена) Риккобоно, которому подчинялся Фрэнк. Лючиано относился к клану Винсента Мангано, где заместителем главы семейства был свирепый Альберт Анастазия. Стало известно, что вместо Риккобоно на «суд» явится именно он.

Эта новость, мягко говоря, расстроила Валачи. В беспощадном мире «Коза ностры» Анастазия был известен своей уникальной жестокостью. Он жил в особняке, обнесенном высоким забором, в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, с прекрасным видом на реку Гудзон. Помимо других преступных «интересов», он единовластно правил прибрежными районами Бруклина и, по данным полиции, лично совершил или организовал огромное количество убийств с применением огнестрельного и холодного оружия или удавок. К тому же, как считал Валачи, Анастазия был столь же жесток, сколь и непредсказуем.

— Вот тогда-то я и задергался, — признался он мне, — но кто меня за это осудит? Все знали, что Анастазия просто бешеный. Он понимал только одно: убивать, убивать, убивать. Если к нему кто-нибудь обращался с жалобой на обидчика, он говорил: «Мочить, мочить!» Предсказать его поведение на «суде» было просто невозможно.

(Валачи привел несколько примеров того, как действовал Анастазия. Одним из самых жестоких преступлений, которое в течение многих лет не удавалось раскрыть местной полиции, было одно довольно известное убийство, тем более дикое, поскольку Анастазия не извлек из него никакой личной выгоды. Истина стала известна только после того, как Валачи стал давать свои показания. В 1952 году молодой житель Бруклина по имени Арнольд Шустер по дороге домой обратил внимание на человека, лицо которого показалось ему знакомым: он видел его на полицейском плакате с надписью «Внимание, розыск!» Это был Вилли Саттон, легендарный потрошитель банковских сейфов, значившийся в розыске по всей территории страны. Шустер сообщил об этом полиции, и Саттон был арестован. В итоге Шустер немного покрасовался в лучах славы, но 8 марта 1952 года был застрелен на улице неустановленным лицом. Полиция терялась в догадках, поскольку Саттон всегда был одиночкой и прочных связей с преступным миром не поддерживал. По версии Валачи, однажды Анастазия смотрел программу телевизионных новостей, в которой показали интервью с Шустером. Он чуть не задохнулся от ярости. «Терпеть не могу стукачей, — сказал он одному из своих подручных, — надо его замочить». Чтобы замести следы, впоследствии Анастазия убрал и самого убийцу Шустера, некоего Фредерико Тенуто. В ту пору Тенуто разыскивался ФБР как бежавший из тюрьмы заключенный. Его тело так и не обнаружили).

Когда Валачи приехал в ресторан Дьюка, у него немного поднялось настроение: ему сказали, что наверху находится сам Вито Дженовезе. Он как будто даже забыл об Анастазия. Об этом напомнил ему Тони Бендер, вводя его в комнату, где должен был вершиться «суд»:

— Ради Бога, помни, — зашептал ему Бендер, — когда Альберт будет говорить, помалкивай. Ты же знаешь его, прикуси свой язык.

За столом «суда» уже сидели Лючиано, Анастазия, его «лейтенант» Энтони (Чистильщик Чарли) Зангарра; Бендер и Валачи сели рядом. Анастазия сразу же взял бразды правления в свои руки и, как вспоминает Валачи, с самого начала «попер» на него.

— Какого хрена тебе надо? — заорал он. — Ты уже двадцать лет в нашей конторе. Тебе нет прощения.

Увидев, что его самые худшие предчувствия начинают сбываться, Валачи попробовал было защищаться:

— Альберт, я…

— Заткнись. Я уже сказал, что ты не мальчик в наших делах. Закон есть закон. И не тебе его нарушать. Ты знаешь, что из-за твоей дури могла начаться война между «семьями».

— Но, Альберт, это парень дурил меня, как хотел. Зажал около 18 тысяч.

— А я тебе про то и толкую, — рявкнул Анастазия, — начал ты за здравие, а кончил за упокой.

Лючиано улучил момент, чтобы хоть как-то защититься, Анастазия резко повернулся в его сторону:

— Я хочу знать, в каком состоянии сейчас твой кабак.

— В плохом, — ответил Лючиано.

— А почему?

Лючиано замешкался с ответом, и Анастазия не дал ему времени на раздумья:

— О\'кей, я уже поинтересовался этим делом и знаю, что там происходит. Тебе повезло, что Джо просто накостылял тебе. Ну ладно, хватит. Давайте короче. Вы больше на паях работать не будете. Я решил, что кабак отходит к Джо. Сколько ты в него вложил, Фрэнк?

— Пятнадцать тысяч.

— Альберт, — заговорил Валачи, — я не хочу платить ему 15 тысяч долларов, он и так прикарманил солидную сумму.

— Это понятно, — отмахнулся Анастазия. — Никто ведь не говорит, что ты должен ему столько платить. Ты мне даешь 3500 долларов и кабак твой.

Лючиано начал было протестовать, но Анастазия резко оборвал его:

— Фрэнк, я свое слово сказал. Или ты берешь, что тебе дают, или вообще ни хрена не получишь.

Вдохновленный таким оборотом дела, Валачи решил закрепить свою победу:

— Альберт, а как насчет лицензии? Она выписана на его сына. Без лицензии на выпивку кабак — не кабак.

— Да, я об этом позабыл. Хорошо, что ты напомнил. С этих пор, Фрэнк, ты будешь следить за тем, чтобы твоего сына вдруг не лишили лицензии. Пока стоит ресторан, должна быть лицензия. И до тех пор, пока Джо в ней нуждается, она у него должна быть. Запомни, что я сказал. Если что-то будет не так, ответишь.

Анастазия встал из-за стола, поникший Лючиано спросил у Валачи:

— Когда я получу деньги?

— Сначала я разберусь со счетами; если что-то после этого останется, получишь сразу же. Если нет, то придется подождать. И не лезь больше ко мне. Как только ты открываешь свою пасть, мне снова хочется тебе вклеить.

Затем Валачи поднялся наверх, чтобы поговорить с Вито Дженовезе, которого он не видел уже около десяти лет. Они приветствовали друг друга нарочито по-дружески, пожали друг другу руки, Валачи произнес:

— Привет, босс. Рад тебя видеть. Отлично выглядишь.

— И отлично себя чувствую. Как поживают Милдред с малышом?

— Отлично, лучше некуда.

— А ты?

— Да вот, только что с «суда».

— Я знаю. Ну, и как?

— Прекрасно. Все решили, как надо.

— Тебе деньги нужны?

— Ресторан, конечно, сейчас не в лучшем виде. Этот пес упер где-то 18–20 тысяч. Не знаю, может, наличные мне и понадобятся.

Дженовезе повернулся к одному из своих людей, находившихся в комнате, Сальваторе (Сэлли Муру) Моретти, и приказал:

— Ты слышал, что он сказал. Дашь ему столько, сколько попросит.

Это необычное предложение финансовой поддержки явилось одним из проявлений его широкомасштабных усилий по привлечению на свою сторону «солдат» своей бывшей «семьи». Однако он не предпринимал никаких конкретных шагов, чтобы сместить Фрэнка Костелло с поста действующего главы семейства. Над верхушкой мафии все еще маячила туманная тень Счастливчика Чарли Лючиано [21], который пока официально не покидал своего поста. К этому времени, будучи депортирован в Италию, Лючиано вдруг объявился в Гаване, причем его итальянский паспорт и кубинская виза были в полном порядке. Пока Лючиано был в Италии — одно дело. А Лючиано на Кубе — совсем другое, и череда главарей «Коза ностры» потянулась с материка на Кубу, чтобы лично обнять любимого шефа. Насколько удалось бы Лючиано восстановить контроль над мафией из своей новой штаб-квартиры, сказать трудно, однако он бросил все силы на то, чтобы закрепиться на кубинском плацдарме, он вложил в нужные руки столько денег, что лишь под угрозой Вашингтона прекратить государственные поставки медикаментов на Кубу, Гавана неохотно согласилась отправить его обратно в Италию.

Но даже после того, как Счастливчик Чарли высказался в пользу Дженовезе, дону Вито пришлось столкнуться с определенными трудностями, в основном из-за своего долгого отсутствия в Штатах. Хотя Костелло и нельзя было назвать сильным главой «семьи», большинство из его «лейтенантов», да и другие главари «Коза ностры» относились к нему с большим уважением, в первую очередь из-за его признанных талантов в бизнесе. И хотя для своих «солдат» он был почти недоступен, он укреплял свою власть не только советами по размещению капиталов верхушки преступного мира, но тем, что давал возможность некоторым ключевым фигурам мафии участвовать в его предприятиях.

Поэтому на первых порах в случае столкновения в своей «семье» Дженовезе мог рассчитывать только на две «команды» из шести: одну под водительством Тони Бендера, и вторую — Микеле (Майка) Миранда. Внешне он вполне сохранял присутствие духа. А в своем кругу, по словам Валачи, он рвал и метал по поводу ситуации, в которой оказался. Валачи вспомнил об одной встрече, на которой ему довелось присутствовать, — Дженовезе напустился на Бендера:

— Ты даешь возможность этим парням делать все, что им заблагорассудится.

— Но ты же сам велел мне не рыпаться, — ответил Бендер.

— Но я не говорил, чтобы ты позволил им совсем себя закопать.



— Было совершенно ясно, — заметил Валачи, — что рано или поздно будет большая свара. Вито что-то замышлял. Нам оставалось только ждать, когда он сделает первый ход.

За исключением этого обстоятельства, это было относительно спокойное время для Валачи. Дела в ресторане «Лидо» шли хорошо, его лошади побеждали на скачках, работала фабрика по пошиву одежды, стабильный доход приносила его ссудная касса. После «суда» у них с Тони установилось некое подобие перемирия. Валачи вошел в долю с Бендером и Винсенте» Мауро: они организовали весьма доходное предприятие по установке и эксплуатации торговых автоматов под названием «Мидтаун вендинг инкорпорейтед».

— Это была затея Тони, — объяснил Валачи, — он хотел, чтобы мы работали на паях. Это все потому, что я знал толк в технике и умел удачно размещать автоматы, я имею в виду, определять точки их установки. В общем, я принял это предложение, ведь со временем старые обиды забываются, верно?

Конец сороковых годов был ознаменован серьезными изменениями в образе жизни Валачи. Женившись, он проживал в разных квартирах в Бронксе. Теперь он заимел фешенебельное жилье в пригороде, как и другие «авторитеты». По примеру своих коллег, в новой обстановке он никогда не позволял себе ничего такого, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к преступному миру. Когда Дженовезе узнал о его намерениях перебраться на новое место, он отвел Валачи в сторонку и дал ему дельный совет: «Здесь — не то, что в городе. Сделай так, чтобы понравиться соседям. Не связывайся со всяким быдлом (он имел в виду рядовых, законопослушных граждан). Давай деньги на организацию бойскаутов, вообще на всякие благотворительные дела. Старайся ходить в церковь. И не путайся с местными девками».

Инициатором переезда была его жена, Милдред.



Примерно в 1950 году Милдред заявила, что нам необходимо заиметь собственный дом. Однажды она позвонила мне и сказала, что присмотрела один дом в Йонкерсе, штат Нью-Йорк. И она просила, чтобы я его тоже посмотрел. Я сказал, что раз он ей понравился, то я перечить не буду. Дом стоил 28 тысяч долларов, и я дал ей пять тысяч на первый взнос.

К этому времени мой сын окончил школу, причем одну из лучших в Нью-Йорке — Маунт Сент Мишель. Если я правильно помню, мы платили за него 1600–1800 долларов в год. Это был интернат, поэтому домой он приезжал только на выходные: мы не хотели, чтобы он болтался по улицам Бронкса.

Когда сын окончил школу, я спросил, не хочет ли он продолжить образование. Он отказался — ему хотелось работать. Он стал учиться на механика, но дело у него не пошло. Поэтому я сам нашел ему хорошую работу. Не стану говорить, какую именно, скажу, что этим делом можно заниматься всю жизнь. Насколько я знаю, у него там все в полном порядке. Сын довольно рано женился, и я в Йонкерсе сделал надстройку из трех комнат для его семьи.

Эти три комнаты обошлись мне в 10 тысяч долларов. Еще две тысячи пошли на установку навеса, да и на самом участке было много работы. Владелец дома поймет, что я имею в виду. В приличную сумму мне обошелся забор, да еще посадка деревьев и прочее, да плюс еще бетонированный подъезд к дому, чтобы не месить грязь по грунтовой дороге. Покрасил весь дом, снаружи и внутри, — краску покупал самую лучшую. Я очень много делал по дому, то есть когда мог себе это позволить: все время приходилось заниматься то одним бизнесом, то другим. Всего дом мне обошелся тысяч в сорок долларов. Но он того стоил: это был прекрасный дом. Мы жили по адресу Шони авеню, 45. Что касается соседей, то я всегда вел себя по-джентльменски. Естественно, пока я занимался своими делами, они спрашивали Милдред, как я зарабатываю себе на жизнь. Милдред говорила, что у меня есть «Лидо», и они думали, что я просто владелец ресторана. Время от времени туда заходили мои соседи и все они очень хвалили нашу кухню. Место было совершенно спокойное. В ресторан могла зайти девушка; понимаете, одна, без парня, и если к ней кто-нибудь начинал приставать, он тут же проверял своей задницей прочность тротуара.

Размышляя об этих днях, я могу сказать только одно. Я счастлив, что мне удалось воспитать моего сына в полном неведении относительно моих дел, что он не стал жить моей жизнью.



Несмотря на внешнее спокойствие, в карьере Валачи скоро должен был начаться самый бурный период с того времени, когда Кастелламмарская война расколола «Коза ностру» на части. «Неприятности» начались не только с того момента, когда Дженовезе, наконец, высказал свои претензии на пост главы «семьи»; казалось, само его присутствие накаляло атмосферу настолько, что кругом сыпались искры.

— Времена для нас наступили плохие. Все слегка нервничали. Я чувствовал, что в любой момент меня могут продырявить. Возвращался домой поздно ночью, кругом тихо, и иногда я останавливался перед входной дверью, замирал и ждал выстрела. Я никогда не брал с собой ключи от дома, потому что вечно их терял. И те несколько минут, пока Милдред шла к дверям, чтобы открыть мне, казались часами. Но должен сказать, что иногда мне было все равно, я стоял у дверей совершенно спокойно. Ну, что я мог с этим поделать?

Глава 10

Одним из наиболее могущественных людей в «семье» Лючиано, который оказывал поддержку Фрэнку Костелло, был Вильям Моретти, он же Вилли Мур. Костелло и Моретти родились в соседних кварталах восточной части Гарлема и все эти годы поддерживали друг с другом близкие отношения. В тридцатые годы Моретти, став «лейтенантом», уехал из Нью-Йорка и устроил себе штаб-квартиру в северной части Нью-Джерси. Оттуда он руководил целым рядом дел, которые выросли из первоначального успеха Моретти в качестве незаконного торговца спиртным и короля «лотереи». «У Вилли было много людей, — рассказывает Валачи, — где-то пятьдесят-шестьдесят человек в Джерси, которых можно было найти по всему штату. Имелся у него кое-кто и в Нью-Йорке, но настоящим оплотом был Джерси. Большинство людей Моретти считалось членами его команды, но не все (слишком уж разветвленным был его бизнес). Так или иначе, все они работали с Вилли. Моретти как бы ни от кого не зависел. У него была своя небольшая армия. В нашей среде это служило способом самоутверждения. Такой уж у нас был образ мысли».

У Моретти, однако, имелась одна личная проблема, которая стала постепенно вызывать озабоченность у его коллег в руководстве «Коза ностры». Вилли страдал запущенной формой сифилиса, как Аль Капоне, причем болезнь уже начала поражать его мозг. Сифилис еще не полностью сломил Моретти, временами он сохранял полную ясность мысли. Но случались периоды, когда Вилли начинал болтать, как сумасшедший о том, о чем следовало держать язык за зубами. Во время таких приступов Костелло помещал его под медицинское наблюдение. Из-за рыщущего поблизости Дженовезе Фрэнк нуждался в поддержке Моретти, хотя бы символической. Эта опека Моретти достигла своего апофеоза во время слушаний о преступности, которые проводились сенатором Эстесом Кефаувером. Вызванный в суд Моретти был в неважной форме, и Костелло переправил его в сопровождении врача и санитара через сеть «Коза ностры» на западное побережье. И лишь после того, как Фрэнк убедился, что приступ позади, он позволил Моретти вернуться и отвечать на вопросы. И хотя Вилли не сказал ничего особенного, что могло бы нанести вред, он был на грани этого, когда давал свои несвязные показания у свидетельского барьера. Ситуация стала еще более серьезной во время его последующего выступления перед большим судом присяжных Нью-Джерси. Все это усугублялось возрастающей болтливостью Вилли с репортерами, так как Моретти, по-видимому, получал большое удовольствие от проявляемого к нему внимания и появившейся возможности повспоминать о «старых денечках».

Это, если верить Валачи, было хитроумно использовано Дженовезе, чтобы свалить Костелло.



Вито — настоящая лиса. Он не торопится. Он хочет, чтобы все было законно. Сначала Вито заговаривает об этом с нами, то есть командой Тони Бендера, своим ближайшим окружением. Делается это в расчете на то, что мы начнем обсуждать его идею, она будет распространяться все шире и заставит призадуматься других членов. Вито говорит, что Фрэнк Костелло во многом прав, но совершает ошибку, защищая Моретти. Еще Дженовезе говорит, что ему очень жаль Вилли. Ведь, в сущности, он ни в чем не виноват, просто у него «поехала крыша». Но если Моретти позволить болтать и дальше, он может всех нас крупно подставить.

Вот так Вито агитирует за убийство Моретти, и Фрэнк Костелло выглядит во всем этом деле далеко не лучшим образом. Как-то раз Вито встречается с нами в центре города и говорит: «Мужчины мы или трусливые крысы?» Потом начинает подводить к тому, что с Моретти не все в порядке, и его нужно убрать. «Вилли спятил, что ж жизнь есть жизнь, — говорит он, — и если завтра со мной случиться что-нибудь подобное, меня тоже нужно будет убрать. Я бы сам этого хотел, чтобы не нанести вреда нашему делу». После того, как семя посеяно, оно, естественно, прорастает. И вот на общем совете всех боссов было решено, что Вито прав.



Вопрос о том, кому поручить убийство Моретти, оставался открытым — конкретно никто из членов «Коза ностры» не получил такого задания. «Они не торопились, — объясняет Валачи, — прошла неделя, потом еще одна, а боссы так и не позаботились об этом деле. В общем, было решено, что у кого появится более или менее подходящая возможность, тот и уберет Вилли».

Случилось так, что эта возможность появилась у Джона Робилотто (Джонни Робертса), бывшего партнера Валачи по ссудному бизнесу, и работавшего теперь с Альбертом Анастазия. У Робилотто и «пары других ребят», как сообщает Валачи, была назначена встреча с Моретти в Нью-Джерси. «Встреча была не в ресторане Дьюка, — рассказывает Валачи, — а примерно на расстоянии семи домов в сторону от него, в том же квартале. Я забыл, как называлась эта забегаловка. На встрече с Джонни и другими ребятами Вилли получил свое».

Валачи узнал обо всем этом по радио. Он проспал, по своему обыкновению, до обеда, а потом отправился в «Лидо». Валачи искал новую официантку. По пути он зашел к одной девушке, чтобы спросить, не нужна ли ей работа. Она сказала, что уже нашла себе место, и Валачи собрался было уходить, когда услышал по радио сообщение об убийстве. Он сразу же вернулся и решил пока не покидать свою квартиру. «Если даже о Вилли все было условлено заранее, — вспоминает Валачи, — осторожность не мешала. Вилли все очень любили, и именно поэтому Вито потратил столько времени, чтобы протолкнуть свою идею старикам. Так что не было полной уверенности, что не начнется какая-нибудь заваруха».

Он попытался связаться с Тони Бендером, чтобы прояснить ситуацию. Ему это не удалось, и он оставался дома почти до полуночи, пока не дозвонился до своего «лейтенанта». «Можно ли появляться на людях?» — спросил Валачи.

«Беспокоиться не о чем, — ответил Бендер, — занимайся своими делами, как обычно». Когда Валачи добрался до ресторана, он узнал, что там его уже поджидает Робилотто.



Он попросил официанта передать мне, что пришел отпраздновать одно событие. С этим все было понятно. Джонни знал, что Вилли Моретти и я не очень-то ладили. И вот почему. Вилли выручил меня однажды с «лотереей», но в общем-то это было его долгом. Я бы заложил Моретти, поступи он иначе. Но мне было ясно, что когда мне пришлось скрываться после расправы с Маранзано, именно Вилли и его дружок Чиро Терранова имели в виду избавиться от меня. Обо всем этом я рассказывал Джонни.

Началось крупное расследование. В газетах писали, что кто-то опознал Джонни Робертса. Кроме того, в кабаке, где все это случилось, нашли пару каких-то шляп, и легавые пытались найти тех, кто их там забыл. Вскоре я узнал, что Джонни взяли. Потом мне позвонил этот детектив из Бронкса, из участка на Двести четвертой, и спросил, не могу ли я его навестить, потому что меня желают видеть два сыскаря из Джерси. «Конечно, — ответил я, — почему бы нет?»

Приезжаю, и они первым делом меня спрашивают, где я был такого-то числа (даты сейчас не помню, но это был день, когда застрелили Вилли). Я им отвечаю. Потом они показывают мне фотографию Джонни Робертса и одного из его парней, спрашивают, знаю ли я их.

Они начинают ржать, когда слышат «нет».

— Да ладно, — говорят, — нам известно, что ты знаком с Джонни.

— Вот что, — заявляю я, — вы задали вопрос. Я ответил. Что вы еще хотите знать?

— Мы хотим, чтобы ты прокатился с нами до Джерси.

— Это что, — спрашиваю, — арест?

— Нет, — отвечают они, — мы просто не прочь с тобой еще побеседовать.

— В Джерси я не поеду, — говорю я, — а если вы хотите меня туда увезти, то вам придется связаться с моим адвокатом.

Я объяснил этим ребятам, что прибыл единственно из уважения к этому бронксовскому детективу и что с меня довольно. Они заявляют, что, возможно, я им еще понадоблюсь. «Пожалуйста, — говорю, — вы знаете, как меня найти». Больше я этих парней не видел.